Воздушные замки

      — Сегодня Бражник сдался, — говорит огромная голова, слепленная из невероятного количества божьих коровок. Мириады прозрачных крылышек переливаются бриллиантовым блеском. Красные надкрылья бликуют в лучах солнца. Живая скульптура произносит слова, которые все так долго ждали: — Он добровольно отдал свой талисман и просил не исцелять город, как я это делала всегда.       Сотни рекламных мониторов, тысячи телевизоров, миллионы экранов смартфонов передают прямую трансляцию шокированным парижанам. Город замирает, слушая объявление героини.       Останавливаются автобусы и трамваи. Автомобили застревают в спонтанных заторах. Парижане сбиваются в кучки вокруг приемников, прислушиваются, перебивают друг друга: «Что? Еще раз?», «А можно сделать погромче?», «Тише! Не слышно же!»       — Это против правил, — продолжает Ледибаг, — но я не могу отнять у вас мечты. Пока не развеется магия, пока в небе мерцает радуга, призываю вас: ловите свой шанс. Позвольте детям быть детьми, не ругайте их за непослушание. Навестите стариков, они наверняка ждут вас. Ешьте вкусную еду и не бойтесь располнеть. Обнимите ушедших близких, ведь другой возможности для этого не будет. Радуйтесь приятным мелочам, какими бы глупыми они не казались. Насладитесь исчезающей магией. Будьте счастливы, хотя бы сегодня. Время героев подходит к концу, но я останусь рядом, на страже…       Видео обрывается со щелчком встроенного в шест коммуникатора.       Он пересмотрел его уже не меньше десяти раз, и не запомнил ровным счетом ничего.       Его глаза видят на крохотном экране знакомое лицо. Уши слышат приятный голос. Но сам он так и не может оценить всю картину целиком.       Его с утра отвлекают мысли.       Когда все пошло наперекосяк? Вчера? Когда в его комнату пришла копия Ледибаг. Или позднее? Когда он обнаружил себя в постели подруги.       А может быть, встреча с настоящей напарницей запустила необратимый процесс осмысления?       Он ждал её на крыше. Верно и преданно, как всегда. В одиночку лезть в бой с одержимой слишком опрометчиво, и опыт вечера это наглядно показал.       Он думал. И так и эдак, пытался собрать в общую картину разрозненные куски мыслей. Они как детали пазла рассыпались и переворачивались изнанкой. Некоторые, казалось, были вообще из другого набора.       Ответственная Ледибаг опаздывала, и это вызывало опасение.       Смущенная Маринетт проронила в его душу семена интереса, и это пугало.       Он запутался.       Он надеялся, что схватка с акумой остудит разум. Адреналин разгонит кровь, и мысли, наконец, сложатся.       Но Бражник сдался, избегая боя. Он трусливо поджал хвост и освободил ребенка.       Вот так просто. Ни тебе масштабных битв с призыванием армий акум, ни разрушений, ни травм, ни места подвигу.       Тогда бы он честно мог сказать, что героями их нарекли заслужено.       Но Бражнику этого показалось мало. Он решил уйти красиво: передал талисман через гонца.       Когда брошь оказалась в руках Нуара, в нем взыграло любопытство присущее всем кошкам.       Уж лучше бы он оставался человеком: верным напарником, простым парижанином, Адрианом Агрестом, кем угодно, но только не Котом.       Проклятое украшение с искушающей нажать себя кнопкой.       Что ему стоило сразу передать талисман Ледибаг?       Зачем нажимал?       Зачем смотрел?       Это должно было быть совпадением. Лицо на фото достаточно известное, чтобы иметь множество поклонников.       Все мысли о девушках остались погребенными под лавиной новых переживаний.       Это должно было быть ошибкой. Но крошечный фрагмент каракули, попавшей в овал, не оставлял сомнений.       Когда-то давно, будто в прошлой жизни, он добрался до портмоне отца. Детским умом он рассудил, что маме на фотографии не хватает букета. Ну и нарисовал, как умел, а умел он тогда не очень хорошо. Шариковая ручка не хотела подчиняться, глянцевая бумага отказывалась принимать чернила. Зато сам.       «Папа! Смотри! — хвастаясь рисунком, говорил тогда он, — тебе нравится?»       Реакция отца загубила неуверенный росток художественного таланта, в общем… ему не понравилось.       А мама оценила. Она советовала отнестись проще: «Это всего лишь карточка, зато она будет напоминать не только обо мне, но и о Эдриане».       Адри не хотел делать поспешных выводов. Просто не мог. В конце концов, отец мог потерять фото, или его украл поклонник.       Нужно было проверить.       Крадучись заглядывая в окна дома, он не мог поверить в происходящее. Вечно закрытый рабочий кабинет отца оказался захвачен солнечным светом. Следы ночной посиделки и никого.       Мастерская, столовая: тоже пусто.       На кухню уже пришли повара и неспешно разделывали, мариновали, резали.       На обед будет утка. Приятно, но тоже не совсем то, что искал Адриан.       Свою комнату он обошел вниманием: вряд ли там что-то изменилось с вечера.       Спальня отца. Там точно кто-то был: усиленный магией ква-ми слух улавливал тихое сопение и чьи-то шаги. Через тонкую занавеску в раскрытом окне можно рассмотреть очертания мебели и кресло, в которое сел Габриэль.       Адриан репетировал вопросы в попытке предугадать, как будет развиваться разговор.       Дал себе зарок: ни в коем случае не называть его папой.       «Габриэль Агрест… нет, не так. Месье Агрест, вы сможете объяснить это фото в талисмане Бражника?»       И когда план выстроился в четкую линию, когда Нуара от отца отделял последний рывок, появился Дуусу. Посыльный Бражника.       Судя по реакции на ква-ми, Габриэль нисколечко не удивился его присутствию. Наоборот, он предложил малышу подкрепиться фруктами и подставил стеклянную вазочку с аккуратно свернутым на манер постели шейным платком.       Ошибки быть не могло.       Его отец — Бражник.       Не пришлось задавать вопросы. Страх оговориться при разговоре, развеялся в урагане нахлынувших чувств.       Мысли, образы и воспоминания опутали его многотонными цепями. Они душили его, заставляли раз за разом прогонять в памяти все бои.       Раны, что он получил в схватках с одержимыми, хоть и зажили при помощи магии, все равно давали о себе знать в непогоду. Но как бы ни было ему тяжело, он держался: посещал коллеж и секцию по фехтованию, он отрабатывал гаммы и тренировал китайский. Он как на работу ходил в модельное агентство, улыбался на камеру, лишь бы папа им гордился. Лишь бы заметил старания, но…       Отец отстранился от него. Габриэль будто вычеркнул из своей жизни сына. Отрезал, как раздражающие каракули на фотографии любимой жены.       «Неужели всё это… — перебирая в памяти схватки с акумами, думал Адриан, — … того стоило?»       У него скопилась уйма вопросов к отцу, но задать он их не решился. Смелость отодвинулась на край сознания, впуская в разум сомнения.       Переборов страх быть обнаруженным он осторожно заглянул в комнату.       Отец, расслабленно откинувшись в кресле, устремил взгляд в пустоту. Мечтательное выражение омолодило лицо, разгладило вечно напряженные брови. Привычный строгий костюм потерял пиджак, шейный платок теперь служит постелью для ква-ми.       Крохотный павлин, расправив крылья и хвост, занял все пространство стеклянной вазочки и сладко уснул.       В поисках новых странностей Адриан обследовал взглядом всю комнату и наткнулся на кровать отца. В ней не было ничего необычного (у него в комнате стоит точно такая же) за исключением спящей женщины.       Хотя, если подумать: на его постели тоже осталась спать девушка. Возможно, природа появления дам одинакова: радуга рассеяла искры над всем городом.       Фигуру скрыл покров тонкого одеяла. Линия бедер и изящный абрис груди на дорогой ткани заставили остановиться взгляд. Тонкие руки, покоящиеся на животе и… выше, поднимающиеся и опускающиеся в такт размеренного дыхания. Светлые локоны, раскинувшиеся по подушке и умиротворенное лицо.       Лицо, покрытое в памяти толстым слоем патины и почти затертое временем. Лицо, которое хотелось увидеть в живую, а не на холодных фотографиях. Лицо мамы.       Воспоминания о ней вскрыли в душе старый шрам. Его не смог залечить Плагг, не исцелила Ледибаг. Он вроде как затянулся сам: неровно и выпукло, но перестал зудеть в часы одиночества.       