Как сойти с ума за пять секунд?

      Я захлопнула входную дверь так, что по всей прихожей пробежала сухая, злая волна воздуха и с каким-то остервенением повернула ключ трижды. Щелчки замка прозвучали в тишине прихожей как выстрелы. Я не оборачивалась, уткнувшись лбом в холодное, лакированное дерево. Под веками плясали калейдоскопичные вспышки: искажённое страхом лицо Артема, злое лицо администратора, разлетающиеся по полу блестящие осколки, испуганные и недовольные крики женщин и других посетителей. А главное — вездесущие, безжалостные глаза камер наблюдения под потолком, холодные стеклянные зрачки, запечатлевшие каждый их шаг, каждый неловкий жест…       Полиция. Полиция уже в пути. Они поднимут записи, нас опознают, придут сюда… Мама… О Боже, мама. Ей позвонят из участка, а она на каком-то важном процессе, и ей скажут, что её дочь задержана за хулиганство и нападение вместе с бандой… косплееров? Монстров? Сумасшедших? Что они скажут? Что она сошла с ума? Или хуже — посадят. Поставят на учёт. А дальше — проверки, допросы, психологи, которые точно докопаются до правды, до них…       Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль была острой и, к сожалению, слишком реальной.       — Господи… — мой шёпот был хриплым, сорванным. — Мы пропали. Совсем.       За моей спиной раздался долгий, сладострастный стон. Я резко обернулась, готовая кричать, проклинать, бить чем придётся, но наткнулась на невозмутимый взгляд Спрингтрапа. Он стоял посреди прихожей, вытянувшись в струну, и медленно, с театральным изяществом, потягивался. Каждый его позвонок издавал отчётливый, сухой щелчок, будто ломались сухие ветки. Звук был противоестественным, отталкивающим, но на его лице застыло выражение почти блаженства, как будто только вернулся из элитного спа-салона, а не с места преступления.       — Ох, красота-то какая! — выдохнул он, и в его голосе слышалось неподдельное, дикое, почти безумное наслаждение. Он повертел головой, и раздался ещё один жутковатый хруст.       — Тридцать лет, куколка. Тридцать лет гниения в тесной каморке для персонала, замурованный в стенах, в потном костюме в позе несчастного окаменевшего грешника, срастаясь с пылью, плесенью и собственным телом. А сегодня, — он развёл руки, будто обнимая невидимую толпу, и его губы растянулись в оскале, больше похожем на гримасу боли, чем на улыбку. — Этот забег по торговому центру лучшее, что со мной слушалось! Наконец-то я по-настоящему размял свои старые, переломанные косточки. Прям чувствую, как жизнь по венам побежала.       В его словах не было насмешки над ней. Была какая-то ошеломляющая, жуткая искренность существа, впервые за десятилетия вырвавшегося из клетки собственного тела.       — Ты совсем рехнулся?! Издеваешься? — голос Фредди прогремел, как удар гонга, разрезая эту странную исповедь. Мишка шагнул вперёд, оттесняя Чику. Его обычно спокойное, почти пассивное лицо было искажено такой яростью, что его медвежьи уши прижались к голове, будто готовясь к драке. Он казался больше, массивнее, и от него исходила волна почти осязаемого гнева. — Спрингтрап, заткни свою гниющую глотку! А вы… — он обвёл взглядом Бонни и Фокси, и его взгляд был тяжёлым, как гиря. — Вы себя вели как полные ничтожества! Где был ваш разум? Где элементарная дисциплина? Мы должны были раствориться, стать серой массой, спокойно отработать смену, а вы устроили… цирк! Позорный, идиотский цирк! Голди был прав!       Фокси, до этого молча прислонившийся к косяку и деловито рассматривавший свой крюк на свету, лишь лениво приподнял единственный глаз.       — Да расслабь ты свои пружины, Фазбер, — проворчал он, проводя большим пальцем по отполированному металлу. — Подумаешь, народ повизжал. Зато как они разбегались! Словно от гранаты. Я вообще не вижу трагедии. Мы ушли? Ушли. Нас не схватили? Не схватили. Значит, операция прошла в лучших пиратских традициях, с шумом, паникой и благополучным отходом, к счастью не в мир иной. Значит, победа.       В его голосе звучал вызов, бравада, но я заметила, как нервно подрагивает его свободная рука, сжимаясь и разжимаясь. Он не был так спокоен, как пытался казаться.       — Победа?! — Чика, до этого молча дрожавшая в углу, вдруг всплеснула руками. Слёзы брызнули из её фиолетовых глаз, оставляя мокрые дорожки на щеках. — Фокси, ты слышишь себя?! Из-за этой «победы» у Мии теперь будут огромные проблемы на ровном месте! Она нас впустила в свой дом, накормила, а мы… мы подставили её под самый настоящий удар! Если приедут полицейские… если начнут расследование… О Боже, Мия, прости, пожалуйста, прости нас!       Она бросилась ко мне, но я инстинктивно отшатнулась. Не от Чики, а от этого сгустка вины, страха и ответственности, который сейчас пытались переложить на меня.       В самом дальнем углу прихожей, почти слившись с тенью, стоял Бонни. Он не смотрел ни на кого. Его взгляд был прикован к собственным ладоням. Он разглядывал их так, будто впервые видел.       — Я… я чуть не придавил её, — его голос прозвучал глухо, из самого низа гортани, словно сквозь вату. — Ту малышку. Коробка… она выскользнула. Она была такая лёгкая, я даже не почувствовал… — он сглотнул, и его горло сработало с громким щелчком. Его плечи содрогнулись, и все его тело съёжилось, превратившись в скорбную статую вины.       — Хватит размазывать сопли по стенам, — из пространства рядом со Спрингтрапом, словно из ниоткуда, материализовался Голден Фредди. Его взгляд был холодный и незыблемый. Его чёрные, пустые глазницы были устремлены в пустоту, а голос звучал отстранённо и мертво. — Бонни, дыши. Мы здесь. Спрингтрап, как ни противно это признавать, прав в одном. Этот мир слишком тесен для правил, в которые вы пытаетесь играть. Мы не грузчики и не официанты. Мы те, кто мы есть. Сбой и аномалия. Глупо было ожидать другого финала.       Сбой. Аномалия. Эти слова, холодные и точные, как скальпель, разрезали последние остатки моего самообладания. Весь страх, вся усталость, всё отчаяние последних дней, всё это вспыхнуло белым, яростным пламенем. Я оттолкнула от себя Чику и резко, почти падая вперёд, шагнула к Голдену, чувствуя нарастающую боль в голове. Господи, как же он меня достал!       — Ты серьёзно это говоришь, Голден?! — крик сорвался с губ, хриплый, надрывный, полный такой ненависти, что даже Спрингтрап на мгновение перестал усмехаться. — «Сбой»? «Аномалия»? «Мир слишком тесен?!» Это говоришь ты, который просидел десятилетия в каком-то тёмном углу, ничего не делая, кроме как ежедневно, по расписанию, УБИВАЯ НЕВИННЫХ ЛЮДЕЙ?! — Я ткнула пальцем в его золотую, неподвижную грудь, не чувствуя страха, только пьянящую, всепоглощающую ярость. — В вашем проклятом мирке это могло сходить с рук! Там не было последствий! Там были только вы, ваша боль и ваши бесконечные, однообразные ночи террора! А здесь есть законы! Есть последствия! Здесь, если ты нападаешь на человека, тебя сажают в клетку! И я не хочу быть в заточении только из-за того, что вы не можете себя держать в руках! Вы ведёте себя не как жертвы обстоятельств, а как дикари, которым плевать на все, кроме своего «хочу»!       В прихожей воцарилась гробовая тишина. Фредди отвёл взгляд, его ярость сменилась чем-то вроде стыда. Бонни, казалось, стал ещё меньше. Даже Фокси перестал вертеть крюком.       — Но… Мия, — Чика попыталась снова, её голосок дрожал, словно тонкий ледок. — Мы не хотели… мы просто… мы застряли. В той боли, в той программе… Это не мы, это то, что с нами сделали…       — Что?! Ты серьёзно, Чика? — Я повернулась к ней так резко, что курочка отпрянула, не дав ей договорить. Я указала на Спрингтрапа, который наблюдал за всем этим теперь с нескрываемым, хищным интересом. — Ваш убийца сдох! Вот он, стоит перед вами и гниёт! Он ничего не может вам «сделать» уже три десятилетия! А вы что делали каждую ночь? Продолжали! Вы не застряли в программе, а сами её выбрали! И вам это нравилось! Не надо оправдываться. Признайтесь же наконец, что вы стали ровно такими же, как он! Такими же монстрами, которым нужна чужая боль, чтобы чувствовать себя живыми!       