Любовь - это грех

Хисока сбежал из цирковой труппы, будучи ребёнком. Он был ещё совсем юн, в нём не было зрелости и готовности противостоять миру, но был азарт, протест и боль, подгоняющая его. Если спросить Хисоку — он никогда не жалел об этом решении убежать. Жизнь на улице была не сахар, и если бы только не пара цирковых трюков в рукаве, не гибкое тело и не хорошие рефлексы, Хисока бы умер где-то в подворотне. К счастью, у него были фокусы, которые можно было показывать прохожим, быстрые ноги, уносящие от погони, и ловкие руки, вытаскивающие, когда ноги заводили в тупик. Хисока ненавидел цирк столь же сильно, как любил его, и он знал, что все ценные вещи в его жизни всегда будут проходить этот цикл противоположных эмоций. Хисока не посещал цирковых представлений, не бывал в ярких шатрах, и избегал людей, которые были вовлечены в цирковую среду. Они были его мрачным отражением, напоминанием о семье и том, как могла бы выглядеть его жизнь, если бы он не решился сбежать. В то же время Хисока пытался увидеть окружающий мир хоть на йоту таким же удивительным, красочным и красивым, каким был цирк. Хисоке хотелось больше красок, больше буйства цвета, звука, движения. Хисоке было скучно в мире, который не пытался завладеть его вниманием. Люди не имели большого влияния в жизни Хисоки, хотя, конечно, именно люди строили большую часть развлечений, а значит, самого ощущения жизни Хисоки. Люди жили по-своему, действовали по-своему, и Хисока подталкивал их в нужном себе направлении, а потом участвовал в представлении, разрушая чужие жизни одну за другой. Хисока ломал людей с лёгкостью детей, отрывающих лапки кузнечикам. Не сказать, что это приносило какое-то изощрённое удовольствие Хисоке, просто это было ему знакомо, и потому приятно. Когда люди горели, они освещали всё вокруг, они давали Хисоке эмоции и движение, и смысл быть. Всё было ярким в момент уничтожения, и это нравилось Хисоке больше всего, он чувствовал себя правильно, он чувствовал себя дома. Хисока родился под раскатом цветного шатра, так что ночь в летающих факелах, фанфарах, аплодисментах, беспорядочных огнях была родной Хисоке, она была ему за мать, сестру и судьбу. Хисока потерял дар речи, когда встретил другую ночь. Они с Иллуми пересеклись, когда Хисоке было уже двадцать три, и это было слишком поздно. Хисока лепетал что-то едва ли разборчивое, Иллуми почему-то оставил его в живых, и весь мир Хисоки перевернулся после этой встречи. Почти невозможно, чтобы ночь без всяких красок, одна только беспросветная тьма, могла быть так привлекательна, однако это было так. Иллуми — почти что брат ночи, почти суть ночи, он чёрное воплощение смерти. Хисока влюбился с первого взгляда, хотя, конечно, не верил, что такое вообще возможно. Люди просто не могли быть так хороши, чтобы приманить внимание Хисоки и задержать его дольше пары секунд, но Иллуми — да. Хисока не был уверен даже, что Иллуми человек. Казалось, что его тело — только оболочка для буйства безумия и смертоносной энергии, может, он Бог или Дьявол, или любая другая нечеловеческая сущность, запертая в простом земном теле. В глазах Иллуми почти не было бликов, только пустота, кожа была холодной и тоже словно неживой, волосы становились всё длиннее и завлекали взгляды в свой омут, в котором было только забвение. Хисока не мог объяснить этого словами, он не хотел исчезать, его жажда жизни была сильна, но почему-то ему хотелось раствориться в Иллуми. Очарование пришло в первую встречу и никогда не проходило, даже когда Хисока осознал Иллуми человеком. У Иллуми была семья и принципы, и ограничения физических возможностей, как у всех. Иллуми не был связан с инородными сущностями, сам не был трансцендентным, он был простым смертным, как и Хисока. И как Хисока, Иллуми не был обычным, он был уникальным, особенным, одним на миллион, миллиард, да был ли кто-то ещё, как Иллуми? Поначалу Хисока ставил Иллуми очень высоко, слишком высоко, и не мог позволить себе ничего низменно человеческого по отношению к нему. Потом было просто неловко нарушать уже заведённое правило, это казалось странным. Вот Иллуми стоял рядом, кровь бежала в его венах, иглы спрятаны в запястьях, дыхание не дрогнуло и на мгновение, Иллуми был сосредоточен. Контур его фигуры был красиво подсвечен дальними огнями, Хисоке было интересно, как на ощупь его костюм: жёсткий, как всё в