А чистое небо истекло кровью

Школа — самая красочная и весёлая пора детства. Первые друзья, первая любовь, первые любимые книжки, первые безумные идеи, первые прогуленные уроки… … Первые слёзы, первая боль, первая несправедливость, первые синяки, первая ненависть, первые обидчики. Вот чем встретила школа голубоглазого мальчика Петю. Страшно и обидно. Однако это можно было бы пережить, если бы приходя домой, снова с кровью под носом, дома ждал бы кто-то, кто приготовит горячий чай, вытрет слёзы, намажет зелёнкой ранки и неприменно подует, чтобы не так щипало. Но этого «кого-то» не было. Мать умерла рано, а отец… Отец был лишь в графе «Свидетельства о рождении», которое уже давно затерялось в файлике с прочими документами. Степан Трофимович жил вместе с Варварой Ставрогиной и её сыном, из-за которого, впрочем, и были все проблемы Верховенского младшего. К слову, эти проблемы начались недавно, по меркам взрослого. Что для них, занятых работой, один год? И почти вечность назад для Петруши.

***

Седьмой класс. — Тушина! Ставрогин! Третий раз прошу вас по-человечески закрыть рты! Хихикать будете после уроков и желательно за пределами школы, а не под лестницей! Бесстыдники… Сегодня же маме в Вайбере всё расскажу! Особенно про тебя, Лиза! Девочка, а ведёшь себя как… — и тут длинная поучительная тирада математички Раисы Игоревной прервалась: кончились слова. Она досадно махнула рукой, — Эх!.. Ставрогин, отсаживайся давай. Вон, на вторую парту, к Пете. Давай-давай! И так, квадрат гипотенузы… Но теперь Верховенскому, спокойно до этого выводившего тему и размышляющего, почему же всё-таки «пифагоровы штаны во все стороны равны, было теперь совсем не до урока. Он специально выбрал вторую парту, чтобы сидеть одному и не близко к учителю. А теперь так бесчестно нарушали его личное пространство! Но делать было нечего. Петя сдвинул свои вещи ближе к себе, чтобы было больше места для нового соседа, и краем глаза оглядел Николая. Нет, конечно он видел Ставрогина далеко не впервые. Они учились вместе с первого класса, но почти ни разу друг с другом не разговаривали. Коля не заводил разговора из какого-то, совершенно не свойственного детям, по крайней мере в первом классе, презрения и высокомерия, а Петруша-а из-за простой зажатости. Так они и молчали до седьмого класса. И теперь молчат. Только теперь в глазах Ставрогина отражалась ещё и какая-то странная и страшная насмешка. От него веяло антарктическим холодом, но пахло совершенно незнакомым Верховенскому запахом. Домом. Стираной и глаженной рубашкой, и глаженной не абы как, а нежной, материнской рукой. Фруктовым шампунем, точно дорогим, а не «Каждый день» из ближайшего Ашана, на который только и хватало денег с зарплаты отца и подачек Варвары Петровны. Пахло кофе и шоколадом, о котором Пете приходилось лишь мечтать. И всё это невольно весь оставшийся урок возвращало взгляд Верховенского к этому горе-брюнету, хотя он честно пытался сосредоточиться и на гипотенузе, и на катетах, и на квадратах. — Весь урок на меня, словно голодный, пялился, — рассказывал Лизе Ставрогин после урока. — Так ты на него посмотри, может и впрямь голодный? Ставрогин усмехнулся и извлёк из рюкзака небольшой «Сникерс». — Эй, пацан, не помню, как тебя, — окликнул Коля Верховенского, и тот, почему-то поняв, что обращаются именно к нему, тут же обернулся, — Лови! И в следующий миг в руках у Петра оказался шоколадный батончик. Какое же это было счастье! Лицо Верховенского вдруг озарила короткая улыбка, а внутри что-то вдруг остановилось. Что-то тёплое, что пришло ещё на уроке. Что-то новое, что-то искреннее и словно бы даже домашнее. — Спасибо! — крикнул в ответ Петя и тут же быстрым шагом оставил этот коридор. — Действительно голодный, — пробормотал Ставрогин, по-прежнему ухмыляясь.

***

И всё с того момента было бы, наверное, пусть и не хорошо, но как раньше, если бы это «что-то», не начало расти, поглощая и сердце, и мозг, что, впрочем, у влюблённых нередко. Однако и с этим можно было бы прожить, если бы кто-то не пустил слух: «А у нашего Верховенского тоже Коля на обоях, девочки!». Тогда и без того адская жизнь Петра превратилась в сущий кошмар. Постоянные насмешки, мелкие пакости… Более всего ранил ещё более холодный и презрительный взгляд Его голубых глаз. Но однажды Коля сам подошёл к Пете: — Твой отец кое-что передать просил, — с наигранной улыбкой начал Ставрогин, — Не думаю, что при всех это надо делать, может отойдём лучше? Верховенского, всё время смотревшего с восхищением на Николая, хватило только чтобы кивнуть головой. Брюнет лишь усмехнулся, и, слегка подталкивая впавшего в ступор Петра, прошёл с ним в школьный туалет. Как оказалось, ничего отец ему передать не хотел. Это стало понятно, когда его встретили около ещё четырёх человек, а замок на двери защёлкнулся.

***

Пётр не спешил идти домой после школы. Дома некому было бы пожалеть, да и наоборот, его растрёпанный вид даст тётушке повод лишний раз сорваться на него. Поэтому приходилось шататься по мелким улочкам, чтобы его избитое лицо, испачканную в пыли от ботинок никто не видел. Прохладный ещё весенний ветер быстро сдул с лица мальчика красные от плача пятна, позволил застыть идущей крови, чтобы та больше не маршала одежду. Он сам не заметил, как дошёл до церкви. Петя часто сюда приходил, когда было особенно плохо, как сейчас например. Молитвы всегда успокаивали, а сейчас он лишь хотел попросить отпустить все грехи тому, кто просто стоял в стороне, когда над ним издевались, и скучающе смотрел в его, полные мольбы и слёз глаза. Кто был ему дороже всех. — А ну, пошёл вон, оборванец! Нечего здесь ошиваться! Либо процент плати. А то… Приходят тут всякие, — именно так встретил его священник. Один из тех, чьи Мерседесы стоят на заднем дворе и на чьём ложе часто появляются новые молоденькие девочки и мальчики. —Но я просто помолиться хотел… — Нечего тебе молиться. Давай-давай, вон пошёл. Таким, как ты, бог уже не поможет. Слова священника звучали жестоко, но слишком правдиво. Таким, как он уже не поможет ни Бог, ни Дьявол. Таких не спасёт ни смерть, ни жизнь. Такие не нужны обществу. Ничего не оставалось, как просто выйти из церкви и, никому не нужным, пойти шататься по пустырям, пока не стемнеет и тётя не уснёт. А чистое небо уже тоже постепенно стало истекать закатной кровью. У них с небом было много общего. Оно тоже любило ранящее его Солнце.