Это было жестоко. Несправедливо? Возможно. Но это вырвалось из самой глубины, из того тёмного уголка моей души, где копился страх не только перед ними, но и перед тем, что я сама начинаю в этом безумии тонуть.       Спрингтрап, до этого момента расслабленно наблюдавший за драмой, медленно, как удав, выпрямился во весь рост. Кривая усмешка не сходила с его губ, но в серых глазах вспыхнули опасные, весёлые искры.       — Отрастила зубки, куколка? — прошипел он с одобрением, которого я не ожидала. — Правда всегда колет глаза, верно? Но помни: зеркала разбивают не только чтобы не видеть отражения, но и чтобы собрать из осколков нож.       Голден Фредди буквально задрожал от ярости. Пространство вокруг него, казалось, задрожало и начало искажаться.       — Ты ничего не понимаешь! — его голос наложился сам на себя, создавая жуткий, многоголосый гул, от которого зазвенели стёкла в серванте. — Ты даже, блядь, не представляешь, что значит сидеть в пустоте, где нет ни времени, ни звука, только твои собственные мысли, которые грызут тебя изнутри! Может, тебе стоит прочувствовать это на себе? Может ты будешь понимать нас гораздо лучше, когда тебя саму впихнут в костюм? Когда металл будет впиваться в твою плоть?!       Он сделал резкий, порывистый выпад вперёд и его рука, холодная и неживая, впилась мёртвой хваткой в моё плечо, дёргая к себе с нечеловеческой силой. Боль пронзила сустав.       — А ну убрал от неё свои позолоченные клешни! — рявкнул Спрингтрап. Его движение было молниеносным, а весёлость тут же испарилась. Он наотмашь ударил Голдена по руке. Голди, застигнутый врасплох, отпустил хватку. Спрингтрап встал между мной и мишкой, и в эту секунду он не был циником или шутом. Он был тем, кем его создали, хищником, машиной для убийства, и эта сущность светилась в каждом его напряжённом мускуле. — Ты на кого полез, реликт? — его голос упал до низкого, опасного рычания. — Решил повторить старые трюки? Только учти, я теперь не прячусь в костюме. Я и есть эта боль. И она очень-очень голодна. — он жутковато улыбнулся, склонив голову.       — Всем хватит! — Фредди рванулся было разнять их, упираясь ладонями в грудь Спрингтрапа, отталкивая его. Но его голос, полный командных нот, теперь звучал фальшиво. Он терял контроль, и все это видели. — Прекратите это немедленно! Мы теперь одна команда!       — Команда?! — Голден толкнул Фредди в ответ, и медведь отлетел к стене, задев плечом полку. — Какая нафиг команда?! Команда неудачников, которую ведёт за нос испуганная девчонка?!       И всё рухнуло. Спрингтрап с глухим, животным рыком вцепился в воротник Голдена. Фредди, забыв про протоколы, попытался обхватить Спрингтрапа сзади и оттащить. В узком коридоре махали кулаками, слышался треск рвущейся ткани, тяжёлое дыхание и приглушённые ругательства. Чика вжалась в стену, закрыв лицо руками.       — ДА ЗАВАЛИТЕСЬ ВСЕ, МАТЬ ВАШУ!!!       Рев Фокси оглушил и буквально остановил время. Это был рёв сирены, смешанный со скрежетом рвущегося металла, звук такой первобытной силы, что у меня в ушах на секунду воцарилась абсолютная, звенящая тишина, а потом в них ударила волна боли. Я и Чика инстинктивно присели, зажав уши ладонями. Лис же стоял посреди коридора, его глаза горели ярым огнём, а челюсть была сжата. Когда наконец-то наступила тишина, он обвёл всех взглядом.       — А теперь слушайте меня придурки, — его голос стал тихим, но каждое слово падало, как стальная гирька, — Мия права. По факту: мы, как команда, облажались по всем статьям. Мы приплыли в чужой порт и вместо того, чтобы изучить лоции, устроили погром в таверне. А теперь по-русски: мы пришли в её мир, где мы никто и зовут нас никак. — Он ещё раз медленно обвёл всех взглядом, и его взгляд был безжалостен. — Мия права в сути. Если нас повяжут, нас не в тюрьму посадят, нас разберут на винтики где-нибудь в секретной лаборатории. И первым, Голден, отправят в печь твоё позолоченное тело на переплавку. — Он повернулся к Бонни. — Ты, дружок, чуть не раздавил ребёнка. Это не «программа безопасности», а твоя невнимательность. Твоя вина. И если бы это случилось, никакая «боль прошлого» тебя не оправдала бы. — Потом взгляд к Фредди. — Ты лидер. Но ты не смог нас проконтролировать. Твоя ярость бесполезна. — он ткнул крюком в грудь Спрингтрапа. — А ты… ты здесь по той же причине, что и мы все. Потому что деваться некуда. Твоё веселье неуместно. Ты напоминание о нашей самой плохой части. И сейчас ты только усугубляешь всё.       Он сделал паузу, дав словам врезаться в сознание.       — Мия даёт нам крышу. Еду. Шанс. Она оберегает и прячет нас. Если она говорит, что мы ведём себя как чудовища, значит, мы просто отлично играем эту роль. Так что вот вам выбор. Либо мы все, прямо сейчас, закрываем рты, расходимся по углам и начинаем думать, как нам не вылететь на улицу сегодня вечером. Либо… — он махнул крюком в сторону входной двери, — катимся к черту из этого дома прямо сейчас. И посмотрим, как долго продержимся, прежде чем первый же полицейский патруль примет нас за бомжей или психопатов. Выбор за вами.       Бонни первый пошевелился. Он медленно кивнул, не поднимая глаз.       — Он… он прав, — прошептал кролик, и его голос был поломанным, но чистым от лжи. — Я виноват. Извини, Мия. По-настоящему.       Чика, вытирая слёзы тыльной стороной ладони, кивнула следом.       — Да… Мы вели себя ужасно. Мы забыли, что ты… что ты тоже человек. И тебе страшно.       Спрингтрап молча, с презрительной гримасой, отпустил воротник Голдена. Он поправил свою одежду и бросил на меня быстрый, нечитаемый взгляд, в нём было что-то среднее между досадой и… уважением? Ну надо же… Но вот Голден же не стал ничего говорить. Он просто отступил на шаг, и его фигура начала терять чёткость, расплываясь, тая в воздухе, как мираж. Через секунду его не стало, только запах озона и старой меди повис в том месте, где он стоял.       Одноухий первым нарушил тяжёлое, стыдливое молчание, наступившее после ухода Голдена и речи Фокси. Он разжал свои длинные, перебинтованные пальцы, разглядывая их при тусклом свете прихожей, будто впервые видя не инструмент убийства, а просто часть себя. А потом перевел взгляд на меня.       — Ладно, ладно, — выдохнул он, и в его голосе, вопреки ожиданиям, почти не слышалось привычной едкой сладости. Была усталость. Грубая, будничная усталость. — Пардон, «хозяйка». Мои манеры… они, видимо, проржавели вместе с телом за много десятилетий. Трудно быть паинькой, когда привык, что единственное развлечение в твоей жизни это доводить людей до предсердечного крика. — Он сделал паузу, его серый взгляд скользнул по моему лицу. — Но ты права: выставлять тебя крайней за наш коллективный идиотизм это даже для моих подпорченных моральных устоев как-то уж слишком низко.       И тут во мне что-то прорвалось. Не гнев. Не страх. Полная, абсолютная опустошённость. Я медленно, как подкошенная, сползла по гладкой поверхности двери на холодный пол паркета. Колени поджались к груди, руки сами потянулись закрыть лицо. И рыдания, которые вырвались наружу, были не тихими всхлипами, а глубокими, душераздирающими, выворачивающими наизнанку. Я плакала за всё: за испуг в ТЦ, за маму, за сломанную привычную жизнь, за страх перед будущим, за эту невыносимую ответственность за существ, которые были и жертвами, и угрозой одновременно.       — Мне… так… тяжело, — я давилась словами сквозь слёзы, тело сотрясали крупные, неконтролируемые спазмы. — Я… я каждое утро… просыпаюсь и жду… что проснусь по-настоящему. В своей кровати. Одна. Что вы кошмар… который наконец закончился. А вы не кончаетесь! Вы вот реальные, вы едите мою еду, ломаете мои вещи… и я даже не знаю, реальность это или я уже в психушке… или в коме лежу где-нибудь, а вы галлюцинации моего сломанного мозга, которые добивают меня последними каплями здравомыслия! — Я подняла к ним заплаканное, распухшее лицо, а зелёные глаза были полны такой бездонной, детской растерянности, что даже Фокси отвёл взгляд. — И самое страшное… я начинаю к вам привыкать, привязываться. По-настоящему. Вы становитесь… важны. И от этого ещё страшнее! Потому что вы вместо помощи… вы только всё рушите! Вы ссоритесь, деретесь, подставляете нас… я не могу… я не справляюсь… — Я снова всхлипнула, пытаясь взять себя в руки, но это не получалось. — И… простите меня. За слова про… про вас. Я знаю вашу историю. Я фанатела от этих игр, я думала, что понимаю ваш «лор»… но я забыла, что для вас это не сюжет. Это была ваша реальность, ваша жизнь. Ваша тюрьма. Ваша боль. Я совсем не представляю, какого это… Я не имела права…       Спрингтрап фыркнул, но на этот раз звук был почти мягким, беззлобным. Он присел на корточки неподалёку от меня, не касаясь, но сократив дистанцию до минимума.       — Ой, брось ты эту дешёвую драму, — проворчал он, разглядывая узор на паркете. — Ты ткнула нас носом в наше дерьмо, как котят. Мы в него посмотрели и нам не понравилось. Всё по честному. Ты же знаешь «лор», так должна знать и то, что я парень живучий и обидчивый. Так что твои слёзы принимаются как плата за мою поруганную гордость. Сегодня, считай, вечер взаимного покаяния и прощения грехов. Редкий жанр.       Я с нескрываемым шоком посмотрела в его глаза. Не ожидала я, конечно, такого. Не думала, что он простит…       Фредди, осторожно, словно боясь спугнуть, опустился рядом со мной на одно колено. Его рука легла мне на плечо нежно, почти по-отечески.       — Это мы должны просить прощения, Мия, — сказал он тихо, и в его баритоне теперь звучало не пафосное лидерство, а искреннее раскаяние. — Мы так зациклились на собственной потере, на собственной боли, что ослепли. Мы не увидели, как сами превращаем твой дом в ту же тюрьму, из которой сбежали. Мы постараемся. Действительно постараемся… правда.       — Мы не хотим быть монстрами, Мия, — добавил Бонни, его голос всё ещё дрожал, но в нём появилась твёрдая нота. — Не здесь. Не с тобой. Рядом с тобой… хочется быть чем-то лучше.       — Да уж, — Фокси почесал затылок крюком, издавая скрежет. — Всем нужно банально заткнуться на пару часов и выпить чаю. У меня от собственного крика в ушах до сих пор звенит. Не самый приятный способ вернуть тишину и внимание.       Я вытерла лицо рукавом растянутого свитера, оставив на ткани мокрые разводы. Я попыталась улыбнуться. Получилось криво, дрожаще, но это была первая искренняя попытка улыбки за весь этот бесконечный день. Напряжение, висевшее в воздухе тяжёлым одеялом, начало потихоньку рассеиваться, уступая место измождённому, хрупкому спокойствию.

***

      Чай пили почти молча. Звук ложечек, стук кружек о блюдца, тихое сопение Чики — это был новый, общий ритуал, заменявший слова. После, когда все начали расходиться, тяжёлое чувство не покидало меня. Особенно думалось о Голдене. Мои-то слова ранили его глубже всех, это было очевидно. И хотя он напугал меня до чёртиков, чувство вины все равно глодало изнутри.       Я робко подошла к двери маминой комнаты, где он и закрылся. Постучала костяшками пальцев, звук получился приглушённым.       — Голди… —мой голос сорвался на шёпот. — Я… прости. Я наговорила ужасных вещей. Давай поговорим? Без криков.       За дверью царила мёртвая тишина, но я чувствовала его присутствие — холодное, плотное, как туман в лесу.       — Уходи, — донеслось сквозь дерево, голос был глухим, лишённым всяких эмоций, будто доносился из глубокого колодца. — Ты всё сказала. Наслаждайся своей иллюзией контроля. Оставь меня гнить здесь в твоём представлении о моей реальности.       — Пожалуйста, открой. Я не хочу, чтобы мы враждовали…       — ПОШЛА ВОН! — рёв был таким внезапным и яростным, что дверь действительно дрогнула в раме. Я резко отпрянула, сердце ёкнуло. — Оставь меня в покое, пока я не сделал то, о чем предупреждал.       Я замерла, не зная, что делать. И вдруг на мои плечи сзади легли чьи-то холодные, цепкие пальцы.       — ААА! — вскрикнула я, подпрыгнув на месте, и резко обернулась, готовая отбиваться.       Предо мной Спрингтрап стоял, склонив голову набок, с привычной ехидной усмешкой. В его глазах, однако, танцевали не злые, а скорее озорные огоньки.       — Тише ты, моя нервная куколка, — прохрипел он, убирая руки в карманы и принимая развязную позу. — А то наш золотой затворник решит, что я тут тебя доедаю, и ворвётся сюда со своим пафосом и праведным гневом. Хотя… зрелище было бы знатное.       Я же, оправившись от испуга, сердито ткнула его кулаком в плечо. Он даже не пошатнулся, лишь лениво качнулся в сторону, как маятник.       — Ты спятил?! — прошипела я. — Зачем подкрадываться, как маньяк?! У меня сердце до сих пор в пятках!       — Давно, милая. Профессиональная привычка, ничего не поделаешь, — он кивнул на закрытую дверь. — И забудь про него. Наш позолоченный дракон любит посидеть на своём золоте обиды. В одиночестве. Он из тех, кто любит смаковать обиду, как дорогое вино. Тяжело отходит, понимаешь? Сейчас ты только подливаешь масла, тыкаясь, как назойливая муха. Дай ему переварить твою пламенную речь. К утру, глядишь, вылезет, как ни в чём не бывало.       Он уже собрался уходить, сделав небрежный жест рукой. Но вдруг развернулся. И прежде чем я успела понять его намерения, его руки скользнули с моих плеч вниз и уверенно, почти властно, обхватили мои бёдра, притягивая меня на полшага ближе. Он наклонился так, что его болотные пряди упали на моё лицо, а губы почти коснулись моего уха. Я напряглась, чувствуя приятное тепло чуть ниже живота.       — А ты отдыхай лучше. Сегодня ты выглядишь так мило, будто тебя действительно переехал грузовик или Бонни уронил парочку коробок. И не забивай свою прелестную, но явно перегруженную голову мыслями о комах, — он отстранился, подмигнув мне с такой наглой, вызывающей ухмылкой, что у меня перехватило дыхание. — Мы слишком… материальны, чтобы быть просто сном, куколка.       И, отпустив меня так же внезапно, как и схватил, он развернулся и заковылял прочь по коридору, оставив меня стоять с пылающими щеками и бешено колотящимся сердцем. Я стояла неподвижно ещё пару секунд, глядя в пустоту, а потом наконец обретя дар речи, тихо буркнула под нос:       — Старый… извращенец…       Сердце все ещё колотилось где-то в горле, когда я направлялась в свою комнату. Стыдно признаться, но мне очень нравилось такое внимание со стороны этого саркастичного комка, но в тоже время меня бесила его наглость. Проходя мимо гостиной, я застала Чику в нерешительности. Та стояла у поворота в коридор, ведущий к комнате Бонни, и теребила край своей футболки, переводя взгляд с пола на дверь и обратно. На её лице было написано такое смятение, что я мгновенно забыла о выходке Спрингтрапа.       — Чика? Всё в порядке?       Девушка вздрогнула и обернулась. В её фиолетовых глазах плескалась целая буря эмоций: страх, надежда, нерешительность.       — Мия… я не могу успокоиться. Бонни там один, он так корит себя за ту девочку в ТЦ… Я хочу пойти к нему. Поддержать. И… — она сделала глубокий вдох, словно готовясь к прыжку в ледяную воду. — Я хочу сказать ему. Всё. Про свои чувства. Но я так боюсь! Вдруг он сейчас вообще никого не хочет видеть? Вдруг рассмеётся? Или испугается?       Я посмотрела на подругу, потом на дверь, за которой скрывался виноватый кролик. После всего хаоса, слёз и ярости сегодняшнего дня это было как глоток свежего воздуха. Что-то простое, человеческое, светлое. В её глазах блеснул знакомый озорной огонёк, и на губах появилась настоящая, живая улыбка.       — Знаешь что, — сказала я, понизив голос до заговорщицкого шёпота и беря Чику за руку. — Давай не будем устраивать признание в слезах посреди комнаты. У меня есть идея получше. Настоящее, хоть и вынужденное, свидание. Сегодня. В парке.

