Четыре стука

Это был хороший сон, и Оксане было стыдно, что он приснился ей кода она такая грязная. Стыд давно стал неотъемлемой частью ее жизни. Прокручивая сон в голове, Оксана вышла выкурить первую сигарету. Ко встречи с новым днем стоило основательно подготовиться. Она прислушалась к себе. В груди давило тревожное чувство, и немного хотелось в туалет. В туалет она позволяла себе ходить два, ну в крайнем случае три, раза в день. Каждый поход был для нее самым грязным делом на свете. Правда, сейчас стало сложно держаться «графика». Не так давно у нее обнаружили красный плоский лишай. Где она его подцепила было загадкой, хотя мама, да и сама Оксана, были уверены, что это от чрезмерного мытья. Лишай занял почти всю спину, и ей выписали таблетки, уколы, которые нервировали Оксану не столько тем, что было больно, сколько тем, что приходилось снимать трусы, и капельницу. Капельница была проблемой. С трудом Оксана нашла место, где ей ее делали, причем платно. Конечно, легче было бы лечь в стационар, но одна мысль об этом заставляла Оксану дрожать. Она помнила больницы по детству. Отсутствие нормальной туалетной бумаги, мыла и нормального душа. Да и кто ее с лишаем пустит в душ? Она бы этого не пережила, потому лечилась своими силами. Капельницы делать было больно, но главное, что после них нестерпимо хотелось в туалет. Это было катастрофой, потому что нарушало ее график. И приходилось ходить в туалет, и чувствовать себя еще более грязной, и с нетерпением ждать возможности помыться. Это делало ее несчастной. Вроде такая мелочь, не стоящая упоминания, делала ее несчастной. А после капельниц кожа высыхала, шелушилась и слезала огромными кусками, что ей даже нравилось. Новая кожа, чистая, все грязное уходит. Поэтому она терпела. Да и мать, ежедневно инспектирующая спину Оксаны, не оставляла ей иного выхода. Надо было составить план на день. Мысли крутились у Оксаны в голове. «Я вчера помылась. Не прошло еще и суток. Я не грязная. Да, вчера не до конца очистилась, но я же приняла душ. Что-то ушло. Не прошло еще и суток. Так. Я сняла верхний слой грязи, так что я немного чище, чем до того. Я могу позволить себе даже нормально одеться. От меня не пахнет потом. И пах не пахнет. Он не может пахнуть, я смысла запахи. Ходила в туалет один раз. Я не грязная. Я немного чистая. Я могу не мыться еще дня два. Как раз мы пойдем в магазин и купим гели для душа. Так, я мылась в 18 часов. Сейчас час дня. Не прошло еще и суток. Я не грязная», - убеждала она себя непрерывно. Убеждать себя пришлось долго, и каждый звук ее отвлекал, благо за дверями квартиры их почти не было, не считая далекого хлопанья входной двери. В груди болело от напряжения. Оксана в который раз порадовалась, что она остригла длинные вьющиеся непослушные волосы практически до мальчишеской прически. Они ей не мешали, не касались кожи и не отвлекали в таких вот раздумьях. Маме этот шаг не понравился. Никому не понравился, ей самой он дался тяжело, но ради облечения своего бытия она готова была на все. Одной сигареты на убеждение не хватило. Но ей нужно было еще немного времени вне квартиры, так что пришлось закурить вторую. Да она их практически и не курила, держала в руке и закрывала руками уши от разных звуков, а глаза – от отвлекающих предметов. Только бы не вышел никто из соседей. Не поймут. Никто не поймет. Впрочем, к этому Оксана уже привыкла. Кое-как приведя себя в норму, она затушила сигарету и мужественно вошла в квартиру. В квартире была мама, и, что самое ужасное, мама была на кухне. Значит, тихому завтраку конец. Впрочем, все зависела от ее настроения. Да и сама Оксана, как она с горечью понимала, зависела от настроения мамы. С самого детства. Поэтому она всегда старалась не вызывать недовольства мамы, что получалось весьма и весьма плохо. С тех пор, как та перенесла климакс, взрываться она начала практически по любому случаю. Сегодня уже одно то, что Оксана встала в час, было огромнейшим косяком. Но может и пронесет, решила Оксана и натянула улыбку, входя в кухню. - Доброе утро, - поприветствовала она маму. Та красноречиво посмотрела на часы. - Вообще-то уже день. - У меня когда встала – тогда и утро, - примирительно ответила Оксана, подходя к чайнику и включая его. - Тебе