Адриан отпустил эту боль, и вот она вернулась снова, разорвав некрепкую броню на сердце.       Ох, как хотелось ему наплевать на все запреты и ворваться в комнату отца. Прижаться к родной груди, обнять и… заплакать.       Ему нестерпимо хотелось снова почувствовать успокаивающие поглаживания по голове, легкие поцелуи в макушку и обещающие закрыть от всего плохого объятия.       Он хотел тонуть в голосе матери.       Как в детстве, когда ему еще не запрещалось проявлять слабость.       Хотел и не мог.       Желания никак не соединялись с разумом.       Как бы ни была женщина похожа на маму, она не могла быть ей: жандармерия развела руками, расписываясь в своей беспомощности. Мама пропала окончательно и бесповоротно, она признана погибшей. Точка. Жирная клякса на семье, растёкшаяся до размеров черной дыры между сыном и отцом.       «Он же понимает, что это фантом? — думал Нуар, сидя на крыше тюрьмы, так мастерски маскирующейся под его дом. — А что ты будешь делать, отец, когда она рассыплется? Неужели ты настолько наивен?»       Он пытался отрицать очевидное. Может быть, это всё-таки ошибка и появление мамы в комнате не связано с брошью? Может это просто мечта осуществилась, а Адриан увидел то, чего на самом деле нет? В конце концов — акума всем в городе подарила исполнение желаний.       Но Дуусу…       Его появление все испортило.       В груди поднялся гнев. Он расправил ядовитые иглы, напоминая обо всех бедах, что принес Бражник.       «Неужели он думал, — рассуждал Адриан, — что так просто отделается? Да если бы с Ледибаг что-то случилось, я бы его на куски порвал… если бы выжил».       Но…       «Мама… — мечтательно мурлыкнуло в сознании что-то детское, эгоистичное. — Может быть, хоть на один день всё будет по-старому?»       Погружаясь в беспросветный мрак мыслей, Адриан понимал, что тонет, захлебывается в нахлынувшем отчаянии. Оно затянуло его на глубину, не давая сделать вдох, залило уши и глаза.       Тьма во взгляде, тьма в душе, раздираемой на части.       Божья коровка, севшая на шест, принесла короткую передышку в размышлениях.       Все чувства и эмоции замерли, давая возможность выдохнуть.       Но это только видимость. Так вода отступает от берега перед приходом разрушительного цунами, оголяет каменистое дно.       Пауза в мысленных терзаниях заполнилась любованием жуком.       Маленький, ярко-красный в черную точку.       Чем проще мысли, тем легче.       Крохотные черные лапки с тонкими коготками. Клац-клац-клац по металлу шеста. Скользко — поверхность слишком гладкая.       «Неуклюжая, — подумал Адриан, разглядывая жука на оружии. Это слово, да и сам вид насекомого напомнили парню еще одного человека занимающего его мысли с утра. — Как Ледибаг в начале пути».       Он бездумно прокручивал в пальцах шест. Размышляя о напарнице, ведь, по сути, он её бросил. Оставил одну разбираться с талисманом Бражника и его последствиями, но… ему нужно было проверить.       Проверил.       Молодец.       «Что делать дальше?» — крутилось в его голове. Иллюстрацией вращения кольца загрузки оказалась божья коровка, зацепившаяся за торец оружия и упрямо поворачивающаяся к нему передом.       Размышления привели к развилке. Выяснилось, что у него два пути.       Первый: пойти прямо сейчас к отцу, снять костюм и требовать объяснений. Не факт, что Габриэль что-то скажет на такой номер, а вот отправить в закрытую школу — вполне. Ну и кольцо он тоже заберет. Это определенно выльется в грандиозный скандал и окончательно разрушит их отношения.       И второй: оставить все как есть. Нацепить привычную маску послушного сына и ничем не выдать знание о Бражнике. То есть совсем ничем. Ходить в коллеж, потом в лицей, потом… наверное университет или на работу. Отчитываться перед Натали в своих успехах. Жить по расписанию в запертой клетке.       А вот что делать с Ледибаг Адриан не знал.       Он, может быть, поразмышлял бы и на эту тему, но жучок оказался с секретом.       Голос напарницы звучал отовсюду и нигде одновременно. Она беспокоилась, переживала, предлагала прийти.       Еще вчерашним утром он был бы на седьмом небе от счастья, от такого внимания.       Черт!       Еще вчера он бы не убежал с крыши, оставив её одну.       Но сегодня…       …сейчас…       … он должен разобраться. В своих мыслях. В своих чувствах. В себе.       Как бы ни хотелось ему взаимности от Ледибаг, он должен понять причины сомнений. Желательно в одиночестве.       Насколько Кот Нуар знал свою напарницу, она обязательно попробует его найти и поговорить. Лично. В этом вся она: помочь нуждающимся и защитить слабых.       Адриан не чувствовал себя ни слабым, ни нуждающимся.       Надломленным? Возможно.       Разозленным? Есть такое.       Обиженным? О, да.       И определенно точно запутавшимся.       Расплетать узлы Агрест предпочитал уединенно, обычно у рояля. Но домой сейчас хотелось меньше всего.       Поэтому он расправил шест и, коротко разбежавшись, прыгнул с крыши.       У него не было четкого маршрута. Главное — бег.       Свежий ветер трепал его волосы, выворачивал накладные уши и забивался в грудь на вдохе. Он щекотал его нюх запахами города. Выпечка и кофе манили посетить уютный ресторанчик. Ароматы распустившихся на балкончиках цветов упрямо напомнили весеннюю радость, пытались прогнать с улиц осень.       Лучи яркого солнца слепили глаза бликами от окон. Раздражали и отвлекали неподходящим сейчас весельем. Адриану казалось, что к его настроению уместнее будет нудный дождь, поливающий поваленные после бури деревья.       Его приютила ничем не примечательная крыша. Уменьшающаяся тень еще цеплялась за синеватую кровлю, но скоро солнце поднимется так высоко, что ей не останется места. Спину подперла кирпичная кладка основательной стены брандмауэра, укрыла от пронизывающего ветра.       Можно было бы отправиться к Эйфелевой башне, но что-то останавливало. Возможно, скопление туристов. Или свежие воспоминания, будто от этого они станут еще сильнее, страшнее.       А быть может Ледибаг.       Он не знал точно, осталась ли она на Марсовом поле или успела уйти, но объявление она определённо будет делать. И сделает это красиво.       Напарница не подвела ожидания. Представление и впрямь получилось захватывающим. Тысячи… миллионы божьих коровок слетелись к достопримечательности и выстроились в голову героини.       «Как символично, — решил Адриан, первый раз глядя обращение Ледибаг к парижанам, — с чего начали, тем и закончим».       За первым просмотром последовал второй. Затем третий и четвертый. И так далее.       И так далее…       

***

      Черный цвет костюма притягивает солнечные лучи, нагревается. Горячий воздух над крышей поднимается вверх, порождая тонкое марево в котором дрожит город. Верховой ветерок приносит прохладу на короткое мгновение и сразу же отступает.       Жарко.       Душно от температуры, от тяжелых мыслей, от слов Ледибаг.       — Угу… — произносит Адриан, глядя на радужный обруч, — …обнимите…       Ему очень хочется. До зуда в ладонях, до дрожи в руках он хочет обнять Её, но понимает: это не его мечта.       Свою он растратил на иллюзию, за которой стремился угнаться: на Ледибаг. Потратил выигрышный лотерейный билет, на девушку, о которой ничего не знает.       А мама… она его и не заметит, наверное. Она пришла не к сыну. Она пришла к мужу.       От безысходности чешутся кулаки. Кирпич помогает почесать костяшки, а заодно заглушить боль в душе. Привычные ощущения и пятна красного на беленом кирпиче отрезвляют.       «Что ж, вот я и подрался, — обреченно решает Адриан, обдувая зудящие ранки. Плагг не подвел и в этот раз. — Достойный противник, ничего не скажешь».       Растущее цунами смешанных чувств разбивается о волноломы рассудительности. Мысли, разрезанные на отдельные блоки, упорядочиваются в более-менее понятную картину.       Габриэль Агрест — Бражник. Ла-а-адно. Это нужно принять. О прощении пока говорить рано, но его цель…       Насколько оправдано было стремление получить талисманы героев?       Мама…       Она вернулась домой, на время пока светит в небе радуга. Ненастоящая, но она каким-то образом сподвигла отца отказаться от талисмана. Так? Так.       