Иллуми, или это мягкая, дорогая ткань, как полагалось бы Иллуми, учитывая его положение, родословную и то, сколько он работает на высокооплачиваемой работе? Хисока поднимал руку, протягивал её к телу Иллуми, но пальцы то и дело соскакивали на волосы, и там и оставались, всего на мгновение. Невидимая стена нерешительности останавливала руки Хисоки: Иллуми хоть и стоял рядом, но словно всё равно был в недосягаемости, уже не как Божество, но как человек, который ещё не близок. Хисоке казалось, что Иллуми требует особого подхода, раз уж он особенный. Он не был ни капли похож на цирк и не пытался завладеть вниманием Хисоки каждую секунду, казалось даже, ему всё равно, смотрит ли Хисока, но в то же время в Иллуми словно стоял магнит, может, где-то между его позвонков, настроенный на взгляд Хисоки и его мысли. При том, насколько мало между ними происходило, Хисока был очарован Иллуми и по наитию какого-то интуитивного порыва, Хисока не показывал этого. Иллуми казался Хисоке понятным, похожим на него самого, и это значило, что Иллуми не заинтересуется ничем легкодоступным. В лице Иллуми вечно читалось нарочитое спокойствие, а на деле — пустота. Поэтому аналогия с тьмой и смертью приходила так легко и срасталась с Иллуми без проблем: он был пуст, в нём не было ничего про него самого. Хисока знал эту пустоту так хорошо, словно они родились вместе. В его жизни не было ничего настоящего, он жил в мире кривых зеркал и бесконечно одинаковых масок для своего лица. Улыбка радости, улыбка боли, улыбка злости. Иллуми это было, безусловно, близко. Иллуми жил в таком же мире с той лишь поправкой, что его единственная маска, повторённая и отражённая, — маска спокойствия. Может, между Хисокой и Иллуми была такая разница: света и тени. Света, который не знал, как ему светить, и тьмы такой глубокой, что замкнулась в самой себе. Хисока чувствовал это на интуитивном уровне больше, чем понимал головой, но знал, что они с Иллуми сходятся в главном и в главном же — отличаются. Может, они никогда не смогут быть близки из-за этого, но Хисоке всё же хотелось поспорить и попробовать. Может, из-за этого они обречены на близость — кто другой сможет понять эту пустоту? Снаружи Хисока был, как мягкий розовый батут: лёгкий, гибкий, полный только воздухом и собственной придурью, а внутри Хисока был похож на наждачку. Его тело было полым, и не было ни крови, ни внутренних органов, остатки засохли на костях. Хисока был живым мертвецом, так что не боялся смерти, но и не искал её. Иллуми нашёл его первым, и смерть вдруг стала привлекательна для Хисоки, он понял, что ему не стыдно и не жалко будет умереть от рук Иллуми. Иллуми мог бы освободить его из этого вечно унылого, вечно серого плена собственных мыслей, собственной жизни, лишённой чувств, страсти, веры, амбиций. Хисока стоял на крыше, на которой они с Иллуми как-то обсуждали что-то маловажное самому Хисоке, и огни снизу неприятно били в глаза, и в ночном небе было не разглядеть ни звезды из-за этого раздражающего света. Тогда-то Хисока и понял, это была простая, почти прозрачная мысль: ему ничего не нужно. Все часы и минуты, которые Хисока потратил на своё развлечение, свелись в одну точку и потеряли всякую ценность, всякий смысл. Хисоке ничего не было нужно: ни победы, ни доказательства, ни демонстрации собственной силы. Хисоке стали неинтересны все ростки, которые он оставил, чтобы развлечь себя после. Он почувствовал свою пустоту ясно, как никогда, он словно прикоснулся к собственным рёбрам изнутри. Они были шершавыми, и Хисока, похоже, укололся обо что-то такое, что не ожидал обнаружить в своей груди. Мерные звуки тамтама ещё пробивали его тело, он слышал их в ушах, чувствовал их в пальцах, но это словно не могло быть живое сердце. В Хисоке не осталось ничего живого, он просто лес, полный сухих веток, растопырившихся в форме деревьев. Пустошь. Тьма поддерживала в нём жизнь, и имя тьме было Иллуми. Когда всё стало ясно, Хисока придумал дурацкий план, единственной целью которого было заполучить согласие Иллуми на убийство. Сложный, многоуровневый план, засосавший в себя, как смерч, множество людей, которые были обречены, как только Хисока узнал об их существовании. Всё, чтобы развлечь Иллуми напоследок — чтобы ему было весело и непросто. Чтобы Хисока запомнился ему, как нечто особенное. Его любимая чёрная смерть, как Хисока желал её…