надо менять график. Ты опять живешь по ночам. - Я просто плохо засыпаю. - Это потому, что ты ничего не делаешь. Надо хоть иногда выходить из своей норы! «Выходить из норы» для Оксаны было немалым стрессом. Найти что-то, в чем можно выйти на улицу становилось все сложнее, потому что практически вся ее одежда была сложена по кулькам и шкафчикам по всей квартире. Она не была чистой. Оксана стирала, стирала и стирала, но что-то всегда шло не так. То ей приходилось освобождать стиральную машину раньше трех циклов стирки по требованию мамы, то кто-то или она сама не слишком чистые проходили мимо сушилки, стоявшей в комнате… никак она не могла постирать вещи нормально, для нее все казалось не чистым. Гладить же их требовало еще больше усилий – протереть утюг, сменить чехол гладильной доски, быть чистой-пречистой… уже больше полугода она этим не занималась. И куртки. Ей было стыдно носить красивые куртки, красивые вещи в таком состоянии, и она надевала что не жалко, и в итоге все пропитывалось потом и вызывало еще большее отвращение. Походы в магазин, вынужденные, иногда сынициированные мамой, иногда нехваткой сигарет, оставляли ощущение грязи от посещения такого скопления народа, теплой атмосферы магазина, да еще и от того, что она лично в одном из них видела бомжа. А больше-то ей выходить и некуда было. С подругами она гуляла редко, потому что для этого надо было быть абсолютно чистой, а на такое состояние было много дел, да и приведение себя в порядок заставляло ее очень нервничать, и подсознательно она сама это откладывала. Ну и будем честными – о чем разговаривать с подругами, когда ты ничем не занимаешься? Темы находились редко, и Оксана была рада, что все еще находились. В общем, мир за стенами ее комнаты был враждебным и нервным. Единственной отрадой были походы к психологу, но перед ними Оксана все равно нервничала, и ей казалось, что что-либо еще она просто не осилит. Она была на пределе, и только ее комната давала пусть слабую, но передышку. Мама этого не понимала. Она хотела, чтобы Оксана что-то делала, не ведая, что ради каждого действия приходиться бороться с собой до победного, чтобы его себе разрешить. Что во время каждого действия эта борьба не утихает, и в итоге практически от всего Оксана получала лишь усталость. Усталость стала ее вечным спутником. Иногда Оксане хотелось просто сесть на стуле и сидеть до самой смерти, потому что слишком много проблем, мало сил, все грязно вокруг и надо приводить в порядок, а смысл, если все снова будет грязно стараниями родителей и ее самой, потому что она часто недостаточно чистая, и из этого круга практически нет выхода? Все вне ее комнаты считалось грязным по умолчанию, все в ее комнате старательно обходилось на огромном расстоянии, и все равно все это в какой-то момент представлялось ей грязным. Она не понимала, как она сможет когда-нибудь отмыть все это, и честно говоря, вообще в это не верила. Проще сжечь эту квартиру к чертовой матери и начать заново. Вместе с одеждой, которую, как ей казалось, она никак не может отстирать, вместе с диваном, на котором она спала грязной, главное – вместе со стульями, на которых ей приходилось сидеть. И начать новую, чистую жизнь. На которую нет ни сил, ни денег, ни места. Чтобы заглушить тревожность и отчаяние, Оксана прибегнула к проверенному способу – к еде. Сооружая трехэтажный бутерброд с сыром и колбасой, она спиной чувствовала неодобрительный взгляд мамы. Он появлялся всегда, когда Оксана накладывала себе еду, и был основной причиной, почему она старалась не появляться на кухне при матери. Но выбора не было, приходилось терпеть. Вода в чайнике наконец вскипела, и Оксана залила растворимый кофе. Теперь надо было незаметно насыпать столько ложек сахара, что маму бы удар хватил, особенно на фоне диабета у бабушки. Это следовало делать незаметно. Оксана думала, что мама и сама рада обманываться, как было с ее курением до признания, но разрушать эту хрупкую иллюзию ее незнания не собиралась. Сейчас она пойдет в комнату. Она ведь имеет право пойти в комнату? Она же не такая грязная, что не может этого сделать? Сесть за стол, включить компьютер… Или грязная? Нет, она мылась вчера, менее суток назад. Она мылась четыре часа. Она сняла верхний