Шёпот на кордоне

Алтай – колокол земли, но звон его дано не каждому услышать.

Хохолков Владимир Фёдорович

— Соболь тринадцатый, это Соболь двадцать, — шуршит с помехой из приёмника небольшой стационарной радиостанции, стоящей на столе у окна. Юнги срывается с ветхого, но мягкого кресла и принимает вызов. Вызывает кордон «Белый», однако время уже перевалило за послеобеденное, и проверочные вызовы могут быть совершены теперь только вечером. — Соболь двадцатый, тринадцатый на связи, — Мин зажимает кнопку передатчика и басит хрипловатым от дремоты голосом. — К тебе там гости направляются. Напарника везут, на УАЗе «головастике». Через минут сорок прибудут. Приём. — Принял. Жду, — мужчина отбросил передатчик на стол и вышел из домика, после присев на старое деревянное крыльцо, согретое яркими лучами солнца, и достав из кармана энцефалитки пачку сигарет. Кордон «Чёрная» находится в пятидесяти километрах от маленького городишки на востоке просторного Казахстана, входя в территорию огромного природного заповедника. Здесь обитают в избытке медведи, косули, росомахи и вепри. Растёт около тысячи видов древесных и травянистых растений, многие из которых являются краснокнижными. Летом территорию толпами наводняют туристы, приезжая в несусветную глушь иногда из самых отдалённых уголков мира. Турмаршрутов пока что всего четыре, но в разработке ещё один. Самые популярные маршруты на начало лета находятся до территории этого кордона, поэтому сейчас Юнги наслаждается месяцами одиночества. Однако, начиная с августа и до конца сентября, открывается самый дальний и длинный по протяжённости маршрут, чарующий посетителей высоченными гранитными останцами. Вот тогда-то Мину и не будет отбоя от разнообразия лиц каждый божий день. Сейчас же над двориком с немногочисленными постройками в виде, собственно, самого домика с несколькими спальными местами, бани и дровника с гаражом, в котором стоит новенький квадроцикл для патрулирования за границей видимости бинокля, навис душный не по своей погоде конец мая. В целом, в заповеднике практически везде погодные условия и начало роста растений запаздывают на целый месяц в сравнении с городом. Оттого в мае ещё порой чувствуется апрельский ледяной сквозняк, а в марте бушуют февральские бури. В этом году что-то пошло не так: сорняки и даже иные растения уже во всю бурели с самых первых дней месяца. Ботаники грешили на глобальное потепление, метеорологи сетовали вместе с ними, а Юнги просто радовался, что ночи стали не такими холодными, а значит, колоть дрова для домашней печки можно и вовсе скоро перестать. Не то чтобы мужчина ленится сделать лишнюю работу, совсем нет. Он, напротив, всегда готов работать до седьмого пота, если на то будут причины. Жаль ему рубить недавно стоявшие и размахивавшие на ветру ветками деревья, пусть те и были повалены ветровалом или бурей. Просто он из тех, кто берёт от природы многое, при этом не нанося ей вред. Возможно, чрезмерная увлечённость защитой природы ещё в юности, когда Юнги был вхож в круги активистов и пропагандистов здоровой земли и экологии, и стала причиной его отдаления от такого непонятного мира и послужила толчком к решению промышлять затворничеством на дальнем кордоне сроками почти в месяц, а иногда и того более. Домой, кстати, в город, не тянуло совсем. То ли на природе легче дышится, то ли просто потому, что не к кому возвращаться с длительных заездов. Пара-тройка друзей и товарищей, с которыми он может видеться пару раз за полгода, не в счёт. Из-за мыслей о пустеющей однушке недалеко от центра города Юнги прослушал и проглядел, как за поворотом показался тарахтящий УАЗик. Окурок пятой за сегодня сигареты летит в ржавое железное ведро, а мужчина подскакивает, отряхивая форменные штаны от пыли. Из машины выходят четверо: два научных сотрудника, начальник отдела и вышеупомянутый двадцатым по рации попутчик — новый инспектор. Водитель продолжает копошиться в салоне. Женщина с висящим на груди биноклем и молодая девушка с фотоаппаратом в руках Юнги давно знакомы, ибо приезжают даже в весенние месяцы, в отличие от специалистов туристического отдела, стоит только открыться дороге от снега. Обе с такими родными улыбками и каждый раз встречающие Юнги объятиями. С переднего пассажирского выскользнул начальник — добродушный улыбчивый казах, всегда крепко пожимающий Мину руку и справляющийся о его здоровье, хотя сам ничуть не младше в годах. За спинами новоприбывших смущённо мнётся инспектор, которого к группке людей для знакомства подтолкнул наконец вышедший шофёр. Юнги внешности его удивился, но виду не подал. — Пак Чимин, — новичок, сперва показавшийся издалека тоже казахом, стушевавшись, тянет робко руку. — Мин Юнги. Приятно познакомиться, коллега! — с толикой сарказма в голосе и усмешкой на лице Юнги пожимает крепкую руку с аккуратными недлинными пальцами. У самого Юнги на ладошках кожа грубая, в отличие от более нежной и светлой чиминовой, да он и сам снаружи таким порой кажется. Однако те, кто долго его знал (особенно слегка приставучая с расспросами лаборантка, фотографирующая сейчас развалившегося на солнце чёрного, как ночь, кота), уверены в обратном. Любовь к природе и окружающему миру, забота о других, будь то животное или человек, а может и вовсе растение, априори не могут делать его грубым. Даже бывшие женщины Юнги говорили, что он груб только в мозолях и политике. К людям он старался относиться с тотальной взаимностью. Даже несмотря на неплохой характер, трудолюбие и немалую образованность, приправленную опытом, в делах романтических ему везло ну чертовски мало, что несправедливо вовсе, потому что такой мужчина, как он, заслуживал быть любимым своей избранницей. Именно так и считали его девушки, в итоге всё равно находившие причину от него уйти. Это ещё один из факторов, повлиявших на решение Мина сбежать из города и быть наедине с природой, которая — в отличие от женщин — вреда не причинит, сердце не разобьёт и не уйдёт, хлопнув дверью, где скроется длинная коса и яркий чемодан.

