Письма

— Да прибавь ты ходу, заснул, что ли! — крикнул я, еле сдерживая радостное нетерпение. — Слушаюсь, Ваше благородие! — засуетился извозчик и, привстав на козлах, свистнул, подгоняя лошадей. Я откинулся на спинку сиденья экипажа и попытался расслабиться. Получалось не очень. Всю дорогу до поместья я вертелся, как на иголках, без возможности остановить лихорадочное мельтешение восторженных мыслей в голове. За свою недолгую жизнь я успел изъездить порядочно дорог, но эта определённо лучшая, ведь я, наконец, возвращаюсь домой. Когда на горизонте показалась знакомая голубая крыша родной усадьбы, я еле удержался от того, чтобы выпрыгнуть из экипажа и побежать пешком. Вместо этого я ещё раз крикнул извозчику, чтобы тот правил быстрее. Стоило лошадям заехать на вымощенный камнем двор, как по усадьбе шёпотом пронеслось радостное: «Барин приехал!..» Раздвигались шторы, зажигался свет в многочисленных окнах — ещё даже не рассвело. Я пристально всматривался в одно. Вдруг дрогнула тяжёлая вишнёвая ткань гардины, и в окне показалось и исчезло изумлённое родное лицо. Я не мог контролировать улыбку. Мной полностью овладело предвкушение долгожданной встречи. Я отвернулся, чтобы поздороваться с подоспевшим управляющим, его спокойные глаза как всегда меня обнадёжили: я знал, что могу ему доверять. Уверен, через несколько часов он представит мне подробный отчёт о делах поместья на время моей годовой отлучки. Я услышал тихий щелчок открывающихся дверей и, обернувшись, увидел её на крыльце. Запыхавшаяся, с лёгким румянцем смущения на щеках, видимо, едва проснувшаяся, с распущенными длинными волосами, волнами падающими на плечи, едва прикрытые шёлковым халатом, наброшенным поверх ночной сорочки. Она бежала сюда с третьего этажа, но в нерешительности остановилась на крыльце. В глазах — растерянность, она не знала, что сказать, не знала, куда деть свои белые хрупкие руки. Я и не понимал, насколько сильно скучал, до того, как увидел её лицо. Мне казалось, что я сейчас просто заплачу от счастья. Хотелось упасть на колени перед ней, целовать её руки и шептать, как сильно люблю. Мой неожиданный приезд сбил её с толку. Она стояла, не делая и шагу вперёд, и всё бегала глазами по моему лицу, будто подмечала, на месте ли все его чёрточки. Я, будучи не в силах терпеть это неловкое молчание, поднялся к ней на крыльцо и поцеловал ей руку со словами: «Я вернулся, госпожа моего сердца». Она прерывисто вздохнула и, не смотря мне в глаза, тихо проговорила: «Вы, наверное, устали с дороги…» Обернулась к стоящей позади Ефросинье — моей старой няньке: «Приготовьте Александру Владимировичу…», старуха кивком дала понять, что в дальнейших разъяснениях не нуждается.