слой грязи. Она имеет право. Просто не будет садиться слишком близко ко столу. И уберётся, да, уберётся накануне ванны. Да, отличный план. На кухне оставаться она не может просто физически. Мама будет проводить недовольным взглядом каждый кусок бутерброда, и наверняка начнет опять что-то говорить. Маме Оксаны не нравилось, что она ела, как она ела, ее походка, не нравилась ее прическа, ее фигура, то как она одевалась, что читала, что смотрела, да и вообще сама Оксана ей активно не нравилась, что она довольно активно и выражала своей дочери. При этом, сомневаться в ее любви было бы попросту глупо. Эта женщина жизнь положила на дочь, вот только Оксана иногда думала, была ли она той самой дочерью? Многие поступки ее матери просто фонили заботой, но к настоящей Оксане имели весьма далекое отношение, иногда даже делая хуже. Ярким примером этому было то, что в школе Оксана всегда выглядела элегантно и модно. Только мода была рассчитана для девушек намного старше нее, а вот подростковую моду ее мама напрочь игнорировала, из-за чего Оксана выглядела белой вороной на фоне всех остальных. Это не добавляло ей популярности, которая и так была на нуле, разве что, популярна она была как объект шуток, издевок и прочего гнобления. Оксана часто радовалась, что ее школа была самой приличной в районе, и потому зверств вроде макания в унитаз она избежала в свое время. Но ее чувствительной натуре хватило и того, что было. Оглядываясь назад, иногда Оксана оправдывала своих одноклассников тем, что она всегда была странной. ОКР был в ее жизни с семи лет, и если сначала все было практически незаметно, то к 11 годам, когда она начала бояться прикосновений, это могли заметить. Она не знала, заметили или нет, но если все же да, то это немного объясняло их поведение. Впрочем, простить главных зачинщиков Оксана все равно не могла, как ни старалась, сколько лет ни прошло. В своей комнате Оксана отодвинула стул как можно дальше от стола и аккуратно поставила завтрак. Стул ей нравился тем, что на нем можно было сидеть в нужной ей позе, он был достаточно твердым для этого. Свое прошлое шикарное кресло она давно отодвинула в сторону, потому что не могла принять нужное положение, оно было слишком мягким, а подлокотники мешали, когда она нечаянно их задевала во время одержимости мыслями. Плюсом завтрака в своей комнате, ко всему, было и то, что можно было смотреть, что душе угодно, а не вечные политические шоу, которые с уходом с работы так полюбила ее мама. Смысла в их просмотре Оксана не видела. Люди говорили и говорили, иногда очень здравые и нужные вещи, но все это никак не влияло на ситуацию ни в стране, ни в мире. Сама же Оксана не могла похвастаться эрудированностью передач, которые смотрела она. Это были третьесортные сериальчики для домохозяек с претензией на мистический детектив – все, что она могла себе позволить в грязном состоянии. За просмотр этих отбросов телевидения она сама себя презирала, чувствовала, что падать ниже уже некуда, но все остальное требовало от нее быть чистой, так что Оксана смирилась, и даже нашла в этом свою прелесть. Хотя бы они не нагружали мозг, вечно занятый продумыванием круговорота мыслей. В былое время, когда Оксана еще не понимала до конца особенности своего состояния, она пыталась смотреть фильмы и сериалы, обладающие смыслом, и как же трудно ей это давалось! Приходилось останавливать просмотр буквально каждые пять минут, чтобы проанализировать, что произошло, что сказали герои, какие чувства их побудили так сказать и сделать, прочувствовать это… Зачем все это нужно было Оксане, она сама не знала, но иначе не могла, и потому любой просмотр превращался практически в пытку, ведь при обдумывании мысли кружили в голове, а ее тики обострялись до практически пляски святого Вита, что просто изматывало ее не только душевно, но и физически. С чтением было еще хуже. Потому она, любящая читать, и бросила книги, просто не находя для них сил, как бросила потом и фильмы, и сериалы, и все, что имело в себе хоть какой-то смысл и идею, за что презирала себя и чувствовала боль от утраты. Но когда она вылечится, когда она вылечится, она снова сможет все, хотя иногда ей казалось, что ей уже не догнать остальное, не остановленное ничем