Далее… Ледибаг.       Необыкновенно яркая девушка, ответственно исполняющая обязанности героини, смело бросающаяся в бой… изменила своим привычкам. Опоздала на несколько часов, растерялась как неопытная девчонка и более того, сама готова была прыгнуть в объятия напарника. Её тоже зацепило радужной россыпью? К ней заходил тот таинственный парень, который всегда стоял между напарниками? Он её обидел? Или хуже? Не… удовлетворил? Поэтому она так странно себя вела? Это ли причина сладкого запаха похоти от девушки, за которой Нуар гонялся годами?       Адриан не знает, как правильнее подобраться к ответам на эти вопросы. Ему вспоминается его персональная Ледибаг.       Изгибы её тела, тембр её голоса, её движения.       Память подбрасывает настолько яркие образы, что Адриан ощущает на коже фантомные прикосновения. По телу разливается жар, а перед глазами всплывает лицо одноклассницы.       Её прикосновения и поцелуи, её нежность, её стоны.       Щеки наливаются жаром смущения. Тело требует если не повторения вчерашнего, то хотя бы воспоминаний о нем. И это вводит Агреста в замешательство. Он никогда ранее не фантазировал о Маринетт в таком ключе. Она — друг. Или уже нет? Ведь вечером он вполне серьезно размышлял о них как о… паре. Он даже составил примерный план, как предложить девушке встречаться, а дальше…       Дальше Адриан планы не строил: всё равно всё всегда идет не так как задумывалось.       Ком мыслей разбивается на отдельные клубки, все еще запутанные, с торчащими обрывками колючих нитей, но разных по цвету и содержанию.       Отец.       Мама.       Ледибаг.       Маринетт.       Адриан пытается ими жонглировать, но получается откровенно паршиво. То один, то другой норовит выскользнуть из пальцев, разрастись и связать руки.       Нужно что-то делать. Что-то решать.       Но что?       Куда идти, если дом это тюрьма? К тому же в груди все еще плещется обида на отца. Она смешивается с чем-то новым, ранее не опробованным: с бунтом.       «Сегодня должна быть фотосессия, — вспоминает парень. Он к ней готовился, как и ко всем до неё. Отрабатывал позы, разминал лицо, которое так любят парижане. — А вот возьму и не пойду! Пусть папа… нет, Габриэль думает, что я ушел в поисках своей мечты».       На самом деле, Агрест надеется, что отец, отвлеченный фантомом мамы, попросту не заметит его отсутствия.       Сам же он отправляется на поиск ответов. Если с Бражником всё понятно, то вопрос о Маринетт еще открыт. Почему она оказалась под маской Ледибаг? И почему фантазии с ней настолько разжигают интерес?       Ответ нужно искать где-то в глубине, где-то за гранью разума. В области интуиции и районе догадок. Возможно, настоящая девушка поможет отыскать его, или задаст примерное направление мыслей.       

***

      Удивительное дело: ты можешь не помнить адрес друга, но ты точно знаешь, где он живет.       Маринетт — друг.       Или это уже спорное заявление? После вечерних событий Адриан не может четко сформулировать ответ. Ему нужно разобраться.       Почему он так спокойно и легко воспринял девушку под маской героини? И почему в нем ничего не грелось, когда под личинами других Ледибаг оказывалась незнакомка? Неужели за годы дружбы Мари стала кем-то большим для Агреста, чем хорошая подруга?       Мысли крутятся в мозгу в бешеном ритме, подстегивают двигаться. Или наоборот? От быстрого бега моторчик в голове раскручивается и двигает извилины.       Потревоженные горлицы вспархивают с облюбованных насестов, роняют перья. Недовольное курлыканье провожает скачущего по крышам Нуара.       Снизу доносится музыка и гомон гуляющих людей. Они не смотрят вверх: сегодня намного интереснее на тротуарах. Редкий прохожий замечает мелькнувшую тень между домов. Мало кто может расслышать стук шеста по крашеной черепице.       Разбежаться, оттолкнуться, прыгнуть.       Нехитрая последовательность действий отвлекает от размышлений.       Ветер толкает в грудь, треплет волосы, охлаждает голову.       Приземление и все по новой.       Запах выпечки забивается в нос, напоминает: «завтрака сегодня не было». Живот недовольно поддакивает, но Адриан предпочитает игнорировать жалобы тела. Всё равно кусок не полезет в горло. Да и уснуть при всём желании не получится, даже если удастся упасть на кровать. Слишком многое нужно понять. Распутать перекрученные между собой мысли.       Уже на подходе к пекарне Адриана посещает неглупая, по его мнению, мысль: «А что если Маринетт нет дома?»       Он едва не падает в узкий колодец посреди крыши, в последний момент, успевая оттолкнуться от края. Прыжок, кувырок и снова бег.       Над этим он не думал. Где искать одноклассницу, если её не окажется на месте? И стоит ли? Не слишком ли странно будет выглядеть их разговор?       Маринетт…       Она всегда спешит на помощь окружающим: переведёт через дорогу старика, подхватит тяжёлые сумки бабушки, поможет перенести коляску мамочке, посидит с ребёнком, если не с кем его оставить. Хрупкая снаружи девушка смело выступит против обидчика. Она уже настолько себя зарекомендовала, что все в коллеже знают: за советом к Дюпен-Чен.       Но как сама Мари отнесётся к герою Парижа, заявившемуся к ней для разрешения мысленной головоломки?       Бег сменяется шагом.       Чем ближе к знакомому дому, тем сильнее сомнения.       Он хотел разобраться со всем сам, но…       … как же это трудно.       Адриану не остается ничего, кроме как признать поражение: ему нужна помощь, возможно психолога, а пока…       Балкон на крыше. Почти улица, но даже здесь комфортнее, чем дома. Крохотная терраса подруги обставлена скромно, но невероятно уютно. Вазон с огромным бонсаем добавляет зелени к общему пейзажу. Пышно цветут в горшках петунии и одинокая гортензия. Они наверняка выглядят не хуже и без магии акумы. Катушка от кабеля отлично справляется с обязанностями столика. Старый заварочный чайник, привезённый из Китая, блестит металлическим боком на импровизированной столешнице. И все здесь говорит: за нами ухаживают. Кованый ажур перил отгораживает маленький мирок от шумного мегаполиса, подпирает локти хозяйки.       Она здесь. Этот факт радует Адриана не столько тем, что её не нужно искать по городу или ждать на балконе, сколько тем, что она… тут. Настоящая; Закутанная в тонкий клетчатый плед, из-под которого видны домашние штаны; С влажными после душа волосами; С кружкой остывшего какао в изящных ладонях.       Увлеченная созерцанием Парижа, она выглядит настолько безмятежной, что Нуар не решается нарушить её уединение.       Он не видит её лица, но уверен: сейчас в её глазах отражается радуга. Возможно, на губах играет улыбка, а в голове…       А в голове, наверняка уже выстраиваются в очередь идеи для новых эскизов.       Ему хочется пошутить про необычайно теплое начало октября, но слова не успевают сорваться с губ.       До слуха доносится слабое шмыганье.       Агрест, уверенный что ему показалось, прислушивается. Девушка могла замерзнуть на ветру, поэтому ловит носом мокроту.       Гулкое эхо в кружке выдает дрожь в дыхании, а плеск какао — в руках.       Маринетт плачет настолько тихо, что Нуар ни за что бы этого не понял, если бы не усиленный слух.       Желание успокоить девушку натыкается на холодный рассудок.       На опыте общения с Хлоей Адриан понял, что слезы у девушек — способ манипуляции. Истерики протекают громко, с привлечением как можно большего количества свидетелей. С Буржуа просто — достаточно кинуть в неё дорогим подарком и скандал закончится.       С Мари всё иначе. Она не привлекает внимания, не ждет утешений, просто… варится в собственном соку. Разбирается в себе.       Возможно, это именно то, что ей сейчас нужно? Это, а не Кот Нуар со своими заморочками.       Да и утешать он не умеет. Что он может ей сказать? «Хэй, Принцесса, не плачь»? Это определенно, точно, стопроцентно поможет. Ага. Дважды.       Спросить: «Что случилось?»       Так она и расскажет. Это вообще не его дело. Точнее его, но такие эмоции — что-то личное, что-то интимное, что-то, что не рассказывают первому встречному, пусть даже герою города.       