***

      Цветущая розовыми шариками из цветов на маленьком окошке герань прикрывает многочисленной листвой приближающееся к горизонту солнце и номера отъезжающей в сторону города машины, в которой восвояси отправляются работники, исследовавшие все нужные места и давшие начальную инструкцию всё ещё слегка шокированному своим выбором работы Чимину. При Чимине Юнги два раза связался с «Белым» для вечернего завершения смены офисного радиста, вскипятил остывший с приезда начальства чай на уличной печи и предложил Паку перекус макаронами с тушёнкой, на что тот отказался. Да, жизнь в отдалении от людей на кордоне — это вам не отдых на курорте. Здесь нет даже телефонной связи, что тогда говорить об электричестве и водопроводе? Нет, здесь не настолько глухая глушь и условия, как лет сто пятьдесят тому назад. Лампочки в потолке торчат вполне себе обычные электрические, к тому же энергосберегающие, есть даже малюсенький телевизор. Спасибо солнечным батареям и генератору. Керосинка вообще-то тоже есть, но это только на крайний случай. Возле домика на паре квадратных метров зеленеет огородик с начавшей всходить зеленью. Основные продукты инспекторам завозятся с города, но иногда хочется также свежего лука-порея, веточек укропа в салате и даже кривящего физиономию кислого ревеня, потому что дикий алтайский является краснокнижным. — Значит, завтра с утра я сам свяжусь с двадцатым, после обеда ты попробуешь. В дневник наблюдения тоже я пока сам попишу, начнёшь с июня записывать. Поесть варим теперь по очереди, печь топим сейчас только уличную, потом покажу, как работает всё. Если надо вымыться с дороги, придётся подождать до завтрашней бани, а так можешь сполоснуться в душе возле неё. Постельное бельё в шкафу твоей комнаты, запомнил? — Мин наблюдает за тем, как младший кивает болванчиком, но понимает по взгляду, что думы того далеки от готовки и ведения дневников погоды. Получив контрольный кивок, Мин убежал курить на лавку около крыльца, стряхивая пепел в неизменное ржавое ведро. Чимин три раза тяжело вздыхает, понимает, что это мало помогает приспособиться к совершенно новым условиям, и бредёт в свою новую спальню разгребать из огромного рюкзака немногочисленный набор из одежды, белья и некоторых личных вещей. Растолкав по полкам шкафа и тумбочки пожитки, Чимин замечает, что на улице почти стемнело. Кажется, он потратил на складывание пары защитных костюмов, тёплой верхней одежды и нескольких любимых книг пару часов, детально разглядывая каждый уголок комнаты и фурнитуру на одежде. Ему предстоит впереди месяц сожительства с незнакомым ему двадцатисемилетним мужчиной вдали от родственников, соцсетей и элементарных удобств. Осознавать это стало трудно, однако выбор был осознанным. Собственно, никто и не обещал житьё в пентхаусе с видом на Голубой залив и четырёхразовое питание со шведским столом. Условия, по его мнению, тут хреновые, несомненно, но сего достаточно, чтобы сбежать от того, от чего он пытался это сделать. Правда, сам толком не осознаёт, от чего такого страшного бежит. Просто как-то очень хочется найти себя, забыть об излишках благ и общении с лицемерными людьми, которые на удивление слишком часто предавали. Непонятно только, с какой целью делать такие подлости с Чимином, который и мухи не обидит. Видимо, всё же что-то испортившееся и гниющее в нём есть, раз люди постоянно воротят от него нос, как бедняки от сыра с плесенью. В зияющей чернотой полосе, бесконечной, как и потеря друзей, Чимин винил лишь себя. Он уже достаточно ждал и надеялся, что беды покинут его дом, оттого покинуть его решил сам, проехав десятки километров к первозданной красоте ещё толком неиспорченного мира, слившись с красотой природы и очарованием атмосферы, навеянной высокими хребтами гор. К слову, прямо перед кордоном раскинулся на едва ли не сотню километров горный хребет, невидимая вторая сторона которого была уже частью другой страны. В сереющих сумерках казалось, что гора оживала от многочисленных, якобы движущихся чёрных точек, являющихся на самом деле деревьями и не шевелящихся вовсе, став лишь объектом обмана зрения. Вспомнив о позднем времени, Чимин хотел было принять душ у бани, но вода, согретая солнцем, успела остыть ещё до темноты. Вымыв прохладной водой из домашнего умывальника лицо, шею и руки и вытираясь привезённым с собой махровым, бледно-розовым, мягким полотенцем, он слышит, как протяжно скрипнула дверь и вошёл вернувшийся с обхода Юнги. То, что старший ушёл в обход, Пак заметил лишь тогда, когда пошёл в поисках душа и туалета на улицу и нигде мужчину не обнаружил. — Чёт на спине щекотит и чешется, глянь, поди клещ забрался, падла, — Юнги выползает из тёмного коридора без верхних защитных штанов, в одних слегка растянувшихся трико и ловко стягивает вслед за энцефалиткой футболку. Разум Чимина от скорости совершаемых инспектором движений шариком катится по полу, сначала впав в панику, затем при виде обнажённой чужой мускулистой груди резко катится обратно и выпадает в