***

      Я быстро затащила Чику в свою комнату. После утреннего хаоса тишина здесь казалась почти осязаемой, густой, как невидимый бархат. Я плотно закрыла дверь, отсекая остальной мир и приглушённые голоса парней в гостиной. Щелчок замка прозвучал как начало тайного ритуала.       — Так, птичка, отставить панику, — я решительно усадила её перед зеркалом. В его холодной глубине отражалось её испуганное, но полное надежды лицо. — Если мы идём ва-банк, то выглядеть ты должна так, чтобы у Бонни все шестерёнки в голове заклинило с первого же взгляда, да и не только в голове, — я хитро усмехнулась, а Чика смущённо ахнула.       Я достала свою заветную косметичку — потёртый бархатный чехол, хранящий следы сотен экспериментов над собственным лицом. Чика заворожённо наблюдала, как я раскладываю на столе кисти, похожие на инструменты хирурга, и палетки с нюдовыми оттенками. Она была непривычно тихой, послушно подставляя лицо под пушистую кисть с тоном, и лишь изредка вздрагивала от прикосновения. Я работала как художник-миниатюрист: немного лёгких румянца на скулы, чтобы придать лицу живой, девичий румянец, а затем взялась за подводку. Прямые, чёткие чёрные стрелки визуально вытянули её фиолетовые глаза, сделав взгляд не просто большим, а глубоким.       Особое внимание уделила ресницам. Используя тушь и небольшую хитрость, я аккуратно склеила их в аккуратные пучки, создавая тот самый «мокрый» кукольный эффект, который так популярен сейчас. Её фиолетовая радужка, обрамленная густой чёрной бахромой, заиграла новыми оттенками. Я добавила немного теней, идеально подчёркивающих этот неземной цвет, и отложила кисти.       — А теперь волосюшки.       Её ярко-жёлтые пряди чуть ниже плеч всегда казались мне немного непослушными, живыми. Я убрала привычную детскую «мальвинку» и, вооружившись плойкой, начала накручивать локон за локоном. Под жаром металла жёсткие пряди сдавались, превращаясь в пружинистые, мягкие кудри, которые рассыпались по плечам, словно сияющие солнечные лучики. Финальным штрихом стали две милые заколки-бантики по бокам, возвращающие образу лёгкую, но уже не детскую игривость.       — И последнее…       Я выудила из шкафа платье молочного цвета в корейском стиле. Многослойное, нежное, с кружевным воротничком и летящим силуэтом, который скрывал детскую фигурку, придавая ей хрупкую, почти эльфийскую грацию.       — Примерь. К нему пойдут мои чёрные туфли на небольшом каблуке.       Когда Чика вышла из-за ширмы, я на секунду сама потеряла дар речи. Образ получился невероятным хрупким и в то же время стильным. Светлая ткань платья заставляла её кожу словно светиться изнутри, а кудри обрамляли лицо мягким, тёплым ореолом.       Чика подошла к зеркалу. Она долго всматривалась в своё отражение, осторожно касаясь пальцами накрученного локона, словно боясь, что он рассыплется. Её губа дрогнула.       — Мия… — прошептала она, и я увидела, как в её огромных, подведённых глазах начали скапливаться слезы, делая их ещё более блестящими. — У меня… когда я была маленькой… у меня были точно такие же кудряшки. Мама всегда говорила, что я похожа на куклу из витрины. — Она всхлипнула, но тут же прижала ладони к щекам, боясь испортить макияж. — Я думала, что это всё навсегда исчезло, что осталась только грязная желтая краска и… и всё. Спасибо тебе. Я чувствую себя… живой. Снова.       Я подошла и осторожно обняла её за плечи, стараясь не помять нежную ткань.       — Ты и есть живая, Чика. И сегодня Бонни увидит именно тебя. Настоящую.       Курочка продолжила стоять перед зеркалом и любоваться, поправляя молочный подол, но вдруг её взгляд замер. Она посмотрела на моё отражение через плечо, и в её фиолетовых глазах промелькнула странная, несвойственная ей проницательность.       — Знаешь, Миюш… — тихо начала она, не оборачиваясь. — Я ведь наблюдаю за ним.       — Аа? За кем, — я действительно не понимала, к чему она ведёт.       — Ну, за Спрингтрапом.       Я замерла с плойкой в руках, чувствуя, как внутри что-то холодное и острое ёкнуло, упав прямо в солнечное сплетение.       — И что? Он как обычно невыносим, — попыталась я отшутиться, но голос предательски дрогнул, выдав больше, чем хотелось.       — Нееет, — Чика резко повернулась ко мне, и её кудри качнулись в такт движению, вспыхнув золотом в свете лампы. — В пиццерии он был… ну, знаешь… другим. Диким, озлобленным эхом, которое никогда не смотрело в лицо своей добыче. Он просто уничтожал все на своём пути. А здесь… — она сделала паузу, подбирая слова. — Он стал тише. Словно шум в его голове немного притих. И он смотрит на тебя, Мий. Не сквозь тебя. На тебя. Будто ищет в тебе что-то, что потерял очень давно, — Она сделала шаг ко мне и решительно отобрала косметичку из моих ослабевших пальцев. — Теперь моя очередь. Ты не пойдёшь в парк «просто так». Если я иду покорять Бонни, то ты должна окончательно добить и без того шаткое самообладание нашего кролика-переростка.       Я хотела возразить, что это безумие, что он не тот, кого можно «покорить» платьем, но Чика была непреклонна. Её движения, никогда раньше не державшей кисти, были робкими, но удивительно точными, будто её пальцы помнили то, что забыл разум. Она повторила на мне «кукольный взгляд» с густыми, слипшимися ресницами, но вместо невинности добавила к нему лёгкий, дымчатый смоки-айс по краям век.       — Ох, твои глаза… в них можно заблудиться, — прошептала она, растушёвывая тени кончиком пальца. — Спринг… он ценитель всего сложного. Любит все…глубокое и опасное, — она задорно хихикнула.       Пока она накручивала мои волосы в лёгкие, небрежные волны, я чувствовала, как азарт Чики, чистый, без примеси страха, передаётся и мне, согревая изнутри. Но когда пришло время выбирать наряд, этот азарт сменился леденящей дрожью предвкушения. Она выудила из недр моего шкафа то самое платье. Короткое, облегающее, из тонкого чёрного трикотажа на тонких, едва заметных бретелях. Мое сердце ушло в пятки и ушло в ближайшую мышиную норку…       — Это слишком, Чика… — выдохнула я, глядя на ткань, которая казалась второй кожей, только ещё более уязвимой.       — В самый раз, — отрезала она, уже застёгивая на моей шее тонкую серебряную цепочку с маленьким, холодным кулоном в виде капли. — Ну ты прям девочка-загадка. Пусть попробует разгадать, — она подмигнула, взяла меня за руки и обсмотрела со всех сторон, заставив покрутиться на месте.       Я подошла к зеркалу и увидела не себя, густо покраснев. Отражение, от которого у меня самой перехватило дыхание. Платье сидело идеально, хоть я и покупала его года два назад. Оно подчёркивало каждый изгиб, облегало бедра, делая силуэт стремительным и опасным. Перед глазами тут же, непрошено, всплыла сцена в коридоре: жар его дыхания у моего уха и тяжёлые, властные ладони, которые обхватывали меня именно здесь, на этом месте, будто отмечая территорию. В этом платье я чувствовала себя абсолютно беззащитной перед его взглядом, но в то же время пугающе, головокружительно сильной, потому что этот вызов был осознанным. Сама не знаю, почему его мнения и реакции становятся для меня важными… Наверное, это плохо, я не должна была привязываться, а тем более влюбляться, но черт побери! Почему он такой обаятельный???       — Ну что, куколка? — Чика хитро подмигнула мне, повторяя его любимое обращение с новой, дразнящей интонацией. — Идём спасать этот вечер? Или хоронить чьё-то хладнокровие?       Наш план был прост: выйти в парк всей «бандой», дождаться сумерек и под благовидным предлогом исчезнуть, оставив Чику и Бонни вдвоём под кронами старых деревьев. Но глядя на себя в зеркало, я понимала, что этот вечер уже перестал быть про них. Вот Чика а, зараза! Когда дверь спальни наконец распахнулась, и мы с Чикой вышли в коридор, я чувствовала себя так, словно иду по тонкому льду в полной тишине, и каждый шаг отдаётся в висках оглушительным грохотом. А ещё я чувствовала себя почти обнажённой… Короче, странные ощущения, ведь я всегда боялась мужского внимания, да и не любила никогда открытую одежду. Каблуки туфель непривычно громко стучали по паркету, отбивая ритм моего бешеного, скандирующего «дура-дура-дура» пульса.       В гостиной царила послеобеденная тяжёлая апатия после курьёзов и драк. Парни сидели, кто где, погруженные в свои мысли: Фредди задумчиво листал какую-то старую газету, которую, видать, нашёл где-то в ящиках, Фокси меланхолично подбрасывал в воздух монетку, которую тоже стыбзил у меня (да хватит у меня воровать вещи!), а Бонни, сгорбившись, рассматривал ковёр, словно в узорах искал ответы на вселенские вопросы. Когда они успели сюда переместиться?       — Эй, народ! — мой голос прозвучал чуть звонче и твёрже, чем я планировала, разрезая унылую тишину. — Мы решили, что сидеть в четырёх стенах после такого дня это преступление против психики. Идём гулять в парк. Возражения не принимаются, казним на месте.       Первым голову поднял Бонни. Его взгляд, скучающий и рассеянный, скользнул по мне, а потом, будто наткнувшись на невидимую преграду, резко вернулся и замер на Чике. Бедный кролик буквально на глазах сменил цвет с бледного на густой, пунцово-свекольный. Он попытался встать, но его ноги, казалось, забыли, как это делается. Он запутался в собственных конечностях, едва не снёс журнальный столик и в итоге застыл в нелепой полуприсевшей позе, уставившись на неё широко раскрытыми глазами. Ох, Бонни-Бонни…       — Чика? Ты… ты… — он судорожно сглотнул, и его кадык дёрнулся, когда он смотрел на кудряшки и платье Чики. — Твои глаза… они очень подходят твоему лицу! Ой! То есть… глаза к платью! Эээ… в смысле, это платье тебе очень подходит! Да!       Чика легонько рассмеялась на его смущение и рассеянность.       Фокси перестал ловить монетку. Она с глухим стуком упала на пол и покатилась под диван. Лис присвистнул, медленно и выразительно вскинув бровь, переводя взгляд с преображённой Чики на меня. Его пиратская бравада на миг уступила место чистому, неподдельному удивлению. Фредди же просто замер, медленно откладывая газету. Его лицо выражало крайнюю степень когнитивного диссонанса, не понимая, что происходит: ещё пару часов назад я рыдала на полу в прихожей, а теперь стою посреди гостиной в облегающем чёрном платье, которое кричало о чём-то таком, о чём его протоколы вежливости предпочли бы молчать.       И тут из тени дальнего угла медленно и совершенно бесшумно, как тень, отделяющаяся от стены, вышел Спрингтрап. И вот всегда он вовремя, зараза такая.       Опёршись плечом о косяк двери, он замер, и в этой неподвижности было больше угрозы, чем в любом движении. Он не сказал ни слова. Даже его дыхание, обычно лёгкое и насмешливое, казалось, остановилось. Его серые глаза, обычно полные ядовитой насмешки или скучающей отстранённости, сейчас потемнели, превратившись в цвет грозового свинца перед самым ливнем. Его взгляд был медленным, методичным, неумолимым. Он медленно обсмотрел мои туфли, затем скользнул вверх по обнажённым икрам, задержался на чёрной ткани, обтягивающей бёдра, скользнул по талии, по открытым плечам, по серебряной цепочке на шее, и наконец упёрся в моё лицо. Прямо в мои накрашенные, «заблудиться-можно» глаза.       На его лице не было ни ухмылки, ни сарказма. Была абсолютная, ледяная непроницаемость. Но в ней клокотало. Всё его существо, обычно расслабленное и развязное, сейчас было натянуто, как тетива. Он стоял, сжимая в кармане что-то так сильно, что даже сквозь ткань было видно, как напряглись сухожилия на его руке. Кажется, в нем проснулся тот самый Уильям… Тот самый корень всех извращений и тьмы, который привык брать, что хочет, и не спрашивать разрешения.       Я физически почувствовала, как между нами натянулась невидимая струна. Казалось, он сейчас просто перешагнет через комнату, сомкнет пальцы на моей талии и… КХМ! Он судорожно выдохнул через нос. Звук был едва слышным, похожим на шипение. Потом его губы медленно, преодолевая какое-то сопротивление, растянулись. Но это не была улыбка. Это скорее было похоже на обнажение клыков под маской вежливости. Он справился. Почти.       — Ох, куколка… — его голос прозвучал на октаву ниже обычного, глухой, бархатистый, и вибрировал от плохо скрываемого напряжения. — Видимо, утренний стресс вызвал у тебя острое желание… быть увиденной. Причём во всех смыслах, — Он сделал едва заметный шаг вперёд, и запах озона, металла и чего-то дикого, первозданного ударил мне в лицо. — В таком… минималистичном наряде. Очень смело. Прямо по лезвию. Я бы рассмотрел по лучше… прямо на этом ковре, — Он склонился чуть ближе, и его шёпот был подобен прикосновению холодного лезвия к самой коже. — Надеюсь, ты понимаешь, на какую игру сделала ставку. Потому что правила в ней… пишутся по ходу действия. И отменить ход уже нельзя.       Я вспыхнула до корней волос, чувствуя, как ноги становятся ватными. Его сарказм с двойным смыслом бил прямо в цель, обнажая всё то, что я пыталась скрыть даже от самой себя. Он резко же развернулся к остальным, игнорируя меня, будто только что обменялся со мной невидимыми, но абсолютно понятными обоим клятвами. Я стояла, всё ещё пытаясь поймать дыхание, чувствуя, как платье, внезапно, стало невыносимо тесным, а кожа под ним обожжённой каждым его словом, каждым взглядом. Это было не то, чего я ждала. Это было в тысячу раз хуже. И в тысячу раз… лучше. Наверное.       Чика, заметив, как я заливаюсь краской под тяжёлым взглядом Спрингтрапа, лишь по-доброму усмехнулась. В её новом образе появилась какая-то несвойственная ей уверенность. Везёт же, а… ​      — Ну конечно, Спринг, — протянула она, складывая руки на груди и сверкнув глазами в сторону кролика. В её голосе прозвучала ирония. — Твои экспертные оценки в области женского гардероба просто неоценимы. Жаль только, что единственный твой «стиль» за последние тридцать лет это мох, ржавчина и… аура эстетического апокалипсиса. Дай девочке подышать, пока она не передумала выводить нас в свет.       Фредди, который всё это время стоял у окна, нервно потирая переносицу, внезапно шагнул в центр комнаты, прерывая назревающую перепалку. Его медвежьи ушки, обычно торчащие уверенно, сейчас были прижаты к голове, выдавая внутреннюю панику ​      — Стойте. Вы серьёзно? — он обвел нас взглядом, задерживаясь на моем платье. — Мия, это безумие. Утром нас чуть не повязали. Полиция наверняка уже просматривает записи с камер. Любой патрульный, увидев нашу… специфическую компанию на улице, тут же нажмёт на тревожную кнопку. Мы же буквально ходячие улики!       Я глубоко вздохнула и подошла к нему, мягко коснувшись его руки.       ​— Фредди, успокойся. Я всё продумала. Тот парк, в который мы идём, старый. Там нет освещения на дальних аллеях, нет камер и, честно говоря, там почти никто не гуляет. Все местные парочки и мамочки с колясками давно перебрались в новый на другом конце города, там и фонтаны, и охрана. А здесь… здесь только вековые деревья и тишина. Нас никто не увидит.       Фокси, до этого хранивший молчание, внезапно оторвался от косяка двери. Он поправил свою повязку и бросил многозначительный взгляд на Спрингтрапа, в котором читался не то вызов, не то скрытая усмешка.       — Старый, заброшенный парк без свидетелей? — Фокси оскалился в своей фирменной манере. — Идеальное место для пиратской вылазки… или для того, чтобы прикопать парочку скелетов. Спринг, тебе там должно понравиться, прямо как дома, только без стен. Даже ещё и с такой спутницей, кхм, — Лис хитро сверкнул глазами. Спрингтрап, всё это время стоявший неподвижно, будто изваяние, лишь слегка повернул голову в сторону лиса. Он не фыркнул, не усмехнулся. Он просто взглянул. И в этом мгновенном взгляде, холодном и остром, промелькнуло столько немой, но абсолютно понятной угрозы, что даже пират на секунду замолчал, лишь нервно дёрнув плечом. Но в следующую секунду в серых глазах Спрингтрапа вспыхнули знакомые чёртики.       — Извращенец ты, Фокси, — прошипела я.       — А откуда я знаю, чем вы там будете заниматься, — он хихикнул и все, кроме меня и Спрингтрапа, издали громкое «ууу». Я фыркнула. Фокси же, будто удовлетворившись реакцией, внезапно сменил тон. Его взгляд скользнул по нам с Чикой, и в нём на миг исчезла пиратская бравада, сменившись чем-то вроде старого, немного ржавого, но искреннего рыцарства.       — А вообще… — он небрежно крутанул крюк в воздухе. — Должен признать, дамы, вы сегодня выглядите так, будто сошли с обложки журнала, который в наше время стоил бы кучу золотых дублонов. Чика как фарфоровая куколка, а ты, Мия… — он сделал паузу, ещё раз бросая взгляд на Спрингтрапа. — Ты сегодня прям настоящая пороховая бочка. Красивая, но чертовски опасная для чужого рассудка.       Бонни, всё ещё стоявший пунцовым, согласно и очень интенсивно закивал, будто его голова была на пружине. Слова, казалось, окончательно покинули его, оставив только этот немой, восторженный жест одобрения       ​— Ну всё, хватит дифирамбов, — я пошла в сторону коридора, все пошли за мной. Дойдя, я потянула за ручку входной двери, чувствуя, как прохладный вечерний ветер врывается в прихожую. — Выходим по одному, быстро и без лишнего шума.