человечество, что приводило ее в отчаяние. Жизнь казалась уже сгубленной треклятой непонятной практически никому из ее окружения болезнью, и иногда Оксана не понимала , что же заставляет ее не смотря ни на что продолжать бороться и с завидным постоянством посещать психолога. Легче было сдаться, чем влачить такое существование. Вот и сегодня был один из тех дней, когда Оксана не мола делать ни-че-го. Ибо была недостаточно чистая. Многолетняя борьба между депрессией и ОКР привели к тому, что у Оксаны не было сил на поддержание хотя бы себя в столь необходимой ей чистоте: депрессия лишала энергии, а ОКР вызывало много действий. Отчего когда она все же собиралась и мылась, это требовало намного больше сил, нервов, времени и средств, чем до этого, и обессиленная она не скоро вновь могла помыться, презирая себя за это, живя в этом презрении. Мама Оксаны думала, что это лень. Оксана сама так думала, пока не пошла к психологу, которая и огорошила ее такой новостью. До этого Оксана использовала слово депрессия лишь для обозначения на редкость поганого настроения. Теперь она не пожелала бы это и врагу. Впрочем, она была недалека от истины. Настроение и вправду было поганым, она чувствовала к себе сплошное омерзение, лишь изредка отступающее, когда она все же принимала ванну, но буквально на часа четыре, не больше, а потом снова завладевающее сознанием. Оксана научилась с этим жить, практически приняла свое новое положение, и относилась к себе соответственно. Она не носила новые вещи, она не спала на постельном белье, она не украшала себя и даже не всегда расчесывалась, потому что просто считала себя не достойной. Ее мама этого не понимала. Она была Женщиной с большой буквы, вечно элегантная, накрашенная уместно и красиво, носящая украшения с истинной грацией и достоинством. Она никогда не выходила из дома не при параде, тщательно выбирая себе наряд на день, даже если выходила в магазин. Она себе уважала как женщину, несмотря на полный боли жизненный путь. Оксана так не умела, чего ее мама просто не понимала, из-за чего было много упреков и ссор, главным аргументом в которых было мамино «На себя плевать, так хоть меня не позорь!». Причем здесь мама, Оксана не понимала. Смотрят то на нее, как на отдельную личность, ей в конце концов уже 25 лет, она отдельный человек. Но, видимо, не для мамы, пережившей нищенское детство, старающейся дать своей дочери то, чего она сама была лишена – как можно больше красивой одежды. Которую та не носила. В какой-то мере злость мамы была понятна Оксане. Но пересилить себя она не могла, да и не считала больше нужным. Это далось ей нелегко – принять то, что ради спокойствия мамы не нужно себя пересиливать, но жизнь сама поставила все на свои места, просто лишив ее выбора – оставив без сил на борьбу с собой. Оксана сдала позиции, как и во многих вещах, и теперь просто ждала, когда силы появятся вновь, неизвестно откуда, или хотя бы каждое действие перестанет вызывать нервозность. Деньги. Извечное зло не обошло своим влиянием и семью Оксаны, оставив ее в зависимом и подвешенном положении, что только усугубляло ее болезнь. Ее родители были оба пенсионного возраста, и если папа честно вышел на пенсию сразу, то мама еще несколько лет обеспечивала семью, держала ее на плаву, надо сказать, мастерски, что, однако, стоило ей больших нервов и усилий. Но всему приходит конец – так предприятие мамы Оксаны нашло свой, и вместе со многими она была уволена с выплатой компенсации. Подробностей Оксана не знала, размеры компенсации тоже, и никто не спешил ее в это просвещать, а затраты только росли: психолог, капельница, оплата воды и гелей для душа… Все это стоило денег, чертовых денег, и Оксана чувствовала себя монстром, обжиравшим свою собственную семью. Она забыла про развлечения, даже если бы могла на них ходить, на встречах с подругами те платили за нее, что морально давило на Оксану, и новые вещи, если мама все же настаивала, Оксана просто боялась покупать. Ими двигали разные побуждения: мама Оксаны хотела приобрести что-то новое, пока не кончились деньги, а Оксана боялась, что от покупки деньги закончатся быстрее и их не хватит на нужные ей вещи, например на туалетную бумагу. Обе были по-своему правы, конечно, но конфликт