И дождь омоет наши души

Капли падали на пол, сырой воздух доводил до дрожи, а холодные стены отталкивали от себя людей. Пробыв здесь несколько часов, терялся счет времени и чувствительность к холоду. Та, которая оказалась здесь надолго, спокойно лежала на полу, уже не ощущая присутствия крыс, маленькими лапками перебегающих по хрупкому, изможденному телу. Другая девушка, в длинном платье, оперлась об стену. Именно в этом, только что сшитом наряде, ее выволокли из дома. Белое полотно платья посерело. Изначально для него девушка хотела использовать черную ткань, но испугалась того, что мрачные мысли смогут воплотиться в реальность. А реальность была таковой, что каждый вечер приходилось читать молитву. Сон стал чувствительным. Едва ли не каждую ночь можно было услышать, как машина НКВД проезжает по дороге. В том доме, где они останавливались, наступал траур. Один раз машина не проехала – отца забрали. Это случилось месяц назад. Сейчас забрали ее. - Отче наш… - Она замолчала. Стало страшно, что услышат. Совсем недавно с купола церкви сняли крест, заменив его советской звездой. Теперь любое слово может быть использовано против тебя. Хотя, в таком случае есть, за что обвинить. Гораздо хуже, когда это самое слово, никем не произнесенное, появляется в делах НКВД. Темная камера. Нет, нора. Ни капли света тут, ни лучика Солнца на необъятных просторах СССР. Кажется, Сатана вышел со своего подземного мира и обосновался здесь. Скрип… Ужасный звук рассек воздух. Слишком много света за дверью – девушка отвернулась. Вошедший сделал два шага к ней и вывел из камеры. Шаги давались ей непросто, все тело затекло, но хватка мужчины не давала девушке замедлить шаг. Коридор, по которому они шли, был наполнен множеством дверей. За ними такие же норы, где сидят люди и крысы, ожидающие их смерти. Вопросы задавать не хотелось. Да и смысла не было. В редких разговорах отца со своими друзьями она слышала обо всех бедах, что выпадают на долю арестанта. Сталин разрешил применять физическую силу во время допросов. Девушка обреченно улыбнулась, чем очень удивила своего сопровождающего. Она и не заметила, как оказалась в кресле. Помещение темное, неприятное. Окон в комнате не было, все освещение исходило от ламп. Рядом с ней находился сопровождающий, напротив – еще один мужчина. Он расхаживал по комнате, разминая руки. От одного его вида все внутри замирало от страха. В дальнем углу находились еще двое людей. Один сидел в кресле, а второй стоял за его спиной, словно ворон, готовый накинуться на полумертвую жертву. Затем он подошел к креслу и, взяв девушку за руку, спросил: -Анастасия Лаврентьева? - Названная кивнула, пытаясь выйти из состояния оцепенения. Она смотрела незнакомцу в глаза, стараясь сконцентрироваться хоть на чем-то – Да? - Да. - Ваш отец Григорий Лаврентьев? Девушка всмотрелась в темноту. Там на нее с грустью и печалью смотрели отцовские глаза. Она в этом была уверена. - Отвечай, когда тебя спрашивают! – Крикнул расхаживающий по комнате мужчина. Настя дернулась от страха. Голос грубый, пропитый во времена революции. Она поняла, что если ему будет дан приказ, то… - Ваш отец Григорий Лаврентьев? – Еще раз повторил свой вопрос сотрудник государственной безопасности. Он все так же держал ее за руку, но явно не для того, чтобы успокоить напуганное существо. - Да. – Выговорила Настя. Теперь ей хотелось как можно быстрее оказаться в камере, где никто не задает глупых вопросов, ответы на которые и так известны. Мужчина, ведший допрос, обернулся. Спокойствие ни разу не покидало его, но теперь он был доволен. Не менее утомленный, ему тоже хотелось как можно скорее закончить это, и без того затянувшееся, дело. Знал бы этот ребенок, что наобещали ее отцу, когда осознали бесполезность физических пыток. Он не верил, что они доберутся до его единственного ребенка, зря. Один измученный вид своего дитя сломал человека, который за целый месяц выдержал не одну пытку. Мужчина скрылся в темном углу. И лишь спустя несколько минут тишины, сказал: - Самойлов, отведи ее назад в камеру. На выходе из комнаты девушка обернулась назад. Сопровождающий позволил ей остановиться. Там, в темном углу, сидел человек, чьи волосы раньше времени покрыла седина. Поэт, который воссоздавал красоту природу, величие любви. Человек, который дал жизнь аттическим мотивам, но не был преклонен соцреализму. - Пап… - Успела прошептать Настя, прежде чем ее выставили из комнаты. Она снова оказалась в холодных объятьях камеры. Не думая ни о чем, девушка развалилась на холодном полу, умоляя Господа лишь о небытие. Но небеса не так благосклонны, как хотелось бы. Вместо этого они одарили утомленный дух сном. Проснувшись, девушка снова увидела свет. В проеме опять появился ее надзиратель. Вместе они пересекли все тот же коридор, но на этот раз ее вывели на улицу. Машина рассекала ночной воздух. Лунная ночь освещала дорогу, и Настя поняла, что ее везут домой. Выйдя из машины, она спросила: - Меня еще будут вызывать? - Вероятнее всего, нет. – Ответил ей мужчина. Кажется, это он проводил допрос. Сейчас, как и тогда, девушка не смогла рассмотреть цвет его глаз. – А если и понадобитесь, то вы об этом непременно узнаете. Спокойной ночи, Анастасия. Комиссар государственной безопасности второго ранга подождал, а когда Анастасия Лаврентьева вошла в дом, поехал домой. Рядом с ним лежала пачка сигарет и дело “антисоветского элемента”, к которому была прикреплена фотография его дочери.