Любовь - это грех

Это было почти глупо, а Иллуми не позволял себе глупых вещей или глупых действий, или быть глупым. Иллуми был строг и критичен, и требовал от себя почти так же много, как от других. Такому человеку, как он, каким ему хотелось бы выглядеть, не пристало влюбляться, но, как говорят, сердцу не прикажешь. Иллуми не нужно было ни перед кем объясняться, кроме себя самого, но он и был самым строгим критиком, иногда Иллуми даже думал, что проще было бы рассказать матери или даже отцу — они ненавидели бы его меньше, они жрали бы его меньше. Может, однажды очаровавшиеся друг другом, они поняли бы, как это бывает, но Иллуми не знал, у него не было такого опыта. Жизнь Иллуми была гонкой за успехом и призрачным совершенством. Сначала Иллуми связывал это совершенство с убийствами, потом с техниками нен, потом с качествами личности, но он всё ещё был в какой-то сотне ступенек от идеала, и он уже плохо представлял себе, каким должен быть идеал. Несколько лет назад Иллуми сказал бы, что то, какой он сейчас, и есть совершенство, но сейчас он понимает, что это только промежуточный этап, и так всегда. И что ещё хуже, теперь в Иллуми есть эта чудовищная поломка мышления: он влюблён. Как это произошло? Хисока просто ходил рядом, весь лёгкий, такой гибкий и плавный, соблазнительный. Его ужасный нрав делал его ещё привлекательнее. Знание, что в этом теле есть ещё пять слоёв мрачных мыслей и смыслов, будоражило Иллуми, такие его части, которые он старательно выдирал из себя, не зная жалости. Хисока — хаос в вакууме, а вакуум — эти бёдра, плечи и пальцы. Эти губы, игриво выглянувший кончик языка, зрачки размером с крошку, уже стремящиеся под верхнее веко. Хисока был обворожителен, невероятен. Кто бы мог устоять перед ним? Ну, Иллуми мог. Вернее, так выглядело. Ему было даже смешно от того, насколько успешно он притворялся, иногда казалось, что даже Хисока сомневается. Бывало, он подойдёт совсем близко, и Иллуми ожидает, он надеется на это, что Хисока лизнёт его щёку, вонзит зубы в его шею, скользнёт по спине настойчивым жестом. Хисока стоял рядом, ближе, чем Иллуми позволял всем другим людям, но касался только кончиков волос, всё выглядело почти случайно. Что за нелепая скромность… Иллуми был разочарован тем, что не получал желаемого, но очарован Хисокой, ещё больше очарован Хисокой. Иллуми думал, может, Хисока играет, ждёт, чтобы Иллуми дал прозрачный знак, может, даже просьбу. Эта мысль отвращала самую суть Иллуми, а значит, имела высокие шансы на реалистичность: Иллуми просит у Хисоки внимания, касания, секса. Невероятно, недопустимо, неприемлемо. Как бы хороши ни были эти пальцы, зажимающие карты и липкие ниточки к чужим жизням, как бы завлекательно ни выглядели мысли Хисоки, похожие на красочный калейдоскоп, Иллуми не мог позволить себе унижения. В конце концов, он никогда не просил в своей жизни, он был достаточно силён, чтобы брать то, чего ему хотелось. С Хисокой, конечно, это не могло сработать так же, Хисока уникальный, не прихоть, не дешёвый приз в тире: Хисока — изысканный сорт драгоценности, не похожий даже на драгоценные камни или металлы. Что-то такое лёгкое и весёлое, и жестокое в своей сути, что-то манящее, сладкое — Хисока был похож на волшебство или, может, счастье. Иллуми не мог быть вполне уверен, ведь все эти материи были далеки от его мрачного и строгого мира, он только предполагал, и тем больше ему хотелось узнать наверняка. Время шло, и Иллуми порой опасался, что дикая картинка, из-за которой тошнота подступала к горлу, однажды воплотится в жизнь. Иллуми наблюдал за Хисокой издалека, и его влечение росло тем больше, чем дольше тело Хисоки не принадлежало Иллуми. Он брал вдвое больше заказов, чтобы забыть о Хисоке, чтобы не было времени и ресурсов думать о нём. Работа, четыре часа сна, белковый завтрак, снова работа. Никаких связей с семьёй, никаких контактов с Хисокой. Иллуми проигнорировал несколько его сообщений и позволил себе представить, как Хисока зол или, может, раздражён, или, может, разочарован из-за этого. Иллуми представлял, как вздох вылетает из его рта, на влажные губы, как Хисока автоматически облизывается и растягивает улыбку, и придумывает что-то безумное, что точно бы не понравилось Иллуми, если бы было воплощено. Боже, Хисока был соусом радости в жизни Иллуми, клочком розовой и липкой сахарной ваты. Иллуми даже не любил сахарную