все равно возникал. Не зная о состоянии бюджета семьи, Оксана каждый поход в магазин воспринимала как последний, отказывая себе в приятных мелочах, делающих нашу жизнь ярче. Кроме того, приходилось выпрашивать деньги на сигареты, что Оксана считала очень унизительным, да ко всему контролировались траты на мыло и прочие душевые принадлежности, так важные для нее. Покупать столько, сколько было нужно Оксане для ежедневного душа, родители не могли и отказывались, да Оксана и сама понимала, что это слишком, и потому старалась меньше мыться, каждый раз высчитывая, сколько всего ей понадобиться, стараясь уменьшить это число, отчего она очень сильно нервничала и переживала, практически до паники, а пару раз до полноценных панических атак, с удушьем и истерикой. Праздник был, когда кто-то из родственников дарил ей, как стало, слава Богу, принято в последние годы, деньги – Оксана могла купить себе лишний гель для душа и немного успокоиться, не волноваться, что не уложиться в отпущенное количество бутылок, как всегда волновалась, принимая душ или ванну. Ну и ко всему, она могла успокоить свои нервы купленной вредной выпечкой или фасфудом – строго запрещенными мамой, но так хорошо гасившими напряженность внутри. Мама Оксаны тщательно следила за фигурой дочери, которая, к сожалению, уже несколько лет как стремилась к форме шара, что очень ее расстраивало, и потому в доме практически никогда не было ничего сладкого, никакой выпечки, естественного ничего вредного, но вкусного. Всего, что так нужно было Оксане, чтобы заглушить вечную тревогу. Вот и сейчас Оксана ощущала, как кусочки бутерброда словно разрубают тяжелый ком в груди, принося облечение. К сожалению, справиться с ним до конца еда была не в силах, но недолгое освобождение все равно приносило Оксане удовлетворение. Спина чесалась. По телевизору шла очередная программа про тайны человечества. Из кухни доносились оживленные дебаты и не менее оживленный голос мамы – Оксана всегда поражалась, как та может говорить по телефону при чужеродных звуках. Звонили ее маме постоянно, что с одной стороны уменьшало их общение, но с другой – мешало Оксане, когда ей что-то было надо спросить или попросить у мамы. Как бы то ни было, за шум, производимый во время этих разговоров, Оксана заочно ненавидела всех этих звонивших. На столе теснилась грязная посуда, которую у Оксаны не было сил помыть. Мама будет в ярости, если зайдет в комнату и увидит ее. Она же вчера приняла душ. Да, не все смыла, но запаха нет, внешний слой смыла. Можно помыть посуду до того, как она сходит в туалет. Раковина достаточно высоко, чтобы ее грязь на нее не влияла. Надо, надо помыть посуду. Ее много. Мама как раз переместилась из кухни в спальню. Если ей повезет, она не вернется до окончания процедуры. Да, надо начинать прямо сейчас. Оксана сгрузила тарелки, чашки и стаканы и в несколько заходов перенесла в кухню. Посуда давно лежала у нее, на тарелках и в чашках застыли кусочки пищи и напитков. Оксана наполнила их водой с Фейри, насколько смогла, чтобы размягчить этот налет, и села ждать. Мочевой пузырь напомнил о себе, но Оксана только отмахнулась – сейчас было не время. После того, как помоет посуду, не раньше. У нее было примерно полчаса. Включив ту же псевдокументальную программу, она осторожно села на край стула, чтобы не касаться спинки, включила мобильник и начала читать очередные дебаты по поводу лишнего веса. Количество полных людей утешало ее, ведь она тоже, несмотря на то, что потеряла десять килограмм, оставалась весьма толстой, по мнению ее мамы, даже жирной. Но читая исповеди людей, чей вес превышал центнер, она успокаивала себя мыслью, что ей до этого еще далеко, и что все не так не страшно. Они все равно живут и даже не все в одиночестве. Может, и у нее есть шанс. За пять минут до истечения получаса, Оксана направилась в ванную. Стоило помыть руки, а то она чего только не трогала! И пульт, и телефон. И умыться. Умывалась Оксана с мылом, ей казалось, что запахи, неприятные запахи, остаются на ее лице, особенно у носа, и делают его грязным. А она собиралась сейчас мыть посуду, поэтому лицо должно быть чистым. Ко всему она еще мыла руки по плечи, потому что именно локтями она открывала двери и включала свет