***

      Старый парк встретил нас запахом прелой листвы и густыми, почти осязаемыми сумерками. Как я и обещала, здесь не было ни патрулей, ни камер, только разбитые дорожки и редкие фонари, которые мигали, словно в предсмертной агонии. Идеальное место для нашей компании.       Чика и Бонни, красные, как помидоры, плелись впереди. На фоне заброшенных аллей они смотрелись сюрреалистично: она в нежном молочном платье, похожая на потерявшуюся фарфоровую куклу, и он нескладный, дёрганый, в перепачканной обуви, но не сводящий с неё глаз. Между ними сохранялась та самая «дистанция безопасности» в полтора метра, которую Фредди вбил им в головы ещё дома.       Сами Фредди и Фокси изображали «незаметное сопровождение». Это выглядело жалко: медведь шёл неестественно прямо, постоянно озираясь, а Фокси при каждом шорохе в кустах пригибался, нервно потирая крюк и бормоча что-то про засаду.       — Смотри-ка, куколка, вывела зверушек на выгул, — раздался над самым моим ухом знакомый хриплый голос. — Жду, когда наш лис начнет метить территорию от переживаний за чужое свидание.       Я вздрогнула. Спрингтрап возник рядом бесшумно, как и всегда. В сумраке парка его бледная кожа казалась почти пепельной, а серые глаза хищно поблескивали. Он больше не скрывал своего интереса, разглядывая меня в этом коротком чёрном платье с такой откровенной жадностью, что у меня по спине пробежал холодок.       — А ты чего здесь взялся? — я постаралась, чтобы мой голос не дрожал. — Я думала, ты хочешь насладиться природой и отдохнуть от нас.       — Не, меня потянуло на зрелище, куколка. Предсказуемый провал всегда забавен. Иди, присядь, не стесняйся. Шоу вот-вот начнется.       Он кивнул на старую скамью под массивным дубом. Я села, и Спрингтрап тут же опустился рядом. Слишком близко. Его аромат ударил в нос, почему-то вечно заставляя моё сердце биться чаще.       Тем временем на «свидании» творилось нечто невообразимое. Чика, пытаясь разрядить обстановку, указала на лебедя в пруду:       — Ой, Бонни, смотри, какой белый! Прямо как ты, когда пугаешься!       Бонни, следуя протоколу Фредди «сохраняй зрительный контакт и уверенность», уставился на птицу таким тяжёлым, мертвенным взглядом, что та, издав возмущённый звук, поспешно уплыла в камыши.       — Ты что, ревнуешь меня к другой пташке? — пыталась пошутить Чика, поправляя заколку-бантик.       — Нет! Я… я просто смотрю! Как велел Фредди! Не больше трех секунд! — Бонни замахал руками, едва не заехав ей по лицу.       Из-за кустов сирени донеслось яростное шипение Фокси:       — Неверная тактика, салага! Нужно было процитировать Шекспира! Или хотя бы предложить ей пройтись по борту фонтана!       Мы со Спрингтрапом переглянулись, наблюдая за этим цирком.       — И эти существа когда-то вселяли в людей ужас, — я покачала головкой, чувствуя, как гнев утра сменяется горьким смехом. — Один применяет к романтике устав караульной службы, второй видит в этом морское сражение…       — Ужас это просто непонимание чужих мотивов, овечка, — философски заметил Спрингтрап, вальяжно развалившись на скамейке и закинув руку на спинку прямо за моей головой. — Фредди видит систему. Фокси приключение. А эти двое… — он кивнул на смущённую пару, — они видят только друг друга и до смерти боятся того, что чувствуют. Это и есть настоящий кошмар. Ужас перед собственной уязвимостью и чувствами.       Я посмотрела на него с удивлением. За маской извращенца и убийцы скрывался кто-то пугающе проницательный. В этот момент Фокси не выдержал, выскочил из засады и с размаху хлопнул Бонни по спине.       — Да обними ты её уже, разрази тебя гром! Чего ты ждёшь, прилива?!       Бонни от неожиданности дёрнулся и наступил Чике на ногу. Началась суматоха: Чика вскрикнула и от страха прижалась к кролику, Фредди бросился их разнимать, читая лекцию о личных границах. Вдруг я почувствовала, как плечо Спринга слегка касается моего. Он не отодвинулся. И я тоже. Его пальцы, лежащие на спинке скамьи, едва коснулись моих завитков на затылке.       — Знаешь, а ведь они правы, — тихо сказала я, глядя на эту нелепую, светящуюся двоицу и смущённых «влюбленных». — Это и есть самое страшное. Обнажить свою уязвимость перед кем-то. Показать, что ты не идеальный солдат, не лихой пират, а просто… испуганный кролик.       Спрингтрап повернул голову. Его глаза в тени дуба казались абсолютно чёрными.       — Или просто сломанный механизм, который забыл, как быть чем-то большим, — его голос лишился едкости. В нем прозвучала такая бездонная усталость, что мне захотелось коснуться его руки.       — Механизм не умеет так смотреть, — парировала я.       — Слишком много ждёшь от груды металла, застрявшей в прошлом.       Он усмехнулся, и в этой усмешке не было яда. Мы замолчали. Фредди и Фокси, кажется, наконец утащили друг друга вглубь парка «проводить разбор полётов». Бонни и Чика остались одни у пруда. Они сидели совсем близко. Чика что-то тихо шептала, а Бонни больше не отпрыгивал, когда её рука касалась его ладони.       — Смотри-ка, кажется у них лучше получается без чьих-то настояний и инструкций, — я легонько пихнула его вбок.       — Ужасно сентиментально, — он скривился. — Я жду, когда они начнут пускать слюни.       Но он не отворачивался, а смотрел на них с тем же странным, невысказанным пониманием, что и я. Внезапно идиллию нарушил топот. Ватага детей лет десяти вылезла из-за поворота. Один из них, в кепке, замер, уставившись на пару у воды.       — Смотрите! Это же Бонни! А рядом… Чика? — завопил он.       Дети облепили их, как воробьи.       — Вау! Очень крутой косплей! Тоже фанаты?       — А можно с вами сфоткаться?       Чика мгновенно просияла, её глаза заблестели от восторга.       — Конечно, можно, ребятки!       Бонни смущённо выпрямился, пытаясь придать себе вид брутальной рок-звезды, но его дёргающееся ухо выдавало всю его растерянность. Дети мгновенно достали камеры телефонов. Они фотографировались, смеялись, а потом мальчик торжественно вручил им пару купюр: «За крутой косплей!».       Я откровенно обалдела от этой сцены.       — Слушай, а детки нынче щедрые… — начала я, поворачиваясь к Спрингтрапу, и осеклась. На его лице застыла маска леденящего, первобытного ужаса. Он смотрел на детей так, будто перед ним была расстрельная команда.       — Ой, а этот кто? — девочка с хвостиками уже тыкала пальцем в нашу сторону. — Он тоже из игры?       — Да! Как его там… Спрингтрэп?       — Да сам ты Спрингтрэп, он же Спрингтрап, идиотина.       Спрингтрап вскочил. Его движения стали дёргаными, опасными.       — Мы уходим. Сейчас же, — прошипел он. Но дети уже окружили нас.       — Вы тоже же косплеер? А почему бинты? Можно потрогать?       Он отшатнулся, как от огня. В глазах читалась паника зверя, попавшего в ловушку. Ого, я никогда не видела его таким.       — Эй, постой! — я схватила его за рукав, чувствуя, как дрожат его руки. — Это просто парочка детишек! Они не знают!       — Именно поэтому и опасно! — его шёпот сорвался на хрип. — Они видят… они могут…       — Что могут? Дать тебе денег? — я попыталась пошутить, но один из пацанов, видать самый догадливый, скосил глаза на кролика.       — Чё ты такой нервный, дядя? Бывший зэк, что ли? — с детской непосредственностью поинтересовался тот.       Воздух загустился. Я почувствовала, как рука одноухого под моей ладонью сжалась в кулак. Кажется, сейчас будет вспышка ярости, нооо… вместо этого Спрингтрап сник, его плечи опустились.       — Хуже, — выдохнул он так тихо, что услышала только я.       — Ладно, уголовник, — я потянула его на себя, заставляя сесть обратно. — Одна фотка. Быстро. Как в полиции.       