Рука, занесённая к плечу девушки, опускается и Адриан решает не лезть. Ему трудно видеть подругу в подавленном состоянии, но страх сделать хуже гонит с балкона.       Он тихо, осторожно отступает от девушки. Шаг, второй, третий. Еще немного и Нуар сможет перемахнуть через стену брэнмауэра и скрыться на другом конце улицы.       Он понимает, что вот так уйти неправильно. Совсем не по-дружески, но ничего не может с собой поделать. В его мозгу крутится образ того, как нужно переживать слезы. Отец неоднократно ему говорил, что это слабость. Её не должны видеть люди. Тряпка и нюня ничего не добьется в жизни. Плакать плохо.       Возможно, поэтому Маринетт не позвала Алью. Она наверняка не хочет свидетелей своей слабости. Лучше исчезнуть, а завтра (если на лице подруги промелькнет тень расстройства) тактично поинтересоваться её состоянием.       — Не уходи… — едва шелестит тихий голос, — прошу.       В этом шепоте столько мольбы, что Адриан не смеет игнорировать просьбу. Его подруге нужна помощь и он готов сделать все, что сможет.       Решимость теснит зарождающуюся панику (его заметили, поймали с поличным). Ну и что с того, что он не умеет утешать? Когда-то же нужно учиться?       — Маринетт, ты… — неуверенно начинает Нуар. Он осторожно подходит к девушке, неосознанно копирует её позу и устраивает локти на перилах. — Прости, я, возможно, лезу не в своё дело, но… ты в порядке?       На короткое время вопрос повисает в воздухе и Адриан начинает медленно паниковать. Сомнения (нужно ли поторопить Мари с ответом) сплетаются с осторожным желанием обнять худые плечи и просто быть рядом.       — У тебя было такое, — внезапно спрашивает девушка хрипловатым голосом, протягивая руку вперед, — что ты стремишься к чему-то, всей душой рвешься это что-то получить и… — замолчав, девушка устремляет взгляд вдаль, будто там и находится это «что-то». Резко сжав пальцы, она как синюю птицу хватает ветер за хвост, притягивает к себе. Оторопело смотрит в раскрытую ладонь: пусто. — И вот, ты достиг цели. Исполнилась твоя мечта, но… это уже не важно. Потому что это выворачивает твою жизнь наизнанку. Скучную, неприглядную изнанку. И ты понимаешь… что-то закончилось… ушло…       С каждым, словом речь девушки становится всё тише и тише. Под конец это уже едва слышный шепот, прерываемый судорожными вздохами.       Раскрытая ладонь притягивает взгляд девушки. Пальцы мелко подрагивают, будто Маринетт держит на руке что-то хрупкое.       Адриан может понять рассуждения одноклассницы: его не просто вывернуло, казалось, что его ещё постирало и выжало. Так что, да: было.       Интуиция подсказывает действия. Аккуратно развернуть девушку к себе и забрать кружку. Поставить её на столик. Главное делать это без ненужной суеты. Осторожно взять в руки тонкие ладошки. Согнуть пальчики, укрывая от взгляда то, что Маринетт представила.       — Как бы то ни было, — произносит Нуар, пытаясь поймать заплаканный взгляд, — когда что-то заканчивается, самое время начаться чему-то новому.       Ему самому хочется в это поверить. Хотя бы потому, что, наверное, так и должно быть. С концом чего-то приходит начало другого.       Взгляд девушки пронизывает до глубины души. Осколками июльского неба, готового пролиться дождем, режет по сердцу, заставляет пропустить удар и зайтись в бешеной скачке.       — Ты всегда помогаешь людям, — мягко произносит Нуар, убирая мокрую дорожку со щеки, — так позволь помочь тебе. Ты можешь рассказать мне всё. Или не рассказывай. Но я не могу смотреть, как ты плачешь, ты…       Легкий плед вскидывается подобно плащу. Маринетт, как в атаку, бросается на Кота.       Адриан застигнутый врасплох не успевает понять, что происходит, как на его шее повисает дополнительный вес. Тонкие руки вцепляются в костюм, дрожащие пальцы неуклюже сминают ткань. На груди становится мокро.       Он хотел её успокоить, но… сделал только хуже?       Парня охватывает ужас. К такому его жизнь не готовила. Аккуратно поправив плед, он укрывает девушку от ветра, для надежности поддерживает объятиями.       Спрятав лицо, Маринетт даёт волю слезам. Тихо поскуливая, она что-то пытается объяснить, но получается путано, непонятно. Из сумбурного потока можно отделить только несвязные восклицания, но чаще рваные вздохи и попытки справиться с голосом.       Адриан осторожно проводит девушку к шезлонгу. В тени натянутого тента они опускаются на полосатое полотно. Плотнее запеленав Мари в плед, Агрест усаживает её себе на колени. Так как делала когда-то мама.       Отгородить объятиями от всего плохого. Прижаться губами к макушке и тихо мурлыкать утешающую песенку. Ему это помогало в детстве. И пусть Маринетт сейчас уже не ребенок, но…       Она такая маленькая, такая хрупкая, что только так с ней и нужно обращаться: аккуратно, трепетно и нежно. Ласково поглаживать по узким плечикам, расчесывать пальцами волосы и не пытаться прервать поток слез.       Девочкам можно.       Говорят это даже полезно: обида выплеснется слезами и не осядет в глубине души, превращаясь в затхлое болото. А этого Адриан хочет меньше всего.       Маринетт…       Это же солнечный луч, разрезающий серые облака будней. Глоток свежего воздуха после душной очереди тоскливых дней.       «Ты помогла Джулеке разрушить проклятие общих фотографий, — вспоминает собственные слова Адриан. Собрав друзей и одноклассников на импровизированный пикник, он говорил тогда искренне, от всего сердца. — Это ты объединила Натаниэля с Марком для создания комикса. Ты, Маринетт, вытащила меня в кино на фильм с мамой. Ты… ничем не хуже Ледибаг».       Покачиваясь из стороны в сторону, Агрест пытается подобрать удачные слова, что бы успокоить девушку так, как она сама успокаивает расстроенных подруг.       Одно он знает точно: нужно быть искренним.       В мыслях.       В словах.       В действиях.       Под ладонями, закутанная по макушку в плед, дрожит от распирающих эмоций девушка. Хлюпает носом и тихонько поскуливает. Ткань на груди давно пропиталась слезами. Они жгут кожу не столько солью, сколько самим своим существованием. Тяжелое, хриплое дыхание режет слух и делает больно. Жжет под ребрами.       «Хорошо, что отец отступился от своей идеи, — отстраненно размышляет парень, — это была бы страшная акума».       — Я думала… — раздается из-под пледа сдавленный голос девушки, — что заслужила если не награду, то хотя бы утешительный приз…       На Адриана опускается облегчение: Маринетт взяла себя в руки и решает поделиться наболевшим. Это радует, ведь грусть, разделенная на двоих, становится легче.       — Я мечтала… — произносит Мари после сочного шмыга, — … об этом. Грезила. Днями и ночами. И вот… у всех в городе мечты исполнились, но только не… у меня-а-а…       — Т-ш-ш… — шепчет Нуар в волосы девушки.       Сжимая плечики крепче, Агрест запоздало вспоминает о когтях. Пусть они втянуты на максимум, они по-прежнему венчают кончики пальцев, цепляют шерсть пледа, оставляя затяжки. Это плохо. Порча вещей не входит в планы Нуара.       Мысленное усилие. Просьба к ква-ми.       Он никогда раньше не связывался с Плаггом напрямую, но точно знал — котёнок услышит.       Перчатки распадаются на тонкие нити, пугливо уползающими в широкие манжеты.       Ветерок облизывает обнаженные ладони. Непривычно.       Шерстяной плед колет кожу. Под ладонями ощущается трепетное тепло и дрожь тонкого тела девушки.       — Я так надеялась… — едва слышно, на выдохе говорит она, — хотя бы сегодня… но он ушел… я такая не… неду… неудачница-а-а-а… и будто это… этого было мне мало… еще и…       Что «и…» остается для Адриана загадкой.       Поток слез возобновляется. Соленые капли обжигают грудь, просачиваются под ткань костюма, под кожу. Жжется.       «Нет, Маринетт, — про себя произносит Агрест, потому что вслух сказать не получается, — ты не неудачница. Тебе просто не повезло, что я забрался к тебе в комнату. Он не ушел… это я разрушил твою мечту».       Он вспоминает утро в спальне Маринетт. Уютный полумрак и легкий беспорядок. Звук спокойного дыхания и шелк простыни.       Как под рукой, заряженной магическим разрушением, осыпался его двойник.       «Это… я что ли твоя мечта? — внезапное озарение бьет по затылку, словно тяжелая подушка. Голова кружится, перед глазами всё плывет. Ему давно нужно было обратить на это внимание: ведь он давно знал, что у Маринетт большая коллекция фотографий с ним, а «случайные» встречи? Раньше он не придавал этому значения, а теперь… — что делать теперь?»       Желание снять маску и успокоить девушку веселым выкриком «Эгей! Я вернулся!» разбивается о суровую реальность. Маринетт никогда не признавала в Коте Нуаре Агреста. Как она отреагирует на такое раскрытие остается только гадать.       Нужно сначала уточнить некоторые шероховатости озарения, а уже потом… может быть…       — Почему ты ему не признаешься? — прямолинейно спрашивает Адриан у притихшего пледа. Пальцы перебирают шерстяные складки, прочерчивают линии вдоль квадратов.       — Что? — недоуменно отзывается сверток.       Шмыгнув носом, из-под ткани появляется голова заплаканной Мари. Кожа раскраснелась. Губы припухли. Носик, чуть вздернутая кнопочка, блестит от слез. Но даже сейчас, растрепанная, с покрасневшими от плача глазами, она красивая. Искренняя. Настоящая.       — Ты же… любишь его, — глядя в глаза девушки, произносит Нуар, — почему ты ему не признаешься?       Натянутый над головой тент, тихо похлопывает на легком ветерке, задевает веревочку гирлянды. Лампочки едва слышно цокают, задевая друг друга гладкими боками. Угол с шезлонгом заливает рассеянный розовый свет. Он оседает на и без того, румяных щеках.       — Я… — растерянно начинает Маринетт. Взгляд скачет по балкону, ища зацепку, но с коленей Нуара ей видно только кирпичную кладку стены, кусок пола с люком в комнату и бонсай. — Не понимаю о чем ты…       — Тот, кто пришел к тебе сегодня — ненастоящий. Не стоит из-за него плакать. Ну, ушёл и ушёл, — окрыленный успехом в успокаивании девушек Адриан, решает развивать тему, — зачем тебе копия, если ты любишь настоящего Агреста?       — Кто тебе сказал, что я люблю его? — испуганно спрашивает Маринетт. Приподнявшись, она заглядывает в глаза парня, — О-он мой хороший друг… а еще он модель, а я хочу стать модельером и работать с ним и… поэтому…       Её взгляд находит в кошачьих радужках что-то такое, что останавливает сбивчивое бормотание.       — Это на него ты собралась надевать те платья с эскизов? — весело интересуется Нуар, — это очень смелое решение, но вот «Гуччи» недавно облажались знаешь? Лучше это оставить для девушек…       — Нет, что ты! Конечно, я не стану одевать Адриана в платья, я же не сумасшедшая, я просто…       Смущение, растерянность и, возможно, стыд разливаются по розовым щекам девушки. Перетекают на уши, шею.       Едва заметно облизнувшись, она прихватывает зубками нижнюю губу. Задумчивость хмурит брови.       «Скажи это, — в мыслях подталкивает Агрест подругу, — ну же, признайся. Скажи, что я себе это не придумал».       — Ладно… — со вздохом произносит Маринетт. В голубых глазах решимость. На щеках расцветают маки, когда она произносит: — мне нравится Адриан. Вот. Да, я влюбилась в него как последняя дура, но… я не могу ему признаться. Как ты себе это представляешь, Кот? Хэй, красавчик! Я хочу пригласить тебя в кино, и я настолько от тебя без ума, что падаю в обморок от одного твоего вида…       А он в лучшем случае не поймет что я там мямлю, потому что я при нем и говорить не смогу… Господи, это так глупо! Можно подумать, у него без меня забот мало. Или он обделен вниманием девочек. Он решит, что я очередная полоумная фанатка, позарившаяся на красивую мордашку и огромное состояние его отца. Нет, Котенок, даже не проси… это бесполезно. Зачем я ему? Неуклюжая, взбалмошная, вечно витающая в облаках мямля… это… так… несправедливо… у него наверняка уже есть девушка… красивая… и… и умная… и не такая… неудачница.       Под конец речи она совсем затихает. Глаза увлажняются готовые пролиться очередным дождем слез.       — Хей, Маринетт, — ласково шепчет Адриан, ловя соленую градину с ресниц, — посмотри на меня. Ты самая талантливая девушка, что я знаю. Ты красивая, умная и грациозная. Ты стесняешься себя, потому что Хлоя своими издевками вдалбливала это годами. Ты не рохля. Ты прекрасно справляешься с обязанностями представителя класса. Ты уже сейчас можешь похвастаться тем, что работала с Джаггетом Стоуном. Ты нарисовала прекрасные обложки к его альбомам. Но ты не хвастаешься, знаешь почему? — он дождался отрицательного покачивания головой, — потому что ты скромная, Маринетт. Ты замечательная и ты достойна хорошего парня, но… Агрест? Ты же его почти не знаешь. Это же папенькин сынок, и ничего кроме лица у него нет. Что там за глянцевой обложкой? За что ты его так полюбила, что сейчас порываешься смыть цвет глаз слезами?       «Эх, ничего себе загнул» — с удивлением отмечает про себя Адриан.       Раньше он не замечал за собой ораторского мастерства, а теперь глядя в изумленные глаза, понимает, что слова попали в цель. Именно так нужно успокаивать.       — Не-ет, — мотая головой из стороны в сторону произносит Мари, — он не «папенькин сынок», и у него есть не только лицо, он… такой… такой… — пытаясь подобрать слова, она снова опускается на грудь Нуара, устраивается удобнее и мечтательно продолжает: — замечательный. Он не такой, как другие парни. Он воспитанный, скромный, добрый. Ты знаешь, у нас много общего. Он, как и я, любит видеоигры и ненавидит ложь. У него до мурашек приятный смех, правда, смеётся он редко, хотя с таким отцом удивительно, что он не разучился это делать. Он ищет в людях хорошее, даже в Хлое и Лайле. На него можно положиться, он не подставит и не предаст…       Слушая про себя такую характеристику, Адриан погружается в раздумья. Всё, что он знал о Маринетт, начинает сыпаться. Нет, то, что он сказал девушке чистая правда. Она замечательная. Но вот её отношение к нему без маски озадачивает.       Раньше он считал, что она к нему не просто равнодушна, она его терпит. Потому что он друг парня её лучшей подруги. Она с ним почти не говорила, не смотрела на него. Избегала.       А теперь оказывается, что это реакция от обратного.       — … у него такие глаза… — журчит голос Маринетт, — как летний луг, по которому хочется бегать, только… часто они бывают грустными. Он пытается это скрывать, продолжает улыбаться, но… я вижу, что это рабочая улыбка. И я совсем не знаю, как это исправить… я боюсь с ним заговорить, а ты говоришь «Признайся».       — Ну, это просто исправить, — говорит Адриан, — мне ты смогла сказать, значит, при должной тренировке сможешь и Агресту. Я с легкостью могу организовать тебе встречу с ним.       «Достаточно будет снять кольцо» — думает парень. Легкость, про которую он упомянул, на самом деле не такая простая. Он привык к инкогнито. Сросся с маской.       Но он готов пожертвовать тайной личности. Его не пугает опасность быть раскрытым перед Мари. Она не никому разболтает, даже Алье. Другой вопрос: примет ли она его в обеих ролях? Девушка никогда раньше не говорила про Нуара с подобным трепетом.       — Ага, — со смешком произносит Мари, — так и вижу, как ты похищаешь Адриана прямо из объятий какой-нибудь восторженной дурочки. Только он мне откажет, даже если у меня получится признаться… хотя… может это и к лучшему? Может быть, мне нужно услышать отказ, чтобы… не знаю… отпустить безответные чувства и двигаться дальше?       Девушка замолкает.       С улицы доносятся голоса гуляющих людей, шорох колес по асфальту. Звон дверного колокольчика провожает покупателей пекарни. Пахнет выпечкой и цветами. Под легким ветерком, скачущим по крышам — тепло. Уют балкона обволакивает.       Адриан не знает, как относиться к новым открытиям.       Маринетт его любит. Не скрытого за маской героя, а как простого парня, как одноклассника и друга. Ей не нужно его состояние. Она хочет понять причины грусти во взгляде. И это обнадеживает. Так же это объясняет и некоторые странности в её поведении. Возможно, завтра он сможет предложить ей встречаться, а признание услышать позднее.       Вот будет новость для любителей сенсаций. Это определенно всколыхнет общественность и выведет из себя старшего Агреста.       Отца. Бражника.       Он терроризировал город, чтобы вернуть маму, но ему хватило и фантома.       «А что бы я сделал на его месте? — размышляет парень, изучая голыми ладонями ткань пледа. Очень интересные ощущения. — Стал бы я так настойчиво искать талисманы, что бы вернуть к жизни Ледибаг?»       С ужасом для себя, он понимает: нет. Сейчас уже нет.       Он был готов броситься на врага, посмевшего тронуть напарницу, закрыть её собой. По её указке он, не думая, кидался в пасть монстру. Он доверял ей. Любил.       Но… чтобы подставить жизни миллионов парижан под молот одержимости… нет.       «А ради Маринетт?» — спрашивает из глубин подсознания что-то сокрытое.       Он не хочет признаваться самому себе. Старается отрицать.       «Счастье единиц не должно влиять на жизни миллионов». Так, кажется, сказала Ледибаг?       «Что ж… — признавая мысленное поражение, понимает Агрест, — ради Мари я стану этой единицей. Переверну город, страну, достану до луны, но найду способ её вернуть».       — Знаешь, — тихо произносит Адриан. Ему кажется, что молчание затянулось, и лучший способ его прогнать, это говорить. Маринетт открылась ему, пришла его очередь, — я раньше был очень ограничен в общении со сверстниками. И вот несколько лет назад все поменялось. Кольцо, найденное в комнате, перевернуло мою жизнь. Я смог вырваться за пределы домашних стен, за пределы крутящегося колеса строгого расписания. Наконец, смог сбросить маску послушного сына и стать настоящим. Меня больше не сковывали запреты. И первая, кто мне встретился, была Ледибаг. Она поразила меня своей необычностью, яркостью. Я влюбился в неё как мальчишка, мальчишкой я и был.       Пальцы, под властью тревожности, чертят по пледу очередной квадрат.       — Я из кожи вон лез, чтобы она обратила на меня внимание. Надеялся, что и без личности чего-то стою, что достоин взаимности от такой девушки, как она. Размышлял, фантазировал. От недостатка информации о ней я напридумывал себе невесть что. Наделил её качествами, которыми она, скорее всего не обладает. Или обладает, не знаю. В моих мечтах это была необыкновенная девушка: смело защищающая слабых, лидер, ведущий за собой людей, но при этом необычайно ранимая, трепетная, нежная. Я придумал личность за маской. Придумал и полюбил этот образ. Каждый бой с акумой я боялся, что с ней что-то случится. Что она поранится или что-то её расстроит, напугает. Её слезы для меня, как острый стилет под ребра. Я пытался её развеселить, но мой юмор ей казался глупым и неуместным. Месяцы шли за месяцами, год за годом, и оказалось, что и маска Нуара это всего лишь маска. Маска смешного напарника для героини города. Маска неумелого юмориста и неудачного ловеласа. Ты говоришь, ты неудачница? Маринетт, мой отец — Бражник. И я совсем не знаю, что делать с этим открытием.       Слова срываются с губ так быстро, что Адриан не успевает остановиться, но он решает быть честным с Маринетт. Да и от сказанного становится спокойнее. Произнося вслух правду про отца, Адриан принимает её: это произошло, это уже не исправить, это остаётся только принять.       От услышанной новости, девушка поднимается, испуганно глядя в глаза.       Взгляд. Глаза в глаза.       Но она не перебивает. Даже сбивчивое дыхание становится тише в страхе спугнуть спонтанную откровенность. Терпеливо ждет продолжения исповеди.       — Вчерашний вечер перевернул мою жизнь, — слова льются легче, чем ожидалось. Он расскажет ей всё, если потребуется. — В мою спальню пришла моя мечта — моя Леди… не буду утомлять тебя подробностями, но скажу, что она сняла маску, подарила долгожданный поцелуй и…       Страх в глазах Маринетт становится осязаем. Он колет острыми сапфировыми иглами сквозь костюм, сквозь кожу, в самое сердце.       — Всю ночь и утро я думал, — признается Адриан, — почему под маской оказалась… кто оказалась? И знаешь, мне кажется, сейчас я понял. Те качества, которыми я наделил напарницу, принадлежат той, кем я искренне восторгаюсь. Той, в которую влюблен, но настолько глубоко, что сам этого не понимаю. Акума вытащила это на поверхность и как шкодливого котенка натыкала носом. И я смог рассмотреть, понять, почему Ледибаг отказывала мне. Она знала, что я не вижу за маской её, что я слепо влюбился в образ, придуманный мной же. И знаешь? Выдуманная личность оказалась настоящей девушкой. Такой замечательной, такой очаровательной и такой знакомой…       Адриан надеется найти в глазах Маринетт понимание. Сказанное уже не намек даже — прямой текст в лоб. Должна же она сопоставить то, что он пришел именно к ней, и раскрыл душу не перед кем-то, перед ней. Поделился тем, чем не делился ни с кем, даже с Плаггом.       Другой вопрос: примет ли эта замечательная девушка парня без личности, парня с двумя масками вместо лица?       — Твой отец… — с дрожью в голосе произносит Мари, — … Бражник… и ты…       «Не поняла… — проскальзывает горькая мысль, — из всего сказанного она услышала только это?»       — Да, — сухо, безжизненно говорит он, — но с этим я должен разобраться сам… я…       Сначала, еще до откровений, Агрест планировал рассказать Маринетт «полуправду»: он заскочил к ней узнать цену сырного пирога, которым угостили его родители девушки с утра, а там уже… как пойдет… подвести разговор к теме советов. Спросить мнение девушки по поводу сердечных терзаний.       Но сейчас…       — Я не хочу придумывать оправданий, почему я тут, — глядя в глаза Маринетт, произносит Адриан. Ладонь прикасается к щеке. Бархатной, теплой, нежной. Удивление во взгляде девушки затягивает в синие глубины. — Будто мне, правда, интересно узнать стоимость пирога или потому что я просто пробегал мимо. Нет, Маринетт, я пришел, потому что я так захотел. Мне нужен был твой совет, но… мне кажется всё и так понятно. Выдуманный идеал, недостижимый эталон, оказывается всегда был рядом. И я хотел бы у неё узнать: нужен ли ей такой парень как я? Парень без лица и имени. С отцом-злодеем и ворохом проблем.       Ожидание затягивается. Голубой взгляд скачет по лицу Нуара, пытается поймать эмоцию.       — Твой отец — Бражник, — повторяет Маринетт, сосредотачивая внимание на глазах, — а тебя интересует… девушка? Котенок, ты серьезно? Господи Боже…       Она говорит знакомой интонацией: почти ругает, но чувствуется искреннее переживание. Выпутавшись из объятий и пледа, она пересаживается поудобнее. Стройные ноги располагаются вдоль бедер парня, и Адриан невольно вспоминает вечер. Как вчера, как другая Маринетт, она седлает его и, абсолютно точно, не понимает, что делает. Тонкими ладонями она обхватывает лицо скрытое маской. Пальцы осторожно пробегают по скулам, забираются в волосы, треплют накладные уши. Прикосновение горячего лба, пускает электрический импульс, прошивающий все тело насквозь.       — Котенок… — на выдохе шепчет она, — у тебя есть всё, что бы нравиться девушке. У тебя есть имя, пусть его никто не знает. А лицо… я уверена, та девушка, про которую ты говоришь, достойна его увидеть. И если она тебе откажет, она будет полной идиоткой, потому что… мне кажется, ты заслужил ответные чувства. И ты не такой, как твой отец. И никогда таким не станешь.       Мари укрывает его объятиями. Нежно и заботливо обхватывает шею. Прижимает голову Агреста к своей шее, прячет его взгляд.       В её руках уютно. Успокаивающий шепот легким бризом пробегает по бушующим волнам переживаний. Убаюкивает.       Воспоминания о маме, так же ласково отгораживающей от переживаний, всплывают из памяти. В глазах жжется песок. Хочется по-детски расплакаться, но ничего не выходит. Возможно, из-за вбитого правила. Возможно, из боязни напугать Маринетт.       Руки тянутся обнять девушку в ответ, проводят вдоль тонкой талии, блуждают по напряженным лопаткам. Разминают. Ладони согревает живое тепло, пробивающееся сквозь мягкую ткань маечки. Уютно. Адриану кажется, будто он дома. Не в золоченой тюрьме из толстых прутьев обязанностей. Дома. На своём месте.       И это ощущение запутывает и без того хаотичный ворох мыслей.       Переплетает настолько крепко, что тугие петли так сильно натягиваются, что не выдерживают и…       …рвутся.       Рассыпаются.       В голове всё переворачивается. Как композитор собирает ноты в стройную мелодию, так же и Агрест пытается упорядочить разбегающиеся крупицы мыслей. Но… не получается.       