везде, так как не была уверена, какими руками трогали выключатели и ручки ее родители, а мыть руки после каждого прикосновения она пробовала и не выдержала. Локтями, почему-то, было проще, наверное потому, что ими она не касалось ни еды, ни предметов. Но все равно, когда она могла, Оксана мыла их с мылом, тщательно скрывая этот факт от родителей. Те бы только пальцем у виска покрутили. Снова. Перед мытьем рук Оксана тщательно мылом помыл кран, потому что его касались грязные руки. Мыло не было панацеей, но все равно это было хоть что-то. Четыре раза она мыла кран, тщательно закрыв дверь, чтобы ее не увидели. Касалась она его все равно тыльной стороной ладони, что немного мешало правильно регулировать воду. Помыв руки, Оксана приступила к мытью посуды. Взяв губку, она покрыла практически всю ее поверхность Фейри и принялась за первую тарелку. Тарелки мылись достаточно легко, потому что вся грязь – это еда, лежавшая на них. То ли дело стаканы, чашки и приборы. В стаканах и чашках большую опасность представлял ободок – та часть, которую касались губы. Мало ли, какие бактерии были во рту? И Оксана терла их и терла, по несколько минут, с силой и при этом боясь, что они сломаются от ее трения, как случилось зимой прошлого года, о чем свидетельствовал шрам у основания среднего пальца правой руки. То было кошмарное время. Стакан треснул в ее руке, поранив не только плоть, но и нерв, и полмесяца Оксана не могла ничего делать правой рукой, что затруднит жизнь любому, но для нее это было адом на земле – она не могла нормально помыть руки, нормально помыться и даже, ужас какой, нормально подтереться после туалета. Полмесяца Оксана просто лежала на кровати, ничего не желая кроме скорейшего выздоровления, не в силах ничего сделать и чувствуя себя отвратительнейше грязной. Каждый день был похож на предыдущий и приносил только внутреннюю и внешнюю боль да панические приступы удушья. Повторения этой ситуации Оксана боялась до истерики, но перестать намывать стаканы и чашки не могла. С приборами было проще. Она так же намывала их минутами, с каждой стороны, обязательно еще и ручку, но это хотя бы было безопасно. Спустя час, Оксана наполнила каждую тарелку и емкость водой, и поставила на поднос у раковины, вилки и ложки поместив в чашки, чтобы они отмокали. Ей казалось, что просто смывая средство, она не сможет его смыть до конца и что-то останется, и кто-то отравиться, потому «замачивала» посуду. Теперь у нее были еще полчаса отдыха. Мама не появлялась. Это хорошо. Вот только усердное мытье посуду заставило Оксану вспотеть, что было крайне неприятно. Но она мылась вчера. Осталось только смыть воду. Она немного посидит и все пройдет, а завтра она примет ванну. Да, именно так. В туалет хотелось нестерпимо, но было нельзя. Она посидит, и все пройдет, а потом быстро ополоснет посуду. Хотя кому она врет? Ополаскивала посуду Оксана так же, как мыла, использую вместо губки свои руки, тщательно проводя ими по поверхностям, чтобы точно-точно оттереть так щедро нанесенное средство. Повезло, что посуда сегодня была только ее. За другими людьми она убирала еще тщательнее, а уж не за родными… Она не знала привычки других людей, что они трогали, и боялась чужой слюны. После редких застолий в доме, Оксана, бывало, мыла посуду больше пяти часов, во-первых из-за тщательности, а во-вторых, потому что ее было больше, приходилось мыть партиями, и каждая должна была отстоять сначала в растворе средства для посуды, а потом в чистой воде. Везло, если на это время никто не тревожил Оксану, но такое случалось редко. Ее систему не понимали и считали придурью, в итоге часто отстраняя от мытья посуды, но Оксана все равно потом, тайком, все перемывала, как надо. Иначе как с этого есть? А праздничное, праздничное убранство стоило мыть и того тщательнее! Заканчивала процедуру Оксана, уже приплясывая и изредка присаживаясь на стульчик, чтобы заглушить на время позывы в туалет. Она не вытирала посуду, потому что однажды увидела, как мама, выкинув мусор, не помыв руки, трогала полотенце для посуды. Кто знает, сколько раз это повторялось? Ее дом был просто напичкан ловушками. Но наконец последняя ложка заняла свое место и можно было позволить себе расслабиться. Оксана ненавидела