Уговорить его было все равно, что сдвинуть танк. Он стоял, напряжённый и прямой, как столб, с таким выражением лица, будто его сейчас поведут на казнь. Дети радостно щёлкнули камерами, и один из детей сунул ему в руку двести рублей.       — На, дядя, подлечись, — сказал он со всей серьёзностью в голосе.       Когда дети, наконец, разбежались, Спрингтрап долго смотрел на купюру в своей руке. Потом медленно, почти брезгливо, сунул её в карман пиджака и отряхнулся.       — Не хватало ещё бешенством заразиться.       — Ну что, Уильям, — не удержалась я, подходя ближе и заглядывая в его лицо. — Поздравляю. Твоя первая честно заработанная деньга. И даже не преступным путем. Растёшь на глазах!       Он медленно повернулся ко мне. Паника в его глазах сменилась привычной едкой тьмой, но в ней было что-то новенькое.       — Заткнись, овечка. Иначе я вложу эти деньги в новую пилу. Специально для тебя.       Он снова сел рядом. Ближе, чем до этого. Его аура «не подходи, а то убью» дала трещину. Тишина, установившаяся после ухода детей, стала другой. Это было нечто плотное, тягучее, как застывающая смола, в которой вяз каждый звук и каждая мысль. Громкие, хотя и всё более отдалённые, споры Фредди и Фокси казались теперь звуками из искажённой радиопередачи, доносящейся из другого измерения. Здесь, под тёмным, раскидистым шатром древнего дуба, мир сузился до размеров одной скамейки, двух тел и того невысказанного напряжения, что висело в воздухе гуще вечернего тумана.       Я чувствовала на себе его взгляд. Не тот издевательский прищур, к которому привыкла, а тяжёлый, неотрывный луч внимания. Мне казалось, оно прожигает тонкий чёрный трикотаж моего платья, оставляет на коже невидимые, пылающие метки. От этого взгляда мне стало одновременно жарко и холодно, и я невольно вжалась в спинку скамьи. Внезапно я почувствовала прикосновение. Его ладонь, холодная и чуть шероховатая, медленно скользнула по моему колену вверх.       Сердце пропустило удар, а затем пустилось вскачь. Когда его пальцы коснулись самого края короткого подола, я вздрогнула и резко повернулась к нему. В моих глазах застыл испуг вперемешку с немым вопросом «что ты делаешь?», но Спрингтрап даже не шелохнулся. Он смотрел прямо мне в зрачки, не мигая, с пугающей концентрацией. ​       Его рука не остановилась. Она зацепилась пальцами за скомканный край чёрной ткани и с силой, но без резкости, потянула её вниз, расправляя складки, возвращая подол на положенное место — к коленям.       Я замерла, не понимая, что происходит, пока не осознала: от того, как я сидела, платье предательски задралось, открывая ноги почти до самого белья. Он просто… поправил его. Я опустила взгляд на свои ноги, чувствуя, как лицо обдаёт жаром. Моя неловкость достигла пика, но Спрингтрап не дал мне спрятаться. Его свободная рука метнулась вверх, длинные пальцы жёстко, но уверенно обхватили мой подбородок, заставляя снова поднять голову. ​       Он потянул меня к себе так близко, но не резко, а с медленной, неотвратимой силой, сокращая расстояние между нашими лицами до сантиметров, до миллиметров, что я почувствовала его рваное дыхание на своих губах. В его глазах на мгновение промелькнул тот самый Уильям — порочный, властный, не знающий границ.       Он окинул моё лицо бесстыдным, откровенно оценивающим взглядом, скользнув по накрашенным ресницам, по распухшим от смущения губам, по дрожащей линии челюсти в его же хватке. А потом медленно, с невозмутимым, почти сладострастным спокойствием, прикрыл веки. На лице его не было улыбки. Было выражение кота, замершего перед решающим, смертельным прыжком, смакующего последние секунды неподвижности.       — Следи за своим платьем, куколка, — прошептал он прямо мне в губы, едва касаясь их своими. Голос вибрировал от низкого, опасного рычания. — Иначе слишком многие здесь узнают, какого цвета на тебе сегодня нижнее белье. А я не люблю делиться зрелищем.       Прежде чем я успела хоть что-то ответить или просто вдохнуть, он резко отпрянул. Хватка на подбородке исчезла, и Спрингтрап снова развалился на скамье с самым невозмутимым видом, будто он только что обсуждал погоду, а не едва не довёл меня до обморока. Я сидела, хватая ртом воздух, а сердце колотилось где-то в горле.       Ярость медленно закипела в груди, и я открыла рот, чтобы высказать Спрингтрапу всё, что думаю о его «заботе» о моём платье, о его наглых руках и о том, куда именно он может засунуть свои советы по поводу белья. Но договорить мне не дали.       Спрингтрап, не меняя невозмутимого выражения лица, снова протянул руку и ладонью мягко, но настойчиво повернул мою голову в сторону пруда. ​      — Тсс… Тише, куколка, — прохрипел он, и я почувствовала, как его дыхание снова коснулось моего уха. — Не порти момент своим праведным гневом. Смотри туда. Кажется, наш кролик наконец-то вспомнил, что у него есть не только программные ошибки, но и инстинкты.              Я замерла, мгновенно забыв о своей злости.       Там, у самой кромки воды, на старой скамье, окутанной серебристым светом луны, происходило нечто невероятное. От той «безопасной дистанции» в полтора метра не осталось и следа. Бонни и Чика сидели вплотную друг к другу.       Его длинная рука неловко, но собственнически лежала на её плечах, притягивая девушку к себе, а Чика… она буквально сияла. Она уютно устроила голову на его плече, задевая заколками-бантами его щеку. В тишине парка их голоса не были слышны чётко, но это и не требовалось, они не разговаривали, они едва слышно «мурлыкали» что-то друг другу, обмениваясь короткими фразами и тихим смехом.       Бонни больше не выглядел как испуганный подросток. В его позе появилось что-то защитное, прям рыцарское, а Чика в своём светлом платье казалась самым хрупким и драгоценным существом в этом забытом богом месте.       — Ну надо же, — прошептала я, чувствуя, как к горлу подступает комок тепла. — У них получилось. По-настоящему.       — Удивительно, что для этого им не понадобился Шекспир или советы Фредди, — язвительно, но как-то беззлобно заметил Спрингтрап. Он всё ещё не убирал руку от моего лица, и его пальцы теперь едва заметно поглаживали мою скулу. — Иногда достаточно просто перестать быть машиной и стать… ну, хотя бы жалкой пародией на человека.       Я посмотрела на них, потом на Спрингтрапа. Его глаза всё ещё следили за парой, и в них отражалась какая-то странная, глубоко запрятанная тоска, которую он тут же прикрыл очередной порцией цинизма. Я замерла, чувствуя, как его пальцы продолжают невесомо поглаживать мою кожу. Это было неправильно, опасно и совершенно не вовремя, но я не могла заставить себя отстраниться. Гнев на его наглость медленно таял, сменяясь каким-то вязким, туманным оцепенением.       ​— Спрингтрап… — мой шёпот был едва слышным. Я хотела сказать «убери руку», хотела напомнить ему о границах, но голос подвёл. — Ты невозможен. Ты хоть понимаешь, что ведёшь себя как…       — Как кто, овечка? — он перебил меня, и я почувствовала, как его губы растянулись в усмешке прямо у моего виска. — Как тот, кто заставляет тебя краснеть сильнее, чем твои неудачные детские фотки вместе взятые? Признай, тебе нравится этот риск. Нравится чувствовать себя на грани.       Я открыла рот, чтобы возмутиться, но он снова, уже более настойчиво, обхватил мою голову ладонью и повернул её обратно к пруду.       — Хватит анализировать меня. Лучше посмотри, как твой план окончательно выходит из-под контроля. В самом лучшем смысле.       Я снова посмотрела на скамью у воды и на этот раз у меня перехватило дыхание.       