***

— Вы её так не оставляйте больше, Ваше Благородие, — проворчала нянька, доставая из комода чистый платок. Я вопросительно поглядел на Ефросинью. Та всплеснула руками и воскликнула: — Иссохлась она по вам! Замкнулась в усадьбе, окромя церкви никуда не выходит. Только письма ваши до дыр зачитывает да на фортепьянах играет. «На фортепиано?» — удивился я у себя в голове. — Я уж решила, совсем захворает и сляжет, — продолжала старуха, — грехом подумала, что силы в ней совсем не осталось. Ан нет! — хитро прищурилась и глядит на меня, будто сейчас расскажет что-то неслыханное. Я отвлёкся от застёгивания запонок и обернулся к ней, показав, что всё моё внимание принадлежит исключительно её рассказу. — Месяца эдак два назад приехал к нам в усадьбу Кудрин. Ну, этот, у которого дача рядом с генеральской! — я кивнул, давая понять, что знаю, о ком идёт речь. — Разоделся, франт, будто жених на сватовство. Я ж к барыне — докладывать. А она вся в лице переменилась: побледнела, губы сжала. Будто сразу поняла, чего он приехал. Велела просить. Ну, я, значит, пригласила его, этого Кудрина, в гостиную. Захожу, значит, вслед за ним, а наша с вами кроткая и тихая Елена Романовна сидит в кресле, аки королева. Я недоумённо поднял брови. Старуха, увлёкшись рассказом, пытаясь описать мне всё в ярчайших красках, засеменила к креслу в моём кабинете. Уселась, облокотилась на спинку, положила руки на подлокотники и застыла с надменно-величественным выражением лица. Я чуть не расхохотался, настолько комичным это было в её представлении. — Так вот, заходит, значит, энтот Кудрин, и давай ей речи говорить. Да такие, что у меня волосы, ей Богу, дыбом встали. Сказал, что брак ваш с Еленой Романовной, как его там… А! «Фигтивный»! Что вы на ней женились только из-за приданного, а сами теперь сразу после свадьбы в Петербург укатили — развлекаться! Я скрестил руки на груди и сделал глубокий вдох. Нужно сохранять спокойствие и ясность рассудка. — А барыня с каждой его фразой всё бледнее и бледнее, и губы всё сильнее и сильнее сжимает. И ни словечка в ответ. А этот Кудрин говорит, что, как только узнал, как вы, Александр Владимирович, обманули барыню, тотчас же приехал в усадьбу с предложением, вы не поверите, руки и сердца! Я стремительно подошёл к письменному столу, в ящике которого хранил револьвер. Осознание того, что супруга об этом унижении не обмолвилась и словом ни в одном из писем, заставляло меня нервничать лишь сильнее. Старуха будто бы и не замечала моего состояния. Она не скрывала удовольствия, получаемого от рассказа. Я с трудом заставил себя сначала дослушать историю до конца. — Так вот этот Кудрин предложил княгине выйти за него замуж. В таких выражениях рассказывал о своих пламенных чувствах, о том, в какой ласке и нежности будет купаться Елена Романовна, что я даже всего не упомню. А княгиня слушает и молчит. Я замер, держа руку на ручке ящика. — И вот, наконец, замолчал Кудрин. Стоит и ждёт, чего она ответит. И я замерла, смотрю в щёлочку, меня ж княгиня из гостиной отослала. Так вот Елена Романовна промедлила мгновенье, а потом сверкнула глазами и сказала так тихо и грозно: «Вон!» А энтот опешил, смотрит на неё глазами по пять копеек и ресницами хлопает. А она встала с кресла, на дверь ему рукой показала и повторила громко: «Вон!» Кудрин давай извиняться, просить подумать, подошёл к ней, тянется к ручке, а она как вырвет ручку, как крикнет, чтобы Савельич спустил на него собак. Я не скрывал изумления, заставившего меня поднять брови и широко распахнуть глаза. Я отошёл от стола и присел напротив старухи. — Ей Богу, барин! В городе до сих пор болтают про то, как Кудрин к княгине свататься ходил, пошёл напомаженный, а вернулся подранный! Я закрыл лицо руками и рассмеялся. Сказать, что я был горд своей женой — это не сказать ничего.