вату, но Хисоку — да. Он не знал, когда случайная влюблённость переросла в глубокое, опасное чувство, связывающее людей, но знал, что это произошло. Теперь это было больше, чем увлечением, теперь Хисока был навязчивой идеей Иллуми, и дело было уже не в его теле, не в этих безупречных формах и изгибах, даже не в шутках Хисоки, которыми тот колко бросал в Иллуми в лучшие дни. Иллуми нужно было обладать Хисокой: его душой и сознанием, его телом, его сердцем, каждой его мыслью. Иллуми так сильно хотел сделать Хисоку своим, но не мог подойти к этому прямо и напролом. Может, они поменялись местами, и теперь Иллуми хотел, чтобы Хисока сам спросил его, чтобы выразил интерес. Иллуми никогда не хотел кого-то или чего-то так сильно, и если бы только Хисока спросил, если бы он просто сделал нужный жест — Иллуми отдался бы ему с удовольствием, какого ещё не знал в своей жизни. Это была новая точка в его сознании, которая пугала, но… Чувствовалась правильной. Иллуми хотелось тоже принадлежать Хисоке. Не в том извращённом смысле, какой он придумал для братьев, не так, как он сам принадлежал семье, но так, как он принадлежал тьме. Иллуми был бездушной марионеткой тьмы, и это значило, что тьма живёт в его голове и сердце, и управляет его действиями больше, чем Иллуми когда-либо мог бы сам. Тьма — это суть Иллуми, и Иллуми носит её с собой всюду, куда бы ни шёл, они почти синонимы. Иллуми хотел добиться и от Хисоки синонимичности. Чтобы он был чем-то большим, чем просто Иллуми, и Хисока был чем-то большим, чем просто Хисока, и где-то в глубине их тел было что-то от другого. Как сокровище, как принадлежность. Иллуми ходил со своими чувствами и носил их, как тяжёлый мешок под рёбрами, ему уже не было весело и задорно, но Иллуми знал: здесь ничего не сделать, не получится ни вырвать Хисоку из сердца, ни забыть его, ни игнорировать. И ещё он знал, что с Хисокой нельзя просто. Нельзя спросить его, что он чувствует, нельзя поделиться самому, нельзя предложить ничего, выходящего за рамки холодных отстранённых отношений, которые они уже поддерживали. Можно соорудить сложную воронку, ведущую к провокации, но это всё равно не приведёт к близости. Иллуми не знал, что делать с Хисокой и как его подчинить, и не знал, что делать с собой. Какое-то время он плыл по течению, иногда делая полшага вперёд, проверяя, сработает ли. Смогут ли они пойти в магазин, списаться без повода, обсудить что-то, не несущее практической ценности? Сможет Иллуми дотронуться до бедра Хисоки, оставшись незамеченным, сможет ли Хисока, наконец, коснуться его смелее? Однажды Хисока просто позвонил и позвал в ресторан. С хитрой улыбкой он рассказывал, что был в банке, что готовил нечто важное, и Иллуми включён в это, если только ему интересны убийства, воровские организации и круизные лайнеры… Иллуми ел и кивал, но не задавал вопросов. Он ждал, он почти касался колена Хисоки своим коленом под столом, казалось, что ничего ему не хотелось так сильно, как огладить это колено, а потом украсить внутреннюю сторону бедра следами собственного рта, а потом… Ещё больше Иллуми хотелось бы попробовать рот Хисоки, с терпким привкусом виски, он убил бы бесплатно за эти губы. Он хотел их так сильно, что едва не упустил смысл слов. — Выходи за меня, — говорил Хисока легко, словно ему это ничего не стоило. — Только если у нас будет секс, — голос Иллуми не выражал нетерпения, желания или чего-то ещё. Он был ровным, как всегда, Иллуми хвалил себя за это. — До отплытия, — он пояснил. Хисока издал лёгкий смешок. Его лицо выглядело честным, оно выглядело грустным, но и удовлетворённым. — Так будет обидно умирать, — сказал Хисока, опустошая стакан. — Но если это твои условия… Иллуми поддался соблазну и уложил ладонь на колено Хисоки. Кожа была тёплой под тонкой тканью брюк, и пальцы Иллуми буквально онемели на мгновение. Он был вне себя и предвкушал свою маленькую победу и большую трагедию, когда отвечал: — Постарайся, чтобы потом не жалеть. — Чтобы ты не жалел, — Хисока усмехнулся и был прав. Конечно, он был прав. Несмотря на все препятствия, выставленные их собственными руками, и сложные схемы избегания, они всё же стали близки, они чувствовали друг друга. Иллуми предпочитал не думать, как он будет жить после, а думал, как унести, действительно, частичку Хисоки с собой с корабля и носить его, как трофей, как напоминание о своём единственном грехе.