осадок. Не решившись прикоснуться к светлой широкой спине, Пак осматривает на свету россыпь родинок и пару шрамов с немногочисленными прыщами и, не обнаружив клеща, спокойно выдыхает. — Нет тут ничего, волосинка, наверное, — Пак слегка забывается, выдыхая, и, видимо, выдыхает весь имеющийся кислород из лёгких, ибо почему тогда его вдруг перестало хватать, когда Мин усмехнулся и, усевшись на кресло, стал стягивать жалкий остаток одежды, оставаясь в одних лишь трусах. Да, после посещения леса в весеннее и раннее летнее время необходимо полностью осматривать себя на наличие заразных кровопийц, способных занести в организм неизлечимую болезнь. — Откуда у меня там волос, у меня их толком нет на голове, это вон у тебя — во! — Юнги, не заметив рдеющих щёк напарника, разводит ладони в стороны, показывая длину, в три раза превышающую его слегка отросшую шевелюру. Вытянув вперёд ещё более светлые худощавые ноги с удивительно крепкими на вид бёдрами, старший тщательно их осматривает, слегка кряхтя, встаёт и идёт к своему шкафу, выбирая незамысловатые спортивки и застиранную футболку с логотипом какой-то эко-организации. Чимин мысленно возносит молитву с пожеланием здоровья едва ли не каждому существу небесному, будь то Аллах, Один, Зевс или Иисус, и неважно, что боги бессмертны, главное для Пака — перестать реагировать на чужое обнажённое тело, как пубертатному подростку. Природа пыталась брать своё, но Чимин не давал. Слишком давно никому не давал, потому от гладкой подрумяненной восточным солнцем кожи и крепких мышц горло пригласило в гости изжогу, а кровь решила, что ей не рады во всех местах кроме круглых мягких щёк, и, боже упаси, пыталась поспешить к скрытому мешковатыми форменными штанами паху. Не всё сразу, убедил кровь мозг, сам ещё болтаясь в черепной коробке паникующим киселём. — Ты есть будешь или продолжишь дальше изучать узоры ковра? — Юнги вернулся от давно прогоревшей, но ещё хранящей тепло печи, которая подогрела тлеющими красными головёшками кастрюлю с нехитрым ужином. — Да, давайте, — Пак вынимает из шкафа две тарелки, по пути прогремев всей имеющейся там не особо многочисленной посудой. — Сколько тебе лет? Я ведь тебе не дед на «Вы» обращаться, — прищурившись и черпая ложкой, инспектор организовывает две тарелки горячей и ароматно пахнущей лапши, от которой давеча Чимин отказался. — Двадцать четыре. Мне просто неудобно пока что Вас на «ты», — младший плеснул из заварника по двум стаканам горячую берёзовую чагу. — Неудобно ночью в сортир бегать в темноте, потому что я генератор отключаю. На тумбочке в коридоре будешь брать фонарик, только с синей ручкой не бери, он севший, батарейки надо, а нам опять их не привезли, — положив на стол разрезанный на кусочки хлеб и скрипнув стулом, Мин уселся трапезничать. «Нам» — бледно-светящейся вывеской моргнуло в мозгу жующего Чимина. Неужели к его присутствию так быстро адаптировались? По разговорам в офисе заповедника инспектор Мин не особо приветлив, живёт в заездах один уже около двух лет, крайне редко берёт отпуска. Казалось, такой человек должен быть не особо рад неумелому пока ещё соседу, однако он вот так просто развеял одно из переживаний Пака коротким «нам». Ночь для вроде не особо трусливого Чимина выдаётся кошмарной. За окном то и дело лёгкий ветерок создаёт ощущение того, что вот-вот прямо в дом зайдёт какое-нибудь животное. Звуки живности тоже слышатся отчётливо, а может быть, являются плодом его воображения. В полудрёме Пак пугается даже сам себя и своего дыхания. В дверь, просясь на улицу, несколько раз скребётся кот, Мин в соседней комнате скрипит пружинами матраса и периодически храпит. В завершение пугающих звуков в окно со стуком клюва об стекло врезается какая-то мелкая птичка, от чего юношу едва не подбрасывает на кровати. Лишь через часы мучений ему удаётся забыться тревожным сном, возможно, полным просто кошмаров, а возможно, кошмаров с наличием там полуобнажённого Юнги. Заезд Чимина на кордон начался отвратительно, и даже по просыпающемуся от слепящего солнца организму расползлось вместе с голодом желание уехать отсюда подальше. — Нет, ну ты долго ещё будешь валяться? У нас скоро связь с городом через двадцатого. Расскажу им, что у меня на территории посторонних нет, есть только сторонний и дрыхнущий до обеда, — Юнги вваливается в спальню Чимина без каких-либо предупреждений, скрестив руки. Жутко хотело сорваться с языка матерное слово, а вслед за ним просьба стучаться, однако осознание отсутствия дверей приходит раньше, чем язык находит связь с мозгом, потому Пак, просто зевая, мычит и встаёт, лишь когда Юнги выходит из комнаты. В следующее утро Чимин поднимается без происшествий, практически в одно время с Юнги (спасибо заведённому с вечера будильнику). Старший, к слову, просыпается раньше восьми часов сам, без каких-либо настойчивых пиликаний из-под подушки. Ночи уже переносятся проще, оттого Чимин может более-менее выспаться. Дни проходят спокойно, и Чимин уже может самостоятельно связываться