естественные отправления своего организма. Не только дефекацию и мочеиспускание, ее кожа выделяла грязь каждой порой каждую секунду, и это просто убивало Оксану. Все ее тело было против нее. Она с трудом заставляла себя сосредоточиться только на том, что происходит за закрытыми дверями туалета, но предательские мысли все равно проникали в ее сознание. И все это пахло. Пахло! Заполняя даже ее легкие этой отвратительной грязью. С освежителем воздуха Оксана не расставалась, но ей все было мало, казалось, что запах все равно проникает в ее ноздри. Она намывала лицо, на которое словно налип этот запах. Лицо стало сухим и иногда краснело. После этого, безусловно, самого грязного дела в мире, Оксана разделась до белья и отправилась мыть руки. Это было целое действо, тяжелое физически и морально. Четыре раза помыть руки с мылом. Потом достать жесткую губку, предназначенную для мытья ванн, с колючими волокнами. Она ощущала грязь на своих руках, и терла их, терла, терла. Потом останавливалась, промывала губку, мыла ручку смеситиля – она же трогала ее грязными руками! - снова намыливала губку и терла, терла , терла, стараясь представлять, как уходит грязь. Это было сложно, но необходимо. Она представляла эту грязь, ощущала ее противным налетом, и терла и терла. Руки начали болеть, некоторые старые ранки снова открылись, а на запястье появились новые. Было больно, но Оксана все еще не чувствовала себя чистой. Она опять промыла губку, намылила ее и продолжила. Грязь уходит, сдирается губкой с ее рук, вместе с кожей, да, грязная кожа уступает новой, чистой и хорошей. Указательный палец правой руки неистово болел, но его надо отмыть, он грязный. Несмотря на то, что подтиралась Оксана огромными кусками бумаги, ей все время казалось, что на руки что-то попало, и она терла эти «места попадания» с остервенением. Она вспоминала, не коснулись ли чего лишнего ее пальцы, вытерла ли она абсолютно все, консистенцию дерьма на бумажке и многое другое, без продумывания чего, к сожалению, она не чувствовала себя чистой. Волосы, касаясь кожи, отвлекали и сбивали ее, и приходилось продумывать все снова, чувство чистоты никак не наступало, и руки, ее бедные руки, обдирались губкой. Капли, которые иногда из раковины летели ей на живот, чувствовались, словно они были ледяные, отвлекали и просто мешали сосредоточится. Она ненавидела их, ненавидела эти капли, эти чертовы лезущие всюду волосы, ну хотя бы одежда не мешалась. Наконец, она почувствовала, что руки чистые. Усталая, она выключила воду. Ей требовался перерыв. Она отправилась покурить, чтобы успокоить находящиеся на пределе нервы. Мытье рук всегда сильно выматывало ее, да и отнимало практически час. Остался последний рывок, и надо было откуда-то взять сил на него. Какой-то частью себя Оксана ненавидела мыть руки, и потому старалась это делать как можно реже. Если б это было возможно. С трудом, титаническим внутренним трудом, она отучила себя мыть руки каждые пять минут. Теперь она «накапливала» грязь, что тоже было неразумной стратегией - мытье рук стало дольше и до крови. Но она уже привыкла, и изменить это не могла, не находила в себе мужества. Но она еще не закончила. На лице грязь ощущалась, словно маска, отвратительная, страшная маска из пота и запахов туалета. Последний затяг. Прошло всего лишь полтора часа. Руки, как всегда, покрылись мыльным налетом, были белые, израненные и похожие на старушечьи. Быстрее, чтобы мама не увидела, Оксана рванула в еще свободную ванну умываться. Вода отталкивалась от рук, и пришлось их снова намылить. Теперь лицо. Кожу словно кололо тысячи иголками, настолько ее организм был против умывания с мылом. Но Оксана терпела. Она воспользовалась освежителем. Запахов не было. Запахов не было. Всего два раза, убеждала она себя. Но ей все было мало. Она заставила себя остановиться. Теперь локти. На них словно тоже был запах, была грязь с ручек и выключателей, но почему-то, это намного меньше волновало ее. Наконец, взмыленная и уставшая, Оксана закончила. Осталось пройти в свою комнату, чтобы смазать вымытое увлажняющим кремом. Без него ее кожа выглядела просто ужасно. Она скрывала это от родителей, потому что их единственной реакцией было бы: «Мой руки меньше». Как будто она