А чистое небо истекло кровью

Возможно ли за два года превратиться из примерного, набожного, светлого мальчика в атеиста, хулигана, держащего в узде половину школы? Ещё как возможно, особенно если с детства всё к этому вело. Верховенскому понадобился день, чтобы лишиться доверия к людям, ночь, чтобы отречься от бога, и год, чтобы заставить всех зависить от него. С одноклассниками была работа трудная: нужно было сыскать на каждого компромат, которым он мог шантажировать особо строптивых, а дальше было дело привычки, человек всегда ищет себе царя. Учителя полностью сломались к десятому классу, когда после каникул увидели не прыщавого, неуверенного в себе подростка, а, если не красивого, то вполне симпатичного молодого человека, постоянно задаривающего их приятными комплиментами, иногда флиртующего так умело, что вовсе не хотелось на него на орать и сдать директору, а наоборот, учительницы отпускали глаза в смущение, наконец чувствуя себя настоящими женщинами. С младшими классами всё было в несколько раз проще. Достаточно было лишь посадить нужных ребят на наркоту — и дело сделано. Они были на всё готовы за дозу. Ломка — адские муки, Пётр это не понаслышке знал… Верховенский умудрился даже собрать свой революционный кружок, который и проводился в школе, в кабинете истории, ключ от которого историка Юлия Михайловна с удовольствием оставляла Пете «для кружка юных историков». Ирония судьбы сложила всё так, что в нём состояли те самые парни, избивавшие его в туалете два года назад. Но теперь никто не мог крикнуть ему вслед ни единого оскорбления. Все были в его власти. Все, кроме одного… Ставрогина Верховенский пытался привязать к себе и не раз. Но каждая попытка с треском терпела поражение. Может быть дело было в необыкновенной гордости Николая, которую сломить было практически невозможно. Он подчинял себе людей не словом, не действием. Взглядом. Одного взгляда всегда было достаточно, чтобы человек беспрекословно выполнил его просьбу. Сам Верховенский не раз пытался воспитать в себе подобный взгляд, но получалось не сильно. А может дело было в тех чувствах, которые единственные сохранились за эти два года у Петра. Иногда он презирал эти чувства, за то, что они так мешают ему, не позволяют подчинить себе любимого. Иногда восхищался ими. Иногда ужасно тосковал из-за них. Курить на холоде — то ещё удовольствие. Ничуть не теплее, а вот руки мёрзнут. А ещё этот противный осенний ветер, постоянно меняющий направление. Стоит только отвернуться, чтобы дым не попадал на лицо, как новый порыв воздуха снова возвращает табачный дым в глаза. Это порядком раздражало Ставрогина. — Что за дрянь ты куришь? Тонкий знакомый голос. Такой голос легко спутать с женским. Впрочем, в классе так 7 и путали, а сейчас этот голос возымел ту нотку властности, которая характерна, в основном, для юношей, а в частности, для Верховенского. — Отвали. Тон у Ставрогина такой, что любой другой, на месте Петра, послушался бы, и поспешил бы удалиться. Но Верховенский не «любой другой», поэтому наоборот даже подошёл поближе. — Да не ругайся ты, я ведь по делу. По истории репетировать тебя буду. Травку будешь? — Пошёл нахуй, наркоман хренов! Я под твою дудку плясать не стану, не надейся. — Ну-ну, не хочешь — не надо! На дудке для тебя пока никто не играет. А если товар не заинтересовал, то мука есть. Герыч, на худой конец, или кислота. Но последние не советую, от них ломка жёсткая. Зато приход хороший. — Если я куплю у тебя твою наркоту — отстанешь? Иначе я тебя в ментовку сдам, — Ставрогин серьёзно, стиснув зубы. Хотелось поскорее избавиться от надоедливого русоволосого, и его дурацкого голоса. — Ок. И назовёшь мне фамилию третьего руководителя СССР. — Хрущёв. Доволен? — Нет, Маленков. Пустырь недалеко от школы есть, там все наши, там и закладки все. Но чтоб в грязи не рыться, я тебе крэк продам, ок? У меня его много, да и дешёвый. Так то он по семьсот доза, но тебе за пятьсот отдам, так по-дружбе. — Ты мне не друг. И не думай, что я ради тебя твою гадость покупаю. Так, из интереса. И если ты будешь навязывать, я тебя действительно сейчас за шкирку отведу к ментам, и хрен ты потом поступишь в свой МГИМО. Впрочем, ты и так не поступишь. И по истории мне твои уроки не нужны. Юлии Михайловне параграфы свои пересказывай. Идиот… Факт того, что Ставрогин согласился хотя бы дойти до пустыря и, возможно даже, купить что-нибудь у него безумно радовал Верховенского. С другой стороны Петра ужасно беспокоил тот факт, что он собирался посадить на наркотики любимого человека, хоть лёгкие, но наркотики. Пустырь, вопреки названию, оказался вовсе не пустым. Беседка с дырявой крышей, знатно обвитая плющом, и была пристанищем для местных наркоманов. На земле вокруг неё валялись шприцы, а из-за камней выглядывали неаккуратно спрятанные вакуумные пакетики. Пётр по-хозяйски вошёл в беседку, положил рюкзак на скамью и извлёк из него томик трудов Ленина. Ставрогин сначала усмехнулся, а потом вмиг посерьёзнел, увидев внутри аккуратно вырезанные в страницах глубокие квадратики, в которых лежали пакетики с кристаликами и белыми порошками. — Ты в школу наркотики носишь?! — воскликнул Николай, глядя на Петра широко раскрытыми глазами. Верховенский лишь улыбнулся, вынимая пакетик с крупными кристалликами и внимательно осматривая его: — Знаешь, как пользоваться? Нет, я лучше прослежу, а то задохнёшься, — с этими словами Петя достал из-под скамьи самодельный котелок со свечкой под ним на подставке, — Салфетки есть влажные? Впрочем, у меня, вроде, были… Из упаковки антибактериальных салфеток ушло около четырёх штук, чтобы более-менее очистить котелок от грязи и пригоревших остатков от бывшего применения. Верховенский высыпал в ёмкость всё содержимое пакетика и зажёг свечку. Через минуту кристаллики затрещали, а из котелка повалил дым. Пётр почти вплотную наклонился к нему, вдыхая. На несколько секунд он совершенно забыл, что и кто он, но, отстранившись, посмотрел на брюнета слегка затуманенными глазами. — Чего стоишь, вдыхай. Так и быть, первый раз бесплатно. Ставрогин брезгливо посмотрел на Верховенского. Перспектива обладать таким же видом и взглядом его не радовала, однако интерес был сильнее, поэтому, убрав волосы за уши, наклонился к котелку и вдохнул. Едкий дым словно разъедал ноздри и лёгкие, а голова, казалось, изнутри разрывали такие же кристаллики. Ещё этот противный треск… Ещё один вдох, скорее случайный, нежели осознанный. На удивление, он дался гораздо легче. Теперь уже ничего не болело, наоборот, словно его за раз вылечили от всех болезней. Николай был уверен, что теперь может всё: даже перевернуть мир и поставить обратно. Да и Верховенский казался уже не бездарным дураком, а человек, может даже и другом… По несчастью… — А откуда у тебя всё это? — брюнет кивнул на раскрытую книгу с наркотиками. Он не узнавал своего голоса. Он был весёлый, жизнерадостный, как и настроение Николая. — А я им сказал, что сын полицейского, вот они мне и платят этим за молчание. Налог, так сказать…