Из всего сумбура удается выудить только крохотную, короткую истину.       Маринетт замечательная. Чудесное воплощение фантазий. Сосредоточение нежности.       Её стремления всегда чисты и прозрачны: поддержать словом, утешить объятиями. Она всегда приходит на помощь.       Она как лед, приложенный к ушибу. Как расслабляющий душ после тяжелого дня. Переживания и мысленные терзания тают под её руками.       И если Адриан упустит её, он будет самым большим идиотом на свете.       Отбросив сомнения и тщетные попытки собрать мысли, он осмеливается на импровизацию. А дальше… будь, что будет.       — Маринетт, ты… — тихо начинает парень. Взгляд голубых глаз вышибает воздух из груди. В них столько участия, столько внимания, что хочется в них раствориться. Вдохнув и собравшись, Адриан решает высказать всё начистоту: без намеков и утайки. — Это прозвучит странно, но прости, я устал… устал быть отвергнутым, устал от постоянной лжи и недомолвок, просто устал, потому что не выспался. Я гнался за яркой маской и только сегодня до меня, наконец, дошло чего я на самом деле хочу. Возможно, и ту девушку, про которую говорил, я тоже выдумал, но… я бы хотел попробовать узнать её. Хотел бы быть с ней… как там говорят? В горе и радости… Маринетт… ты…       Запал иссякает так же быстро как вспыхнул. Слова застревают в горле, не успев сформироваться. На балконе разливается молчание. Звуки улицы рвутся заполнить пустоту. Будто передразнивая Кота, на крыше заходится призывным курлыканьем горлица. Слышно, как перья хвоста скребут по кровле, сметая мелкую пыль.       — Ты… — прикрыв глаза от смущения, произносит Адриан, — ты бы хотела встречаться с таким, как я?       Смущение жжет на щеках, но любопытство заставляет осторожно посмотреть на девушку. Увидеть реакцию.       Он хотел предложить ей это завтра, но слова сами скакнули на язык. Да и… признаваться ей в этом как Агрест, как парень, в которого она влюблена — не совсем честно. Маринетт слишком хорошего мнения об однокласснике, что бы здраво оценить предложение.       Мари в растерянности смотрит на Нуара. Синева глаз кажется озерами — оазисом среди жаркой пустыни. Румянец на щеках под розовой тенью от тента становится ярче.       Будто впервые, девушка осматривает его. Взгляд блуждает по деталям костюма, ловит движение накладных ушек, путается в светлых волосах. Черная маска притягивает внимание на короткое мгновение. Губы. Глаза. Да, глаза ей интересны.       Осторожность, с которой она заглядывает в кошачьи зрачки, настораживает.       Адриану хочется дать себе затрещину за поспешность, но… что сделано, то сделано. Остаётся только, скрестив пальцы, ждать вердикта.       Она не торопится с ответом. Отстраняется. Тонкими пальцами теребит край майки.       — Это… — тихо произносит девушка, — … гипотетический вопрос? Я имею ввиду…       — Нет, прямой, — перебивает её Нуар, легко помотав головой из стороны в сторону. Однажды он уже обжегся, навязывая свои чувства напарнице. В страхе повторить ошибку он ставит вопрос по-другому: — Ты хотела бы стань моей девушкой? Позволишь любить себя?       — А если… — шепчет Маринетт, облизнув губы, — что, если не позволю?       В её голосе нет категоричности: в нем больше любопытства и… кокетства?       «Господи, Мари, ты и так умеешь?»       — Я попытаюсь снова… завтра, — серьезно отвечает парень.       Желание поддержать флирт Маринетт разбивается о стойкую решимость быть откровенным. Он мог бы сказать ей избитую фразу: «ты не устоишь, увидев меня без маски». Это наверняка — правда, но это будет звучать слишком самоуверенно, напыщенно, в стиле Нуара. И на Ледибаг она не действовала. Еще одна ошибка.       — Это… очень внезапно, — с нервным смешком подмечает девушка, — мне нужно подумать.       Она ёрзает на бедрах парня в попытке устроиться удобнее. Раз, второй, третий. Ощущение близости дурманит мозг. Возбуждает. Адриану хочется противоположных вещей. Прекратить пытку и наоборот — чтобы она не останавливалась. Но воспитание, помноженное на смущение, берет своё.       — Маринетт, ты не могла бы…       Уточнять «чего Маринетт не могла бы», не требуется. Пикантность позы заставляет и без того растерянную девушку замереть. Осознание положения на короткое мгновение оглушает девушку.       — Ой! Прости-прости, я… — тоненько пискнув, взвизгивает она, чем спугивает милующихся птиц. Попытка спрыгнуть с бедер Нуара проваливается. Небрежно скинутый плед путается в ногах и Маринетт едва не падает с шезлонга, — я такая неуклюжая… тебе не больно?       Агрест, ощущая пульсацию ушиба на ребрах, уверяет что «ни капельки».       Шезлонг слишком узкий, что бы сидеть рядом, поэтому Адриан помогает Мари сесть как раньше — боком — на его коленях. Он мог бы уступить место даме, но она уверяет что «все нормально». Плед, устраивается между ними, прикрывает смущающую выпуклость на штанах.       Девушка несколько раз открывает рот, чтобы что-то сказать, но каждый раз отказывается от затеи. Бегающий взгляд выдает волнение и попытки найти новую тему для разговоров. Ничего не получается. Неловкость ситуации обжигает щеки. Кажется, от них сейчас поднимается жар сравнимый с раскаленной печкой.       — Я… сегодня видела единорога, — внезапно произносит Мари, в попытке заполнить тишину. Тихий восторг, с которым она это говорит, прокатывается по терраске пушистым шариком.       Уютно.       Нуару интересно обсудить с девушкой тему сказок. Узнать её мнение. Её голос ласкает слух. Тонкие пальчики, что пробегают вдоль швов костюма, приятно щекочут. Ему хорошо с ней. Возможно, даже лучше, чем с напарницей. Между ними теперь нет тайн, за исключением личности героя.       Они разделили между собой переживания. Сблизились.       — Говорят, он подходит только к невинным девам, к… эм-м… — Маринетт замолкает, понимая, что затронутая тема не самая удачная.       Напряжение в её мышцах, неосознанное стремление отодвинуться, указывает Адриану на возросший градус неловкости.       С этим нужно что-то делать.       — Да ладно тебе, Маринетт, — с успокаивающей улыбкой произносит парень, — ты же не ханжа, ты же тоже этого хочешь… может не со мной, с тем же Агрестом, но хочешь. Ты же нормальная мадемуазель с… потребностями.       Слишком прямо? Да.       Но Адриан решает не отступать и остаться честным с девушкой. Не скрывать своего желания, не сгорать от стыда, идти до конца.       Пробиваться сквозь стену смущения. Вместе.       — Угу… — бурчит Мари, — я-то может и хочу, но… кому это кроме меня надо? Мне кажется, даже если бы у меня хватило смелости зайти в… в специальный магазин, где продаются, ну… друзья из силикона… и мне бы продали такого «друга», у него бы случился приступ рабочего бессилия. А ты говоришь…       — Я бы сказал поменять батарейки, но продолжай.       — Я не об этом, — со смешком говорит девушка, — просто… Адриан… он хороший, но вот послушав тебя, я подумала… а ведь, я правда про него мало знаю…       Спокойный голос, разбавленный толикой грусти разливается по балкону. Без слез и разочарования. С крупицами сожаления, он повествует о несбыточных мечтах. О том, чего Адриан не знал. О том, чего сам хотел, когда стремился завоевать Ледибаг. О планах на будущее. О доме и детях. Расходилось только их количество и имена. Ну и питомец. Адриан думал на собаку, Маринетт хотела хомяка.       — Знаешь, — в завершении рассказа говорит девушка, — я мечтала, что будет как в фильмах. Красиво, романтично. Что начнется моя сказка с любимым, но смотри-ка… не будет. Адриан ведь тоже мечтал о девушке. Не спрашивай откуда… я просто знаю. Мечтал и… получил. Сегодня вообще все получили, что хотели. И вот это знание разрушило все мои планы…       Откровенность, с которой говорит девушка, подкупает. Требует взаимности.       Адриан чувствует, что тоже должен поделиться с ней.       Должен и делится. Медленно, тихо. Может быть немного путано, зато искренне. Из глубины души он вынимает то, что давно мечтает воплотить.       