по рации, подсказывать Юнги для метео-дневника погоду и совершать обходы на недалёкие расстояния. С Мином общение скудноватое: большая часть диалогов проходит за завтраком или ужином и касается лишь рабочих моментов. В остальное время каждый занят своим делом. — Что смотришь? — Мин закончил вырезать картину из дерева и слонялся по домику без дела. Резьба по дереву — его хобби. Сжигать дерево в печи жалко, а вот дарить ему новую жизнь в виде произведения искусства для Юнги дело благородное. — Великолепный век, — Чимин поворачивает планшет со скачанным сериалом экраном к Юнги. — Интересно хоть? — Мин присаживается на корточки возле кресла и чешет кота за ухом, попутно осматривая его на наличие клещей. — Мне нравится. Только серии очень длинные, поэтому я не успел много серий скачать, — Пак пожимает плечами. — Ну пойдём тогда на веранду, только кофту потеплее накинь, — инспектор, махнув рукой и напялив на себя утеплённую спецовку, уводит кота к его миске, насыпав в неё немного корма. На небольшой веранде напротив широкого панорамного окна с видом на заснеженный хребет стоит диванчик, не вместившийся в домик. Веранда плохо утеплена; там, несмотря на очаровательный вид на гору, залитую синевой лунного света, достаточно холодно сидеть недвижимо, пусть и вдвоём. — Принеси, пожалуйста, плед, он в коричневом шкафу в моей комнате, а я нам какао сделаю, мне в прошлый раз привезли, а я всё никак не открою упаковку, — Юнги скрипит половицей в сторону кухни, а Чимину приходится, оставив планшет на присмотр коту, уйти в глубь домика. Пак пребывал на кордоне уже чуть больше недели, но ни разу не входил в комнату Юнги без него самого и уж тем более не копался в его вещах. Спальни у них практически идентичные, но кровать и староватая мебель Юнги чуть темнее и, скорее всего, ранее приведены в использование, чем в комнате Пака, в которую они изначально поставлены на случай ночёвки кого-нибудь из штатных сотрудников. Распахнув шкаф настежь, Чимин забегал глазами по полкам и увидел поблёскивающий уголок чего-то, похожего на глянцевую обложку журнала, на полке с футболками и нижним бельём. Вещь очень заинтересовала, но приличие мешало вот так просто взять и вытащить её из-под вороха ткани. Плед нашёлся под скрученным толстым спальником в самом низу. Пак аккуратно вытащил мягкую тёплую материю и закрыл шкаф. Находка из головы уходить не хотела никак, что-то тут было не так. После просмотра буквально полторы серии длительностью по часу планшет разрядился, а Юнги начал неистово зевать и случайно упираться виском склонённой головы Чимину в плечо. Решено было отправляться спать. Утром желание посмотреть на то, что прячет Мин в вещах, ожидаемо возрастает, но и чувство стыда не оставляет ни на минуту. В итоге после завтрака и предобеденной связи с двадцатым Юнги отправляется в обход, захватив фотоаппарат, ибо слышал неподалёку косуль. Чимин занят уборкой и колкой дров, поэтому утреннее желание поутихло и забылось. Лишь вымыв руки и зайдя в домик за полотенцем, Пак вспоминает о блеске глянца среди темнеющих чёрным и его оттенками стопок одежды. Внутри оживают два противных червячка: один против, поэтому устраивает одиночный пикет с лозунгом «Прекрати! Лезть в чужие вещи — плохо!», а второй доползает до мозга и в настройках включает любопытство на максимум.

***

— Ты чё, блять, тут делаешь? — услышав хриплый, чуть прокуренный голос, Чимин едва не роняет из рук раскрытый почти в самом начале журнал с полуобнажёнными мужскими телами. Пока Пак занимался попыткой примирить внутренние противоречивые чувства, ноги сами принесли его в спальню инспектора, а рука, не дрогнув, вынула из вещей шуршащий страницами выпуск какого-то издания. — Я… Извините, пожалуйста! Я принёс плед обратно и… — голос отказывается воспроизводить адекватные звуки, а мозг — продолжать лживую реплику. — Никогда не смей трогать мои вещи, понял? Никогда! Уж особенно в моё отсутствие, ферштейн? — Мин выхватывает из дрожащих рук журнал и бросает его на верхнюю полку своего шкафа, где лежит ненужный хлам. Стыд накрывает Чимина разрушающим до основания цунами. Они ведь почти подружились, но глупое любопытство вкупе с дурацким рейтинговым эротическим журналом всё испортили. Чимин сам всё испортил. Своим длинным носом и рукой с короткими дрожащими теперь пальцами. Перед глазами проносятся образы атлетичных мужиков со страниц, но мозг усиленно оспаривает предположение, что похабная пресса — доказательство того, что Юнги имеет не ту ориентацию, которая представилась Паку изначально. И речь идёт, увы, не об «Ориентации север», к огромному чиминову сожалению, хотя, даже несмотря на такую находку, помыслы могут оказаться неверными. Однако, видя яркий спектр эмоций на лице Мина не столько в защиту имущества, взятого без спроса, сколько из-за пикантности самой находки, казалось, что и третий глаз не нужен, чтобы понять, что инспектор вхож в число «этих самых», которых мир всё пытается защитить и не оскорбить, но с бесконечным постоянством всё