***

Вдохновлённый словами Ефросиньи я вошёл в бальный зал, где меня ждала Елена Романовна. Она стояла у одного из больших окон, спиной ко мне. Одна в таком огромном пустом зале. Я впервые подумал о том, как же ей было одиноко в моё отсутствие. Она переоделась, уложила волосы. Теперь она была готова к нашей встрече, как внешне, так и внутренне. Я понял это, когда она повернулась ко мне, услышав мои шаги. Скрещенные на груди руки, обиженный холодный взгляд, высоко поднятые волосы… — Я научилась играть на рояле, — начала она как бы невзначай. Моя госпожа кивнула головой на инструмент, стоящий в углу зала. Я молчал, провожая взглядом каждое скупое движение её тела. Она говорила куда-то в сторону, будто не хотела смотреть мне в лицо. — Как же быстро ко всему привыкает человек!.. — воскликнула она деланно безразлично, но в голосе звенели тщательно скрываемые слёзы. — Мы прожили вместе всего месяц, но я так привыкла к вашей ежевечерней игре, что чуть с ума не сошла, когда в очередной вечер слышала лишь тишину. Я почувствовал ощутимый укол совести. Всё тело будто сжалось, сопереживая её боли. — Я стала играть сама, — её голос стал звучать глуше, — конечно, не так, как вы, но всё же… Моя супруга подошла к роялю, подняла крышку, села и положила руки на клавиши. Я оставался на месте. Вскоре послышалась музыка. Шопен… Да, я часто играл Шопена… Вдруг лёгкая вьющаяся мелодия прервалась режущим слух диссонансом, будто моя благоверная бессильно уронила руки на клавиши. Я подошёл ближе. Так и было. Она смотрела в одну точку перед собой. Я сел рядом с ней, не сводя глаз с её лица. — Я тонула в собственном одиночестве, и лишь ваши письма были для меня глотками воздуха. Если подумать, то вся наша любовь — это переписка. Мы встретились на приёме у моего дяди, вы пригласили меня на танец, а потом передали записку моей служанке. Письма. Мимолётная встреча в поместье моего отца. Снова письма. Конная прогулка. И опять письма. Потом помолвка, свадьба, месяц совместной жизни и год писем. Она положила руки на колени и наконец обернулась ко мне. В её глазах стояли слёзы, на лице — отчаянный вопрос. — Письма — это ведь просто бумага, залитая чернилами. Так почему же каждое из них я храню, как драгоценное сокровище, почему знаю каждое наизусть, почему готова отдать за них свою жизнь?! Я ненавидел себя за то, что был счастлив в этот момент. В каждом её упрёке я слышал признание. Каждое её слово заставляло моё сердце радостно трепетать, отправляло мои мысли в восторженный полёт. — «Любовь моя, Елена Романовна, пишу тебе это письмо через полчаса после того, как отнёс на почту предыдущее. Почему-то мне кажется, что чем больше я отправлю писем, тем быстрее придёт твой ответ», — по памяти произнёс я, уставившись в ту точку, куда до этого смотрела супруга. — «Каждое утро, каждый день, вечер и ночь я борюсь с отчаянным желанием бросить всё в этом осточертевшем мне Петербурге и приехать к вам. Каждый раз я прихожу в себя на вокзале, когда протягиваю уже купленный билет кондуктору. Таким образом у меня накопилось уже шестьдесят билетов от Петербурга до Твери. Если так пойдёт и дальше, то попрошу вас выслать мне деньги». Я услышал её тихий смех. Тогда я достал из внутреннего кармана пиджака стопку бумаги. — Здесь их ровно сто семьдесят восемь. Только один мне удалось использовать. Она взяла в руки билеты. Зачем-то погладила пальцами последний, использованный. — Положу к письмам, — тихо проговорила она, откладывая их на крышку рояля. Больше она ничего не сказала. Только положила руки на клавиши и стала играть Шопена. — Вроде играю, как в нотах, двумя руками, а всё одно, — разочарованно произнесла она, — так пусто звучит. Я обнял её за талию правой рукой, а левой стал подыгрывать в нижних октавах. — А так? — С вами лучше… — улыбнулась она. Тонкими пальцами пробежалась по клавиатуре, выписывая очередной пассаж, и тихо добавила: — В следующий раз возьмите меня с собой… — Обязательно, — ответил я, играя финальный аккорд.