Улыбнись мне, пожалуйста

Пустота в море разнообразия чаще всего — самая значимая вещь. Там, где ступал заклинатель, его уже нет, но есть отпечаток на земле; где была жизнь человека, осталась лишь память; где было бездействие — та самая ложная пустота — остались последствия. Получается, что бездействие — действие, память — человек, а отпечаток в земле — ступня. Так? Бессмыслица какая-то. Цзян Чэн всегда пытался посмотреть на вещи под другим углом. Хотя даже не так: он вынуждал себя смотреть на них абсолютно другим, чёрствым и даже немного ледяным взглядом, как напутствовал время от времени отец: «Сын, ничто так не рушит изнутри человека, как одиночество и осознание, что твои стереотипы ложные. И если первого часто не избежать, то второго нужно опасаться и рушить стереотипы на корню: попытайся критически посмотреть на вещи. Ведь там, где чего-то нет, может оказаться, что что-то есть.» Цзян Чэна уже слишком давно интересовало, о чём именно тогда говорил Цзян Фэнмянь; и из-за чего тому пришлось смотреть вот так, из-под лоба, косо, почти на каждое явление: от правил до музыки, от общественной морали до её противоречий. И он находил. Находил те самые утверждения, близкие именно ему по духу, что позволяли понимать, кажется, самое важное на пути ученичества — мудрость старых писаний и наследия культуры. Таким образом в его голове всплывала дном лодки к верху картина мира, который создал он сам. «Тишина — лучшая музыка» «Под коллективным решением прячется решение умного за словами громкого» «Бездействие — то самое действие» Только вот покоя не приходило и, кажется, приходить не собиралось: каждую ночь засыпать с болью если не в руке или ноге, то в мозгах явно было не показателем спокойной жизни; Цзян Чэну приходилось скрывать за ширмой ярлыков и стереотипов, прятать свою кривую, с торчащими из кровавого месива костьми, душонку, в какие-то моменты замечая ободранную кожу и покусанные до крови губы. Он часто думал, почему так сложилась его жизнь: почему под покровом ночи и в объятиях снов так спокойно и даже немного приятно?; Почему, каждый раз просыпясь, он хочет только уснуть обратно и больше никогда и ни за что не вернуться в этот мир? Просто уснуть вечным сном? Он ведь рушит свои стереотипы, зачем жизнь так его кидает от одной лодки в другую посреди шторма? «Сын, ничто так не рушит изнутри человека, как одиночество и осознание, что твои стереотипы ложные…» Одиночество. Спустя пять лет после смерти отца он только заметил это слово. Кровожадное, разъедающее изнутри и…не понял, что оно значит: вокруг же люди. Много людей. Бедных и богатых, раскрепощённых и консервативных, низких-высоких, умных-тупых, разве среди них можно быть одиноким? Ведь нельзя же? И где-то внутри его грыз какой-то червь сомнения: а если можно? Если он действительно довёл себя до состояния белого каления, крича на племянника и страдая от неразрывного дикого одиночества? Он виноват? Или всё-таки это что-то настолько безудержное в узде явление, от которого не спастись? Под маской самодовольства — раненый орёл; под напускной улыбкой — гримаса боли и отчаяния; на губах вырезано-исчерчено «Мне никто не нужен», а на сердце «Спасите, кто-нибудь» — весь противоречивый образ Цзян Чэн собирал по кусочкам, ткал полотно из отдельных несвязных ниточек и приговаривал, что о слабостях никто не узнает. Ведь так? Ведь слабые никому не нужны? Оказалось, нужны. Лань Сичэнь грянул как гром в ясный день со своим письмом. Первой мыслью было, что что-то случилось, очень важное, и нужно срочно приехать, но потом над Цзян Чэном навис вопрос: «А почему я так думаю? Почему сразу война?» — и в результате тихий ответ про самочувствие и зов приехать Лань Хуаня к себе выступило