происходит с точностью до наоборот. Сам Чимин би или биполярник, это он ещё не решил. Просто его самого пол особо не волнует, даже несмотря на отчётливые гомофобные черты всех знакомых такого консервативного и до скрежета зубов якобы правильного города. А вот сам он любому полу, будь то мужчина, женщина или занудно скрипящий в квартире паркет, никак не мог понравиться. Биполярностью, кстати, попахивает в поведении Чимина частенько, но не на особо серьёзных щах — так он сам для себя принял, как принимал и препараты с антидепрессивным действием. Молчать в работе инспекторского состава фактически нельзя, но всё невозможное возможно, Дима Билан точно знает, поэтому инспектора умудрились не разговаривать друг с другом до самых краёв чаши терпения, хрупкое стекло которой сумел расколоть приехавший начальник отдела Алимжан и попросивший Юнги сходить за Чимином, шатавшимся где-то в районе фенологических площадок с биноклем, уже который день выглядывая в густых зарослях таволги, дудника и борщевика резвящихся косуль. — Тебе чай или чагу? — Юнги шелестит на кухне клеёнкой и расстеленными по разносу молодыми листочками душистой чёрной смородины, когда Алимжан уже уехал обратно в город, оставив на кордоне набор необходимых вещей, в том числе долгожданные батарейки на фонарик и кофе. — Чай, пожалуйста, — Чимин тихонько присаживается на поскрипывающий табурет и черпает пластиковой ложкой варенье из сосновых шишек. Вся прелесть жизни в естественных природных условиях — даже продукты в большинстве своём натуральные, свежие и экологически чистые. Магазинную заварку щедро приправляют целебными травами, сушёными листьями или плодами, иногда вовсе предпочитая китайскому чаю берёзовую чагу, копорский чай или травяные отвары. Будучи инспектором длительное время, Юнги приноровился определять по ботаническим книгам виды растений, лишь иногда прибегая к помощи «Плантариума» в городе при наличии интернета, поэтому успел стать тем ещё травником. Однако никто не отменяет вредные привычки в виде крепкого кофе ранним утром сразу перед первой сигаретой, а то и в одно время с ней. — Мне действительно жаль и до сих пор очень стыдно. Я прошу прощения, — Чимин принял в руки чашку с ароматной янтарной жидкостью дрожащей рукой и вперил взгляд в пол, боясь поднимать глаза выше пояса стоящего практически перед ним Юнги. — Я очень надеюсь, что ты забудешь о том, что именно видел, и будешь держать язык за зубами, — Мин, хмыкнув, присел за стол с дневником метеонаблюдений и черканул туда, что температура средняя, а после обеда брызнул дождь с трепещущим мохнатые лапы елей ветром. — Я обещаю, что никому не скажу, правда. Мне и говорить некому, не то чтобы я собирался это делать. Эм, я, наверное, должен сказать, что бы это ни значило… Я к этому нормально отношусь, — Пак фактически прячет нос в стакане чая и лепечет последние слова одновременно с мягким швырканием горячей жидкости. — Ты к этому относишься, это я понял. Просто всё же прошу беречь свой язык, достаточно смазливое лицо и всё остальное от бед, которые могут принести невзначай пущенные тобой сплетни. Сам знаешь, город у нас ну очень маленький. — В смысле Вы поняли, что я к этому отношусь? — младший чрезмерно громко ставит чашку на деревянный стол. — Ты сам себя выдал. Истина всегда на поверхности, и неважно, какого она характера, — Юнги по-доброму усмехается и кладёт тетрадь на полку с самыми необходимыми бумагами для внесения данных. Чимин остаётся на кухне наедине с остывшим чаем на дне цветастой чашки, смятеньем чувств внутри и внезапно возникшей аритмией из-за осознания того, что разоблачил не он, а его. За окном сгущаются сумерки над двумя перпендикулярно завалившимися хребтами, шуршит вершинами сосен ветер, журчат по железу потоки мутной воды в водосточной трубе, капая вниз последствиями недавнего дождя. Скоро должны зацвести клематисы.

***

      Минуло ещё полторы недели без происшествий, и уже во всю цветут не только клематисы, но и пионы на городских клумбах, куда собирается уехать сегодня Юнги. Ожидая прибытия водителя с работниками отделов, оба инспектора сидят на тёплом крыльце. Погода сегодня выдалась истинно июньская, и вокруг снуют бабочки, смолёвки и златки. Вовсю пылят цветущие травы и кустарники. — Вам обязательно нужно уезжать? — Чимин сидит с краю, зажав ладошки между бёдер и наблюдая за наползавшими друг на друга жуками. — Боишься оставаться один? Я ведь на два дня всего, — Юнги щурится на летнем солнце как-то по-особенному, с улыбкой и округлившимися щеками, чуть покрытыми реденькой щетиной, да так, что у Пака под рёбрами покалывает, а в висок (спасибо, что не в рот) врезается очередная букашка. Однако мозгу Чимина того мало, и, сам не ведая возникновения проблем масштаба одного организма, с коим порой достаточно хреново справляется, он мысль про рот переворачивает с ног на голову, точнее на (прости господи) головку, покоящуюся сейчас в мешковатой ширинке форменных штанов старшего. Приступам пошлости Чимин не рад, а вот