Улыбнись мне, пожалуйста

Лань Сичэнь никогда не видел его улыбки. Не видел дрожащих ресниц и небольших, но таких важных для него морщинок у глаз, ямочек у щёк — ничего он не видел, будто был слеп каждую секунду своей жизни, только и слышал трель от сяо в руках Цзян Чэна, молясь о секундной доброй улыбке и блеске в глазах, от мысли о которых хотелось не то что стонать — кричать на весь Гусу. Казалось, только как начинала набирать обороты кампания против ордена Цишань Вэнь, Лань Хуань впервые увидел этого человека в новом, абсолютно искривлённом и жаждущем мести облике — а ведь он видел его не таким. Не ласковым, но отзывчивым, не тихим, но спокойным — от одного понимания, что когда-нибудь они будут работать бок о бок вместе на славу великих орденов кидало в дрожь, а теперь только и слышно было, что тихий отголосок где-то в области сердца именно того Цзян Чэна, что бросался за Вэй Усяня куда угодно, хоть в очередной ад пепельных остатков; который бежал, веселясь, по Пристани Лотоса с широкой и, как казалось в своей фантазии Лань Сичэню, такой мягкой улыбкой. От того Цзян Чэна только и осталось, что горстка пепла от воспоминаний, когда тот только учился в Гусу вместе с Усянем. Горстка несбыточных надежд на дне души Сичэня. Он помнит, как увидел его впервые после сожжения Пристани Лотосов, растерянного и забитого, но готового на любые меры и какие угодно маски ради того, чтобы показать — от ордена Юньмэн Цзян хоть и почти ничего не осталось, но вот именно это «почти ничего» будет ещё греметь долго в уши всем заклинателям. В то же время Лань Сичэню только и хотелось, что затянуть этого ослепшего от жажды мести и забитого от своей ничтожности в сравнении с кланом Вэнь воробушка в свои объятия и ещё долго не выпускать. Ведь кто, как не Сичэнь, мог бы ему помочь? Тогда ещё не показался Усянь, тоже новый и поразительно тёмный во всех смыслах этого слова, а другим было абсолютно плевать — лишь бы их ордена остались целы. И Лань Хуань понимал, понимал абсолютно всех их: и растерянного Цзян Чэна, готового кидаться на рожон от любого косого слова в сторону почти что погибшего ордена и семьи, и безудержных от предчувствий орденов, что так пытались сбежать от любых потерь, даже не понимая пока что — от них не убежишь и даже не скроешся. Когда-то в промежутке раскрытия кампании ему всё-таки удалось обнять дрожащего от боли Цзян Чэна, когда тот, явно от кошмара, проснулся посреди ночи и сдавленно закричал в холодном поту. Лань Сичэня никогда не подводила память на детали, а он помнит, как теперь уже Глава ордена Юньмэн Цзян жался к нему, хватая в припадке за верхние одежды и как пытался одним глотком выпить приготовленный чай — хоть на секунду заглушить недостаток внутреннего тепла теплом извне. Даже тогда у главы Гусу Лань под ребром сводило от желания помочь, но Сичэнь ничем не мог помочь, только как прижимать к себе этого беззащитного воробушка сильнее и сжимать веки — не хотелось ощущать слёз на глазах от слова совсем, да и его же орден не очень одобрял — как Усянь поговаривал — сопли. После возвращения Вэй Ина стало немного легче — воробушек немного окреп в силах и уже пытался взлетать на подлеченном крыле. А насколько легче стало самому Лань Сичэню — тот почти что готов был на руках Усяня носить от чувства благодарности. Потом было свержение клана Вэнь, от которого должно было бы наступить блаженное спокойствие, если бы не попытка повторить судьбу клана Цишань другим орденом. Тогда у Цзян Чэна окончательно сломались тормоза и он отчаянно всеми возможными словами уговаривал Вэй Усяня перестать покрывать остатки падшего клана, пытаясь спасти того от гибели — а у Лань Сичэня болело сердце от тревоги уже за троих, кроме этого страдал ещё и брат Ванцзи, к чувствам которого равнодушным остаться Сиченю, как любящему брату, было просто непозволительно. Раз за разом, кусочек за кусочком, от тихих слёз до громких завываний на Цзян Чэна, а вслед и на Лань Сичэня валились сильнейшей лавиной переживания и проблемы, от которых оставались шрамы не на теле, но на душе. Сказать, что было больно обоим — не сказать ничего, но долг и статус не позволяли не то, что показывать — даже признаваться самому себе в слабости. И Лань Сичэнь ждал. Ждал именно той, такой нужной ему, улыбки, что мерещилась и наяву, и в снах: не искалеченной от струящихся слёз, не надменной, за которой пытались скрыть свои слабости и ту самую боль, от которой глубоко в лёгких отдавало горящими органами, а именно ту, немного смущённую и настоящую улыбку, с маленькими морщинками у глаз. Признаться честно, ждать было невыносимо больно. По тем случайным и не очень встречам с Цзян Чэном Лань Сичэню было ясно только одно — у того раны кровоточат на сердце, а закрыть некому. Когда глава ордена Гусу Лань не выдержал и спросил о самочувствии Цзян Чэна, тот не на шутку испуганно спросил: «Я же не говорил, что мне плохо, как вы…» И Лань Хуань чуть не отшутился в своей манере: «Ангелам слов не надо, Цзян Чэн, милый», — но вовремя сдержался и сказал, что у того лицо бледное, да под глазами будто буря собирается, что было, между прочим, чистой правдой. Ведь недоговаривание не считается враньём? После Пристани Лотоса ушёл в