лучшим решением. Правда оказалась смешнее всего возможного: рецепты и поставка корней лотоса, по мнению главы клана Лань, есть очень важное дело; настолько важное, что он даже примчал за пару дней в Пристань Лотоса. Цзян Чэн пытался весь разговор удержать свой смех и сдержать каменное лицо, но не вышло — в конце концов он чуть не подавился чаем со смеху. Кто же мог подумать, что Лань Сичэнь воспримет это слишком близко к сердцу и подбежит сразу же помочь, от чего Цзян Чэн свалится прямо на пол, придавив Лань Хуаня и умирая со смеху уже в объятиях того. «У него мягкие волосы и приятный голос», — мелькает где-то на краю сознания. «С ним спокойно», — уже ясно добавляет себе Цзян Чэн. — Всё хорошо? — голос звучит очень тихо и неуверенно, Лань Хуань, кажется, действительно смутился. Кто бы мог подумать, что у одной матери окажется два абсолютно разных сына: Лань Ванцзи бы никогда не показал своего смущения, особенно при Цзян Чэне. Глава клана Цзян, всё ещё посмеиваясь: — Вполне. — он поднялся и, протягивая руку, добавил. — Простите, пожалуйста. Немного позже оказалось, что глава клана Лань захотел увидеться с давним знакомым. Или уже не совсем знакомым? — Глава ордена Цзян, а что ты прячешь под маской злости и раздражения? Воробушка? — улыбается Сичэнь, немного посмеиваясь. — А теперь давай начистоту, Цзян Чэн. Мы уже достаточно давно знакомы, так что думаю, что ты не будешь против, если я перейду на ты. — секундное ожидание кивка в ответ. — Так вот, когда ты в последний раз улыбался, Цзян Чэн? Кажется, Ваньиня прошибло током. Он ослышался? Лань Сичэнь действительно спросил, когда тот улыбался? Может, из-за проблем со здоровьем у него галлюцинации и главы ордена Лань тут нет, а он разговаривает со своим воображением? Не похоже. — Не помню. И опять фраза отца всплывает где-то в голове, от чего Цзян Чэн немного зависает и мельком думает, что же это за человек такой, Лань Хуань, что ведёт себя совсем не так, как раньше, сбивая с толку. Сичэнь, сам того не понимая, рушит абсолютно все стереотипы о себе Цзян Чэна. И того тянет. Кажется, тянет всё дальше и глубже: а может, этот человек совсем другой? И орден Гусу Лань совсем не такой, как ему с Вэй Ином казалось? И может, Лань Хуань сможет показать ему мир не в серых красках? Мысли прерывает Лань Сичэнь, спрашивая: — Можно прогуляться? Прогуляться-то можно, а вот понять твои намерения, Лань Хуань, почти что невозможно. Цзян Чэн всю дорогу к небольшому мосту смотрит на Лань Сичэня уже прямо, почти что неотрывно, замечая каждое движение и каждый дёрганный взгляд. Глава клана Лань же, напротив, только и пытается спрятать своё смущение, отворачиваясь: — Почему вы так на меня смотрите? Цзян Чэн почти что перебивает: — Ты. — Что? — Ты должен был спросить: «Почему ты на меня так смотришь?» Сам же хотел минут десять назад перейти на ты. — взгляд в сторону реки. Они какое-то время идут молча. Возле пристани спокойно впервые за последние несколько недель. Цзян Чэн даже спрашивает себя, что изменилось и не влияет на эту ситуацию ли Лань Хуань своим присутствием. Лотосы давно уже потянули свои руки к деревянным доскам и даже обвили их. Лань Сичэнь замечает, что это немного похоже на объятия и всё-таки решает разорвать молчание: — Цзян Чэн, так ты, — запинка. — Ты улыбнёшься мне? «Сумею ли я улыбнуться? Или всё-таки главное слово в вопросе — «мне»?» — думает Цзян Чэн и в следующую секунду ступает шаг к Лань Сичэню, хватая того за запястья. «Увидеть мало», — мелькает где-то на краю сознания. У Сичэня мягкие губы и удобная узкая талия, которую Цзян Чэн прижимает к себе, улыбаясь в поцелуй. Может ли он улыбнуться? Конечно. Где-то в белом небе стрепенулась птица. На душе спокойно.