кровь, скорее всего, наоборот, ибо на радостях вновь решает ни с того ни с сего посетить щёки, вмиг начавшие сиять краснотой ярче, чем запретные кругляшки светофора. Пока Пак неистово температурит кожей лица, подъезжает знакомый УАЗик и следом увозит вдаль объект предстоящих мыслей в ночи. Лишь только «боюсь» тлеет во времени звуком, слетевшим с пухловатых губ и упавшим на уши с парой проколов, в одном из которых болтается сейчас от дорожной тряски серебряная серьга. Чего именно боится Чимин, он и сам точно ответить сейчас не в состоянии: то ли ночевать в дикой природе в одиночестве, то ли оставаться без Юнги, к которому за половину месяца прикипел, как таллом накипного лишайника к природному камню. Рад он только тому, что срок одиночества не столь длителен, как будет в день, когда Мин уедет на двухнедельные выходные при завершении очередного заезда. Сейчас ему остаётся лишь, щурясь от солнца, совершить обход с биноклем по малому периметру кордона, вписать данные по погоде и растениям в дневники, связаться с двадцатым и сверлить болезненно взглядом бледно-голубые стены летней кухни. На импровизированную кухню, располагавшуюся теперь в подобие беседки из бруса с наличием печки-буржуйки, в целях безопасности обложенной Юнги кирпичом, они переехали совсем недавно. Перенеся сюда шаткий стол с веранды и разложив посуду по предварительно вымытым полкам, Юнги не успокоился и навешал на стены пару своих картин с резьбой. Уютное место для вечеров с кружками горячего чая и сытных завтраков на рассвете они создали совместными усилиями, и это грело сердце. В какой-то момент Чимин начал осознавать, что Юнги первый человек, не оттолкнувший его даже при наличии у них разногласий и минувшего конфликта, даже зная о секретах ориентации младшего. Причём это вряд ли касалось аналогичного сексуального влечения к мужчинам у самого Мина. Двое суток проходят не так спокойно, как хотелось бы. В один из вечеров наведывается едва ли не под крыльцо медведь, что при отсутствии на кордоне собаки достаточно опасно. Косолапого в постройках ничего не заинтересовывает, и он вальяжной походкой скрывается в сумеречных зарослях молодых елей и пушистых берёз. Кота визит незваного гостя абсолютно не удивляет, и он продолжает, неистово мяукая, проситься на улицу, а вот Чимин до самого утра и шагу не ступает за порог. Юнги приезжает после полудня в сопровождении популярной во всём заповеднике парочки — лаборантки с неизменным фотоаппаратом в руках и гида-экскурсовода. Пока молодые прогуливаются до моста над рекой, у Чимина есть шанс успеть нажаловаться на припёршегося без приглашения медведя и сломавшуюся ручку чайника. Юнги улыбается по-доброму, говорит, что медведя бояться не нужно, чинит железную ручку и следит за тем, как вновь в клубах дорожной пыли скрывается за поворотом машина, увозя прочь нагулявшихся сотрудников. Под вечер он вымученно вздыхает и шепчет, что скучал по родному месту. Два дня было достаточно, чтобы город Юнги своей суетой и шумом улиц надоел. Он успел прогуляться по магазинам, навестить бабушку и позвонить паре друзей, в том числе и бывшему одногруппнику Еркыну. — У меня напарник на кордоне теперь есть. Тоже кореец, кстати, ещё и имя также традиционное, — сипит Мин в трубку. — Откуда он такой взялся, я не пойму? — Звучит как прикол, — Еркын ржёт. — Вдруг это судьба, и у тебя, наконец, хоть друг появится. Ага, друг, как же. Мин на коленке штаны пижамные разглаживает, пепел с сигареты в щель между оградой балкона стряхивает и старается удержать телефон плечом, потому что в другой руке чертовски горячий кофе. Какой же это друг, когда второй вечер подряд вдали от леса думаешь не о зелёных соснах и голубых цветках родного водосбора, а о мягких розовеющих губах? Шум от шин и рычания моторов, крики ребятни и шелестящий чужим бельём на верёвках балконов ветер исчезают в разуме, потому что Юнги уже сидит на холодном крыльце кордона и слышит только трели сверчков. Вспоминает, как тогда этим кофе язык обжёг и пил потом только кисловатый гранатовый сок из холодильника. Чимин журчит мелодию какой-то песни под боком, кот трётся о ноги в просьбе погладить и приласкать, чтобы замурчать подобно двигателю привезшего инспектора УАЗа, и Мину в голову приходит странная идея. — Давай завтра обход до Коксы сделаем? Весь день правда уйдёт, но почему бы и нет? — Юнги мнёт в руках бумажку от лимонного леденца и кривит физиономию от кислоты. — Да, я думаю, это неплохая идея. Я давно хотел выбраться куда-нибудь подальше, — Пак зевает и о ступеньку спотыкается, когда в дом идёт. Чтобы не совершить полёт, как неуклюжая птица, Чимин цепляется за острое плечо инспектора, а тот резко своей рукой его руку ловит, спасая от планирования вниз головой о бетонную плиту перед входом. — Осторожнее, а то мне завтра ехать не с кем будет, — шипит, придерживая младшего, мужчина. — Извините! Спокойной ночи, — растворяется в темноте над крыльцом, где лежит, покачивая хвостом с белым кончиком, кот и пахнет сосновыми шишками.