могла. День потек своим чередом. Оксана была довольна тем, что смогла помыть посуду, но в то же время огорчалась от того, что такие мелочи даются ей с таким трудом и служат чуть ли поводом для гордости. Стараясь не думать, она снова углубилась на этот раз в мистическую программу и жалобы людей в интернете на соседей. Силы покинули Оксану, и мысли притупились. Изредка она останавливала чтение и выключала телевизор, чтобы напомнить себе, как тщательно она подтерлась после туалета и как хорошо вымыла руки. Чувство грязи не оставляло ее ни на минуту. Завтра, завтра они семьей пойдут в магазин, и она сможет купить все необходимое и принять ванну. Надо немного потерпеть. Так и проходила ее жизнь в последний год – от ванны до ванны. И между ними Оксана вынуждена была притворяться живой и поддерживать свое существование. «Забиться в кокон» и пережидать. И ей было очень больно, когда кто-то намекал, что она впустую тратит свое время. Она хотела бы тратить его совсем по-другому, но вместо этого все, что ей оставалось – это сидеть и ждать, когда она сможет хоть пару часов побыть живой. Тогда, после ванны. Если, конечно, ей повезет. Оксану очень нервировало то, как многое зависит в ее жизни от такой непредсказуемой вещи, как везение, ничего не было предрешено, любая мелочь могла нарушить ее планы. Эта неопределенность, отсутствие почвы под ногами заставляло ее непрерывно переживать. Вся ее жизнь зависела от случайностей. Случайный звук во время мытья, случайное прикосновение, когда она продумывает мысль, случайная мысль, засевшая в голове и не дающая продыху… Не поддающиеся предсказанию настроение мамы, от которого, увы, Оксана зависела, реакция психолога на очередное откровение, слова бабушки, которые могли задеть за живое… Все, все это словно эхом отзывалось в Оксане и меняло ее самочувствие подчас весьма кардинально. И ничего она не могла с этим поделать, это было ей неподвластно, и это-то пугало, нервировало и раздражало. Оксана давно чувствовала себя не живой, а выживающей, как люди на войне. Ее война была против всего мира и главное, самой себя. Как ни странно, выбранный Оксаны способ ничего не делать все равно был весьма изнуряющим. Усталая, она позвонила бабушке, как делала каждый день, чтобы удостовериться, что она жива. Бабушка была единственным родственником Оксаны, с которой она старалась быть как можно более честной, но их беседы все равно давались Оксане тяжело. Но это было необходимо. Бабушка жила одна, и родной голос, конечно, приносил ей радость. После разговора Оксана решила пообедать. На кухне снова оказалась мама, и, судя по разложенному пасьянсу, она там была надолго. Выхода не было, пришлось Оксане залезать в холодильник при ней. Достав солянку и пюре, Оксана положила первую ложку в тарелку. - Хватит, - резко сказала мама. - Мне не хватит, - как можно спокойнее ответила Оксана, накладывая еще. Не то чтобы она была голодна, но сосущая пустота внутри требовала ее чем-то заполнить. Мама провожала неодобрительным взглядом каждую ложку, которую накладывала себе Оксана, а той все казалось мало, и в то же время она боялась положить слишком много, что усугубило бы ситуацию. С трудом заставив себя остановиться, она убрала емкости с солянкой и пюре в холодильник и поставила тарелку в микроволновку. Теперь следовало сделать преступление – нарезать себе хлеба и как можно незаметнее забрать из холодильника соус. С соусом было вкуснее, но если мама заметит, она снова заведется, а уж хлеб с картошкой могут привести к ссоре, однако же без хлеба Оксана обед не представляла. Ей удалось, по крайней мере, так Оксане показалось. С ее мамой никогда нельзя было быть уверенной. Пообедав так же у себя в комнате, Оксана почувствовала себя очень усталой. Пустота внутри наполнилась, и от этого клонило в сон. Сон днем был еще одной из множества причин недовольства мамы, но Оксана на это давно уже наплевала. Она легла на незастеленный диван и накрылась теплым одеялом. Просунув руку под подушку, она внезапно что-то почувствовала. Какую-то бумажку. Недоумевая, она вытащила находку на свет. Это была небольшая визитка некоего Дрим-джоб, с адресом. А сзади было ручкой написано имя – Эдуард. Что-то смутно знакомое. Эдуард. Это же… Это была визитка из сна!