Шутки кончились. Бонни, до этого неловко мурлыкавший Чике на ухо, вдруг замолчал. Он осторожно взял её лицо в свои ладони, приподнял и, поколебавшись лишь секунду, коснулся её губ. Это был не тот поцелуй, который можно увидеть в дешёвых фильмах. Он был робким, почти невесомым, пронизанным такой нежностью и страхом обидеть, что у меня защипало в носу. Чика ответила мгновенно, подавшись вперёд и запуская пальцы в его сиреневые волосы, окончательно сминая причёску, над которой я так старалась.       Они целовались так, словно вокруг не было заброшенного парка, словно не было десятилетий боли, крови и ржавых стен. В этот момент они не были машинами или «аномалиями». ​      — Господи… — выдохнула я, чувствуя, как внутри всё сжимается от щемящей радости за них. — Они действительно это сделали. ​      — Посмотри на него, — прохрипел Спрингтрап, не убирая руки с моей щеки. — Наш кролик-убийца сдался без боя. Один поцелуй и от его жажды крови не осталось и следа. Жалкое зрелище… и чертовски заразительное.       Его пальцы на моём лице напряглись, и я кожей почувствовала, как изменился его настрой. Он больше не смотрел на них. Наэлектризованный воздух между нами стал настолько густым, что его, казалось, можно было резать ножом. Я видела, как потемнели глаза Спрингтрапа, как он медленно подался вперёд, явно намереваясь превратить свои слова в действия. Сердце испуганно ёкнуло. Если я сейчас не сбегу, этот вечер закончится катастрофой… или чем-то, к чему я совершенно не готова.       — Ой! — я резко вскочила, едва не задев его колено, и отступила на шаг. — Там… там в кустах кошка! Смотри!       Спрингтрап даже не шелохнулся, лишь лениво вскинул бровь, глядя на меня с нескрываемым скепсисом. Его взгляд так и кричал: «Серьёзно? Кошка? Это лучший повод, который ты смогла придумать?».       Но, к моему огромному облегчению, в зарослях сирени действительно мелькнуло что-то серое. Я бросилась туда, лишь бы уйти от его обжигающего присутствия. Кошка оказалась настоящей, небольшая, перепуганная, с желтыми светящимися в темноте глазами. Я наклонилась, чтобы выманить её, и уже почти потянулась руками, как вдруг…       Холодный пот прошиб меня с головы до ног.       Платье. Короткое, облегающее, чёрное платье. В ту секунду, когда я нагнулась, оно поползло вверх, и я слишком поздно осознала, что сейчас представляю собой идеальный обзор для того, кто сидит сзади. Я резко выпрямилась, чувствуя, как щеки горят так, что могли бы осветить весь парк. Прижав к себе бедную кошку, которая от неожиданности даже не сопротивлялась, я медленно обернулась.       Спрингтрап сидел на лавочке в позе истинного короля. Он широко раскинул руки по спинке скамьи, вальяжно закинув ногу на ногу. На его лице играла та самая опасная ухмылка. Он не отводил взгляда, и в этом взгляде, жадном, откровенно пошлом и торжествующем, читалось чёткое: «Да, куколка, я всё видел. И мне очень понравилось».       — Перестань так смотреть! — выпалила я, чувствуя, что ещё секунда, и я просто сгорю на месте. Вспомнив, что я все же успела надеть под такое платье мини-шорты такого же цвета, я немного успокоилась… Но они все равно были короткими, почти как плавательные!       Чтобы хоть как-то защититься и разрушить этот интимный момент, я сделала пару быстрых шагов к нему и буквально сунула пушистый комок ему в руки.       — На! Держи! Тебе явно нужно направить свою энергию на что-то более… безобидное!       Спрингтрап опешил. Его «королевская» поза на мгновение пошатнулась, когда серая кошка приземлилась прямо ему на грудь. Он инстинктивно подхватил животное, и теперь уже он выглядел несколько комично: опасный убийца в бинтах, застигнутый врасплох маленьким мурлыкающим существом.       — Ты серьезно, овечка? — прохрипел он, глядя то на кошку, то на меня. — Ты решила заменить меня… этим?       Кошка, почувствовав тепло, внезапно начала тереться мордочкой о его ладонь, игнорируя исходящую от него угрозу. Спрингтрап замер, и его пальцы невольно дернулись, словно он сам не знал, придушить её или погладить.       Он несколько секунд сидел неподвижно, глядя на кошку так, словно она была внеземным объектом, способным взорваться в любой момент. Его пальцы, привыкшие сжимать горло жертвы или рукоять ножа, теперь были вынуждены аккуратно придерживать мягкое, мурлыкающее существо.       — Ну и что мне с этим делать? — прохрипел он, не поднимая глаз. Его голос звучал на удивление глухо. — Предлагаешь мне её… усыновить? Или ты надеешься, что её блохи сожрут остатки моей совести?       Кошка, почувствовав его замешательство, осмелела. Она потянулась и легонько боднула его ладонь своей головой, прямо там, где бинты были завязаны на грубый узел. Спрингтрап вздрогнул, но не оттолкнул её. Его губы дрогнули в какой-то совсем не пошлой, а скорее растерянной усмешке.       — Смотри-ка, овечка, — он наконец поднял на меня взгляд, и его глаза уже не горели тем хищным огнём, что пару минут назад. — Кажется, у неё вкус такой же паршивый, как и у тебя. Тянет на всякое гнилое старье.       Я стояла рядом, всё ещё пытаясь пригладить платье и успокоить дыхание. Вид Спрингтрапа с кошкой на руках был настолько абсурдным, что страх окончательно испарился.       — Она просто видит в тебе то, что ты так тщательно прячешь под своим сарказмом, — фыркнула я.       — Если ты скажешь слово «сердце», я её выкину, — предупредил он, но при этом его длинный палец всё-таки лениво почесал кошку за ухом.       В этот момент со стороны пруда послышались шаги. Бонни и Чика, держась за руки и выглядя так, будто они только что выиграли миллион в лотерею, приближались к нам. Чика, заметив кошку, радостно вскрикнула:       — Ой, какая прелесть! Спринг, ты… ты её гладишь?       Бонни замер, потирая затылок, и его уши снова нелепо дёрнулись.       — Э-э… Спрингтрап и котята? Кажется, я пропустил момент, когда мироздание окончательно сломалось.       Из тени деревьев вышли Фредди и Фокси. Фредди, всё ещё сохраняя бдительность, окинул нас взглядом и, увидев кошку в руках Спрингтрапа, просто молча потёр виски. Фокси же громко расхохотался.       — Клянусь всеми морями! — лис хлопнул себя по колену. — Наш старый потрошитель обзавёлся фамильяром? Теперь тебе не хватает только попугая на плече, и мы сможем открыть свой цирк официально!       — Заткнись, Фокси, — лениво отозвался Спрингтрап, продолжая удерживать кошку, которая уже окончательно устроилась у него на коленях. Он бросил на меня быстрый, многозначительный взгляд, в котором всё ещё читалось напоминание о том, что он увидел, когда я наклонялась. — У нас тут вечер открытий. Оказывается, овечка умеет не только рыдать на полу, но и совершать диверсии с помощью фауны.       Я покраснела, понимая, что он не забудет этот вечер.       — Пора домой, — скомандовал Фредди, поглядывая на часы. — Скоро совсем стемнеет, а нам не нужны лишние вопросы.       Мы двинулись к выходу из парка. Чика и Бонни шли чуть впереди, всё ещё касаясь друг друга плечами. Фокси и Фредди спорили о чем-то своём. А мы со Спрингтрапом шли последними. Кошка спрыгнула на землю и скрылась в кустах, как только мы вышли на освещённую тропинку, но я видела, что Спрингтрап ещё долго сжимал и разжимал пальцы, будто чувствуя тепло шерсти.       — Это было… мило, — рискнула я сказать, когда мы уже подходили к дому.       Спрингтрап остановился у самой двери и посмотрел на меня сверху вниз. Его лицо снова стало непроницаемым, а взгляд холодным и изучающим.       — Не привыкай к этому, куколка. И в следующий раз, когда захочешь показать мне что-то интересное… — он сделал паузу, его взгляд снова скользнул по моим ногам, — выбирай повод получше, чем кошка в кустах. Я ведь могу и не сдержаться.       Он первым вошел в дом, оставив меня на крыльце с пылающими щеками.