***

      Рёв квадроцикла с утра шугает околачивающихся вдоль дороги косуль, и те мчатся в чащу, мелькая белоснежным мехом на задней части туловища. Пак доволен жизнью донельзя, потому что Юнги мчится так, что приходится вцепляться в его талию, обернув руки вокруг, и прижиматься к широкой спине изо всех сил. Транспорт затем остаётся у подножья в лесных дебрях, а инспектора идут вверх по склону пешком. Дойдя до полуразрушенных эрозией скал, Мин сообщает, что они практически прибыли в его любимое место. Вид с середины хребта открывается завораживающий, ибо как на ладони раскидывается весь кордон, маленькими точками блестят крыши домика и хозпостроек, вдали виднеются заснеженные множественные вершины Холзуна, тёмными пятнами по низу в зелени чернеют ельники. С травинки на чиминовы штаны переползает божья коровка, потому что тот бесцеремонно уселся в центр зеленеющей сочной травой полянки. Юнги выбор младшего несказанно нравится, и он заваливается рядом, сдёргивая тёплую дорожную куртку, ибо встречного сквозняка больше нет, есть лишь невесомый ветерок, обдающий ароматами цветущих злаков. На инспекторе забавный красный пуловер с рисунками вишни или магнолии, которые усердно разглядеть и идентифицировать пытается вплотную привалившийся Чимин, пока Мин разглядывает полоски трепещущих ресничек над любопытными глазами, искоса его изучающими. Юнги руки из-под головы выдёргивает и на бок укладывается, глядя в упор на притихшего юнца. Хватает пары мгновений и одного крика беркута, когда старший уже чуть нависает над лицом Чимина, закрывая собой слепящие солнечные лучи, но Пак, заваленный на спину, продолжает жмуриться, что даёт Юнги свободу действий. Он целует, терпко и сладко, со вкусом шиповника и живицы, с запахом хвоинок и пота, проступившего на виске. После произносит шёпотом не так давно засевший внутри вопрос «откуда ты такой?». Чимин в ответ лишь шепчет, что не знает «откуда», но знает «зачем». Всё куда проще формулы леса и даже квартальной схемы территориального разделения охранных зон — он для Юнги. Кот встречает вечером на крыльце протяжным «мяу» от желания наполнить желудок и трётся о колени Чимина, оставляя волоски шерсти на штанах цвета хаки. Юнги бормочет что-то про то, что завтра суббота и нужно топить баню. Под мягкий шорох реки вдалеке, где-то совсем возле домика, на дереве бухтит сипуха, а мотыльки всё бьются в стёклышко окна в спальне младшего, где тот зависает на мыслях про то, столь же гладкая кожа Мина под одеждой, как на его щеках, которые пару часов назад ютились у него в ладонях. Баню Юнги действительно топит ближе к вечеру следующего дня перед последней связью с двадцатым. В первый пар отправляет Чимина, ссылаясь на занятость ботаническим дневником, но с просьбой не выстуживать парную. Собственно, это у Пака и не успевает произойти, пока он лежит, разомлевший и обнажённый, на деревянном твёрдом полке, вдыхает аромат эфирных масел и вдруг слышит скрип входной двери. Сердце, и так бьющееся с удивительной частотой, решает колотить по грудной клетке, как отбойный молоток, ведь абсолютно все вещи Чимина остались в предбаннике. Неужели Юнги сейчас заглянет сюда? Что вообще ему понадобилось именно сейчас, когда Чимину даже прикрыть наготу нечем? Юнги вплывает внутрь, резко распахнув дверь и впустив прохладный уличный воздух. На бёдрах намотано застиранное полотенце, подмышкой зажат деревянный таз, в правой руке зеленеет свежий пихтовый веник. Чимин подскакивает на полке, едва не ударившись головой о низкий потолок, и тщетно пытается прикрыться одними руками. Ранее они уже, конечно же, топили баню, и Юнги по обыкновению шёл первым, принося с собой все банные принадлежности, оттого Чимин в этот раз запамятовал, уйдя ни с чем. — Ты тазики чего не взял? — Юнги бросает на нижний полок веник, ёмкость и уходит за второй. Чимин сидит, вытянувшись в струну, и не знает, куда себя засунуть и чем прикрыть. — Успокойся, чего я там не видел. Лучше ляг ровно, я тебя пропарю, — голос Мина едва не перекрывает шипение вскипающей на раскалённых камнях воды. Чимин уже и так парился, разве что ментально и на тему того, как вести себя после того поцелуя на траве Коксинского хребта. Разговаривали они так, словно ничего не было, спать легли порознь, а, собственно, никто и не ждал кольца, фаты и криков «горько!» после первого неловкого поцелуя, обжигающего губы хлеще солнца. Однако проникновение Мина в зону комфорта и явление его в и без того горячую атмосферу обнажённых потных тел и тяжёлого, прерывистого дыхания было чем-то уж слишком из ряда вон выходящим. Юнги не лгал, пропарил он тело едва ли не до костей, потом вытянул абсолютно голого младшего на улицу и заставил окунуться в реку, жестоко хохоча от нечеловеческого рода писков Чимина. Пак сам влетел в парную в попытках согреться и, трясясь с ногами в тазу с горячей водой, уронил не только ковш из рук, но и челюсть, стукнувшую о дощатый пол, когда инспектор спокойно вошёл уже без полотенца на бёдрах и плюхнулся на верхний полок, сверкнув ничуть не тощей, как показалось изначально, задницей. Чимин наспех вымылся под пристальным прищуром старшего и, скрипя пятками о тапочки, упорхнул в домик, оставляя ухмыляющегося Юнги наедине с духотой. Заварив свежий отвар шиповника для Юнги, юноша закутался в плед на своей кровати, не желая упускать тепло тела. Старший не заставил себя ждать и, выпив кружку ароматной жидкости, ввалился в спальню, да вот только не в