небытие и Вэй Усянь, от которого почти что ничего — или ничего от слова совсем — не осталось, от чего, хоть Цзян Чэн и не признавал, стало совсем скверно. Вэй Ин оставался если не человеком, что поддерживает, то живым напоминанием о живших на этом свете родителях. Тогда-то и умер душевно и Ванцзи, плач которого было слышно даже Лань Сичэню, отчего тот беспокоился не на шутку: кажется, брат действительно влюбился и явно был не готов отпустить. И что самое страшное, тогда оказалось, что Лань Хуань был слеп на оба глаза и не видел, что сам одинок до мозга костей. Одинок отчаянно и безутешно — он всем пытался помочь, но помочь ему самому, убитому от горя близких людей и немного охрипшего от криков по ночам, было некому. Руки окончательно опускались ровно до того момента, как глаза не заметили лежащее одиноко на столе перо. Лань Сичэнь редко кого приглашал в облачные глубины не по делам ордена, так что такой странный порыв беспамятства от желания свидеться с Цзян Чэном после стольких лет мучений и работ над договорами пьянил. Пьянил сильно и безудержно, поэтому только заприметив перо, Лань Хуань тут же бросился строчить письмо с просьбой приехать по делам, если не сильно потревожит главу ордена Цзян. По каким, правда, он не сказал, и говорить не собирался — сообразит на ходу, время будет для этого в пару-тройку дней. Он явно не ожидал такого быстрого ответа от Цзян Чэна и, что даже ещё страннее, не ожидал предложения приехать вместе с братом Ванцзи в Пристань Лотоса и решить дела там, поскольку главе ордена Цзян нездоровится. Сказать, что Лань Сичэнь был счастлив ответить, что в скором времени прибудет — не сказать ничего, оставалось только получить согласие брата, который, то ли к счастью, то ли к сожалению, отказался. Лань Сичэню даже в какой-то момент показалось, что тот о чём-то догадывается. О чём, правда, сам себе не хотел признаваться, хотя понимал, что влюбился по уши в этого видимого ему воробушка, от крыльев которого веяло злостью и от ранимости которого веяло изнутри. Лань Хуань ощущал себя каким-то слишком особенным, раз другие не замечали под корой колючего человека скрывается мягкий…воробушек. Другого сравнения Лань Хуань почему-то не мог отчаянно придумать, смеясь от каждого представления Цзян Чэна в виде маленькой птички. Уже через два дня он сидел, как ни в чём не бывало, в покоях самого главы ордена Цзян и мирно пил чай из фарфоровой чашки. — Так по каким делам уважаемый Глава ордена Гусу Лань пытался созвать нас к себе в орден? — бросил Цзян Чэн, наливая по второму кругу чай. Лань Сичэнь лишь благодарно кивнул и улыбнулся в ответ: — По бытовым, Глава ордена Юньмэн Цзян. Случилась забавная ситуация в ордене…можно сказать, даже конфуз. В один день ученики просто-напросто отказались есть приготовленное в ордене. — Сичэнь посмеивается, понимая, что действительно говорит правду, просто в тот момент почти что бунта учеников он не задумался об ордене Юньмэн. — Я хотел обратиться к вам в следующем письме с просьбой одолжить ордену Гусу Лань некоторые рецепты из ордена Цзян и с предложением наладить поставку корней лотосов в наш орден для приготовления этих самых блюд. Цзян Чэн удивлённо поднял брови и застыл на месте и, чуть не перелив чай, вовремя себя отдёрнул. — Забавная причина. Только вот не пойму, почему вы так хотели свидеться: такие дела решаются вполне успешно отдалённо. Лань Сичэнь медлил с ответом, напустив вежливую и непроницаемую улыбку на лицо, уже напрямую смотря на реакцию главы ордена Цзян. В глазах — кромешная тьма, по широким плечам (даже немного непривычно) раскиданы длинные волосы, по вискам лишь их сжимают по две сплетённые косы — племянник Цзинь Лин постарался? Бёдра узкие, поясницу пережимает широкий пояс, завязанный сзади на две ленты, Лань Хуань ловит себя на желании приобнять за эту талию Цзян Чэна и отпивает немного чая, придерживая блюдце. — Мы слишком давно не виделись, Глава ордена Цзян. — улыбка на белом от недосыпа лице никнет. — После Аннигиляции солнца ни разу не было обычного дружеского визита, что меня, как доброжелательного человека, а не как Главу ордена, удручает. Сказать, что Цзян Чэн растерялся — не сказать, но что удивился знатно — точно: — Признаться честно…— секунду медлит. — Я никогда даже не задумывался о том, что вы, Лань Сичэнь, под напускным лицом прячете ещё одну личность. Прискорбно, что не задумывался. — Цзян Чэн привычно хмурит брови и морщит нос от противоречивых чувств. — Глава ордена Цзян, а что ты прячешь под маской злости и раздражения? Воробушка? — улыбается Сичэнь, немного посмеиваясь. — А теперь давай начистоту, Цзян Чэн. Мы уже достаточно давно знакомы, так что думаю, что ты не будешь против, если я перейду на ты. — секундное ожидание кивка в ответ. — Так вот, когда ты в последний раз улыбался, Цзян Чэн? Кажется, этого вопроса глава ордена Цзян ожидал меньше всего — этот человек, Лань Хуань, за эти пару дней уже удивил не раз, и даже не два. — Не помню. — украдкой бросает взгляд в сторону Сичэня и даже немного пугается, натыкаясь на ответный, такой же проникновенный и добрый — как и всегда — взгляд. — Улыбнись мне, пожалуйста. Хоть раз в жизни, Цзян Чэн. Потому что ждать уже невыносимо.