Алекситимия

Стиву Роджерсу двадцать один. Стив Роджерс нашел в себе силы встать на ноги. У него все хорошо: есть работа, есть учёба, есть подработка. Стив правда думает, что на самом деле не будет работать адвокатом, но диплом ему почему-то хочется. Да и учеба интересная, люди окружают хорошие. У Стива даже друзья ещё есть: безрукий отставной военный, до ужаса нахальный механик, и худощавая, как подросток, балерина. Стив может поставить со своими друзьями странную версию "Волшебника страны Оз": Военный попросит у Волшебника руку, Механик — кардиостимулятор получше, Балерина.... балерине недавно аппендикс удалили, но Стив уверен — балерине скоро потребуются новые лёгкие. Наташе Романофф двадцать. Она празднует второе десятилетие тихо, но зато "громко" танцует главную партию в "Лебедином озере" в красивом, большом, старом театре. Ей дарят букеты, и она, насмешливо оглядываясь на прошлое вспоминает, как приемный папаша говорил: ей разве что дерево дадут танцевать, и то если режиссеру отсосет пару раз. Наташа Романофф — лучшая. Наташа знает, что она лучшая: она все силы, всю душу вложила в то, чтобы стать лучшей. Она русская, всё-таки, такие не сдаются. Стиву иногда кажется, что Наташа — неотъемлемая часть его жизни. Константа. Наташа необходима так же, как необходимы сонате размер и такты. (Или что там необходимо этой Наташиной музыке, Стив так и не понял.) Наташа — занятая женщина. Но, будь то день благодарения (который она — русская — даже не празднует), Рождество, Пасха, перерыв между утренним и вечерним спектаклем в субботу, Наташа здесь. Курит, из окна его квартиры, сидя к нему в пол оборота, и стряхивая пепел в именную пепельницу. Наташа обсуждает с ним вещи, в которых он ни черта не разбирается (все эти ее сонаты, пируэты, и найденные schastlivye gvozdy za kylisami), и слушает вещи, которые не понимает (на самом деле понимает, просто вида не подаёт) сама. — Наташа, я слышал, в пекарне у театра продают неплохой вишневый пирог, не пробовала? — Я — Одетт, Роджерс. Мне теперь можно есть blyat' только морковь и капусту. — Не сквернословь. — Старикашка. Стив и Наташа проводят жаркие дискуссии о смертной казни, о законе о собственности, о глобальном потеплении. А потом вспоминают по объективному суждению недавние, но по ощущениям совсем далёкие годы старшей школы. И ненадолго притихают. А потом вспоминают что-то глупое, вроде того раза, когда Наташа в одиночку поколотила троих приставших к ней за школой громил, да так, что те потом пол года не заходили с ней в один коридор. И смеются. Смеются, как подобает юным, подающим надежды, счастливым людям. Наташа Романофф независимая. Впервые в жизни она действительно не зависит ни от органов опеки, ни от отца, ни от балла за экзамены, ни от прожирающей душу горечи утраты. Наташа Романофф зависит только от самой себя. И всегда оправдывает свои ожидания. Наташу закалил холод, Наташу закалили кулаки и закалили пуанты. Наташа теперь не только знает, что может горы свернуть, но и сворачивает. Наташа балансирует работу и жизнь. Наташа обедает со Стивом в субботу, завтракает с частью труппы по вторникам, и по четвергам знакомится с новыми людьми (которые иногда даже не балерины). Наташа чувствует себя живой и живёт (даже если на сцене Одетт погибает). (Даже если на похороны приемного отца она так и не явилась). Стив очень изменился со времён школы. Он умнее, он уверенее, сильнее. Возможно, он не такой наивный, как тогда (Наташа в этом сомневается), возможно, не такой мечтательный (в этом тоже). Есть что-то, что совсем не изменилось: он все также рисует, все ту же огненно-рыжую курящую девочку. Все так же немножко в неё влюблён. Все ещё ничего с этим не делает. Огненно-рыжая девочка все ещё в черном, все ещё с вишневыми, всё ещё может побить кого угодно. Она все ещё смеётся на зло судьбе и все ещё крепче, чем закалённый металл. — Мы с тобой совсем старые стали, Роджерс. — говорит Наташа, отмачивая больные ноги в холодной воде. — Ты моложе меня, Таша. — отвечает Стив, штудируя гражданское право. — Но мы оба не моложе shkedov, которых когда-то волновали контрольные. Стив Роджерс иногда боится, что у него появится рак лёгких от пассивного курения. Стив Роджерс всегда боится, что рак лёгких появится у Наташи Романофф. Стив Роджерс иногда меняет пачку сигарет на кусок пирога. Наташа злится, потом смеётся, потом съедает пирог. Пока тактика работает. (Потому что ему, ухмыляясь, в обмен на бесплатный кусок пирога, вручают почти пустые пачки, а он, durak naivnyui, не проверяет). В день, оставленный для знакомства с новыми людьми (которые иногда даже не балерины) Наташа Романофф знакомится с девушкой. Она военная, она росла без матери, отец её ненавидел, все действительно близкие недавно умерли. Она – закалённое стекло, прямиком из пустыни, глотает скотч прямо из бутылки и косо ухмыляется в ответ на нелепые шутки. Они трахаются той же ночью, а с утра Наташа сидит с ней под ледяным душем во время панички. Потому что у Наташи, видимо, развился какой-то синдром спасительницы. — Наташа Романофф общается с настоящими людьми? Стива, конечно, об этом рассказывают. Первым. Возможно, деталь с холодным душем упускается. Как упускается и его немножко грустный, щенячий взгляд. — Отвянь, Роджерс. Я общаюсь с тобой. И с труппой. С этими твоими двумя калеками иногда даже. — Это не считается, Нат. — Вот ещё как считается, Роджерс. Я предпочитаю высокому количеству людей высокое качество. — Какая она хоть? — Смешная, сильная, и с ебейшим птср. Стив смиряется. Конечно, он принимает и девчонку-военную, с которой трахается Нат, и полупустые пачки сигарет, и, кажется, бесконечные круговорота фуэте и па-де-де, в которых так и не разобрался. Потому что Наташу он любит. Любит и уже который год молчит тихо. Наташа — она ведь про стойкость, холод и беспросветную русскую зиму. А Стив — Стив про право, про хорошее против плохого, про надежду в худший день. Такие они разные, конечно. Странно, что сошлись. Ещё страннее, что до сих пор не разбежались. Иногда очень страшно, что разбегутся. Потому что без Наташи Стив — неизвестный человек, как из другого века, где коммуникация с внешним миром сорвана, а темп неуклонно растет. Наташа – константа. (Он надеется — таковой и останется.) Стив много думает о том, что будет через пять, десять лет. Немного боится того, что его "через пять лет" по отношению к настоящему будет отличаться от задуманного также, как его настоящее отличается от планов пятилетней давности. Потом он решает не заходить так далеко вообще. Кто знает, куда судьба заведет? Пока что, худая рыжая балерина крутится, не устает, а глупые университетские шапочки подбрасываются в воздух, предвещая новую главу. Будущее может подождать, у Стива халявный билет на балет.