свою. — Подвинься, ты же не настолько широкий, — Юнги вытолкал Чимина к стене на его собственной кровати и взял планшет с сериалом в свою руку, укладывая его на середине достаточно узкой койки. Когда серия закончилась, вышел конец и терпению Мина. На протяжении всего сериала Чимин ёрзал и отодвигался от Юнги, буквально вжимаясь в стенку, чтобы не задевать его голые лодыжки и острые локти. — Ты когда-нибудь выезжал за границу страны? — Юнги склоняет голову, и серёжка в ухе поблёскивает, дрожа в мягкой мочке, за которую до безумия хочется укусить. — Нет, только в области другой был, в Алматинской. Всегда хотел съездить куда-нибудь в Восточную Азию. На этническую родину или в Китай. Вот, в Гонконг, например, или в Макао, — Пак ладошками подбородок поддерживает и улыбается мечтательно. — Ну, пошли тогда, если в Гонконг. Золотой путь, как у султана, предоставить не могу, увы, но и ковровая дорожка сойдёт. И Юнги ведёт по мягкой ветхой ковровой дорожке бледно-зелёного цвета прямиком к своей кровати навстречу путешествию к неизведанным местам. Гасит в доме свет, даря волю торчащему в россыпи звёзд обломку луны в форме кривого банана, чьё сияние текло прямо в щель между шторами, разрезая постель серебряной полоской пополам. Чимина укладывает на спину, попутно одежду с него сдёргивая и целуя то пальчики на руках, то покатое загоревшее плечо. Луна красок всё вокруг лишает, превращая движущиеся тела в живые статуи из благородного металла. Пак шумно дышит одной ноздрёй, потому что вторую посетил внезапно насморк (или это мозг решил оставить свои полномочия и покинуть тело кратчайшим путём). Остатков разума хватает лишь на укус чуть выше ключицы, и Юнги хрипло стонет. Для Чимина резко весь огромный Казахстан сужается до размеров одного человека. Да что там масштабы страны! Весь мир становится ничем прямо сейчас. Единственные мысли в голове — о падении. В обморок, с кровати на пол из-за неуклюжести младшего, в бездну от таких прикосновений, которыми Мин щедро награждает заждавшиеся участки обнажённой кожи. Рывками и дёргаными движениями инспектор укладывает младшего на живот и заставляет согнуть ноги, от чего тот само собой оказывается на коленях и изо всех сил упирается в мягкий матрас локтями и ладонями. Язык Юнги такой горячий, но, когда он на мгновение исчезает, влага встречается с прохладой свежего воздуха и прокалывает обледенелыми иголочками кожу в самых чувствительных местах. Мужчина железной хваткой вцепляется в гладкие бёдра и раздвигает всё шире, пока язык следует всё глубже. Пака лихорадит от медленных мазков прямо внутри. Язык, конечно, хорошо, но длинные пальцы Юнги вообще нечто невероятное, именно так считает Чимин ровно до тех пор, пока им на смену туго не входит нечто гораздо большее. Простынь бесстыже мокнет около рта юноши, пока тот пытается осознать, как вообще можно закрыть рот в такой ситуации. Скользкая и чуть липкая смазка хлюпает при каждом толчке перед смачным шлепком бёдер Юнги об очаровательные, розовеющие от ударов половинки. Она пахнет то ли клубникой, то ли земляникой, и это такой неправильный сейчас запах, учитывая, что воздух пропитался терпким ароматом хвоинок и веточек сосны, висящих на входе в домик, а кожа пропахла пихтовым паром и эфедровыми арома-маслами. Всё вокруг напоминает о том, что они сейчас лишь вдвоём, слившись воедино на постели, пребывают в отдалении от всего мира, в принципе им ненужного. Чимин мысленно признаётся, что даже сперма Юнги словно с экстрактом хвои и шишек, когда старший внезапно разворачивает Пака на спину и пачкает его рельефный пресс полупрозрачными тягучими каплями. Встряхнув волосами и всё ещё закатывая глаза от удовольствия, он располагается прямо между ног дрожащего от нехватки скорейшей разрядки младшего и, тычась носом в покатые бёдра, всё целует их, спускаясь ниже. Блестящие от слюны губы накрывают пульсирующую набухшую головку члена, а планы Чимина дожить до каких-либо путешествий, включая посещение Китая, летят в никуда, потому что зачем платить за перелёты, когда есть Юнги, одним языком заставляющий взлететь, не имея крыльев. Чимин кричит, бормочет о богах, скорости и буквально молит, чуть не плача и выхныкивая имя инспектора. Финальной волной накрывает, как цунами, и Чимин с грохотом рушится, как Сендай в две тысячи одиннадцатом, голося на всю округу, но даже при этом его слышит один лишь Юнги. Чимин достигает точки росы, и слёзы выступают на ресницах, как прохладные утренние капли на траве.       Там, за рекою Чёрная уба, темнеет началом опадающей листвы во тьме ночной лес, там построен дом, и Юнги разжигает огонь в печи, чтобы их с Чимином согреть. Пак забирает у инспектора всё, что хочет, и даже тёплую мешковатую толстовку, в которую кутается, сидя на летней кухне, швыркая горячий чай с малиной и слушая звуки приближающейся осени. Сердце Юнги он сжигать не собирается, мягко укладывая его в объятия своей души, которая, как пуховое одеяло, греет докрасна, но совсем не жжёт. Вокруг шуршат ветвями, блестят кристальной чистотой и шумят, срываясь течением по скалам, восемьдесят шесть тысяч гектаров августовских лесов, озёр и рек. Всюду разбросаны массивные хребты вдоль по сотне километров, на одном из которых громоздится многовековая россыпь гранитных столбов, но всего этого мало двоим лишь людям, потому что это в разы меньше, чем их возникшая любовь.

***

«Мои глаза обращены постоянно к синеющим вершинам Алтая, где оставлено мое сердце»