Ему особо нечего добавить к фантазиям Маринетт. Да, он тоже мечтал о красивой свадьбе с необычной девушкой. Он с трепетом представлял, как снимет с неё фату. А потом будет большой дом, наполненный детским смехом. Как по паркету будут цокать собачьи (Хаски, может Акита-ину) когти, а молодая жена беззлобно ругаться. И будет дружная семья, где никто не будет обижен.       Но, разумеется, это будет потом. Для начала необходимо узнать друг друга. Понять и принять увлечения и привычки, сблизиться. Обязательно нужно увидеть мир. Колесить по стране: от виноградников юга, до скалистых обрывов севера. Заглянуть в чужие края. И любить, любить, любить.       Рассказывая о своих мечтах, он четко представляет картинку. И если раньше личность избранницы скрывало неведение, то теперь в грезах прочно закрепилось лицо Маринетт. Адриан уверен: он сделает всё, чтобы оно было счастливым.       Руки, не повинуясь разуму хозяина, блуждают по телу девушки. Ненавязчиво. Деликатно. В любой момент, как только почувствуют протест, они готовы прекратить изучение. Отсутствие перчаток дарит необычные ощущения. Мягкая ткань штанов, укрывающих упругую кожу бедра девушки, похожа на футер — теплый и приятный на ощупь. Уютный.       Под ладонью второй руки прокатываются волны мурашек, от узкой бретели к локтю и ниже. Адриану хочется проводить их к тонкому запястью, дальше, к кисти, поймать на изящных пальчиках.       Маринетт заворожено слушает планы Агреста на будущее и похоже не замечает прикосновений, занятая тактильным изучением костюма героя. Изящным пальчиком обводит текстуру магической ткани, ногтем проверяя швы на груди: настоящие или имитация?       Размышления на тему парной фотосессии интересуют девушку. Она приподнимается на локтях, бросает вопросительный взгляд. Лазурный, как её глаза, берег… Антиб, может быть Сен-Жан-Кап-Ферра. Канны и Ницца — слишком избито, слишком пошло. А съемка обязательно должна быть нюдовой. Чтобы закатные лучи золотили кожу, омытую морским прибоем.       Фантазии перетекают в обещания.       Всё внимание Адриана концентрируется на Маринетт. Ему хочется дать рукам больше воли, но страх отказа сильнее. Желание прижать девушку ближе, дать ей понять, что это не просто слова, замирает в ожидании. Он, правда, хочет воплотить сказанное с ней. Она крепко обосновалась в его мечтах. Она восхищает.       Своей непосредственностью, талантом, изобретательностью. Участие и забота подкупают. Изгибы её тела (пусть это и был двойник) четко отпечатались в памяти вчера и магнитом притягивают сейчас.       Маринетт цепенеет под осторожными прикосновениями. Выжидающе смотрит.       — Я не сказала «да», — на выдохе произносит она.       Ладони ощущают, как вздрагивают бедра от легких прикосновений. Как от них же невольно двигается таз. Широкий и покатый он давит на плед и на то, что тот должен был скрыть.       Приятно.       От веса Мари, прижимающего возросшее возбуждение. От её отзывчивого тела, что так уютно расположилось на нём. От блеска в глазах подобному яркой искре в безоблачном небе.       Адриана влечет её сладкий запах. Свежесть после душа — аромат изысканного десерта. Возможно, это связано с пекарней, а быть может с самой девушкой. Но никакая парфюмерия не в состоянии перебить её запах. Чистый, пряный, пьянящий. Зовущий.       И он готов последовать за этим зовом. Если она позволит.       Румянец, заливающий щеки Маринетт, притягивает ладонь. Под пальцами будто проскальзывает искра. Она пронзает тело мощным разрядом. Вспышкой туманит разум. В груди диким зверем беснуется сердце, рвется выскочить, проломить преграду из ребер. Трудно дышать.       Нуар гипнотизирует Мари взглядом. Мягко притягивает, дает возможность отстраниться, увернуться. Отказаться.       Нежно, без принуждения, боясь услышать «нет», Адриан прикасается к приоткрытым губам. Она еще может отвернуться, если захочет.       И Мари… отвечает на поцелуй. Осторожно, трепетно.       Как легкое перышко на ветру.       Губы соприкасаются, изучают.       Изящные ладошки прочерчивают по груди обжигающие сквозь костюм дорожки. Неуверенно блуждают по ткани, изучают ключицы, шею.       Прикосновение тонких пальчиков к коже пускает электрические разряды. Импульсами они скачут по телу, как стая сорвавшихся с цепи гончих. Они загоняют тревоги и волнения, терзают их, рвут на части. Эмоции взрываются фейерверком красок. Адриан уже забыл, каково это, дарить нежность и получать её в ответ. Приятная нега растекается по венам, прогоняет переживания. Он не один. Пока в его руке ладонь Маринетт он со всем справится.       Они справятся.       Их теперь двое.       Он никому не даст в обиду Маринетт.       Отдаст всего себя, лишь бы она была счастлива. Чтобы на глазах, ресницах блестел только хрусталь радости. А он… будет рядом.       В безмолвном обещании, Адриан притягивает девушку ближе. Под ладонями бьется частый пульс, в точности попадающий в биение сердца самого Агреста. Ближе. Слиться с ней. Что бы и она тоже почувствовала дикую скачку в груди.       Чувство правильности, единения, заполняет душу.       Невысказанное счастье, крыльями бабочек, щекочет мембрану между животом и ребрами. Заставляет раствориться в ощущении близости.       Осторожно, будто спрашивая разрешения, Адриан проводит кончиком языка по губам девушки. Сладко от какао и солоно от слез.       Маринетт отзывается. Чуть приоткрыв рот, она приглашает изучить её. Насладиться привкусом молочного напитка.       Нежность перерождается в аккуратную страсть. Не всепожирающий пожар, но уютный огонь фонаря. Тепло-золотой свет, что горит над порогом родного дома после долгого путешествия.       Путешествия в пустоту одиночества. Холод отчаяния.       И вот оно — уютное пристанище. Долгожданное спокойствие.       Любовь.       Бесценное сокровище, что Адриан держит в руках. Журавль, спустившийся с неба.       Воздух в легких кончается непозволительно быстро. Адриан не успевает в полной мере насладиться губами Мари, когда она отстраняется. Мягко, нежно. Она осторожно кладет ладонь ему на грудь. Легким движением проводит вдоль костюма, цепляет ноготками звенья застежки.       После короткого ожидания, Адриан чувствует её ладонь на шее. Хочется выгнуться, как настоящему коту, подставить под ласки больше места, но тогда он не сможет её видеть.       Он никогда раньше не замечал насколько у Мари красивая форма губ. А теперь на это сложно не обратить внимание. Особенно сейчас, чуть припухшие от поцелуя, они особенно сильно манят.       Аккуратно, едва касаясь, Агрест обводит контур большим пальцем.       Любуется.       Её глазами: большими, выразительными озерами в обрамлении пушистых ресниц. Её губами: мягкими и сладкими лепестками роз. Бархатом её кожи, усеянным крупицами солнечных поцелуев.       Она прекрасна. Она идеальна.       Слова, что он неоднократно говорил напарнице, застревают в горле. Они не желают быть высказанными. Упираются в страх быть отвергнутым.       Адриану остается только думать.       Думать и говорить взглядом: «я… люблю тебя»       Маринетт. Имя, что он неоднократно произносил в коллеже, на дружеских посиделках, приобретает на языке сладкий вкус какао. Теплого, нежного и согревающего.       Хочется остаться тут, на балконе. Залить момент янтарем, застыть в нем мушкой, и навсегда остаться. Рядом. Вместе.       Дыхание восстанавливается не сразу.       Сердце в груди взволновано стучит.       Адриан боится увидеть сожаление в синих глазах. Возможно, сейчас Маринетт скажет, что это ошибка и залепит ему пощечину. Прогонит.       — А ты умеешь презентовать свои планы, Котенок, — отдышавшись, тихо говорит она. Её взгляд следит за пальчиком, очерчивающим узор костюма. Щекотно. — Не только рассказал, но и показал… эдакий проект воздушного замка…       — Ты никогда не думала, почему такие планы так называют? — спрашивает Агрест, перехватывая шаловливые пальчики.       — Наверное, потому что они неустойчивые? — не глядя на него, вопросом отвечает Маринетт, — они рушатся, как облака под ветром, от малейшего изменения.       В этом есть смысл, но не тот который закладывает в него Адриан. Легко коснувшись губами у самых ноготков, он вдыхает сладкий аромат. Наслаждается.       — Я думаю, потому что они изменчивые, — произносит он. Кончик носа проводит по коже, обводит тонкие венки. — Они могут поменять свою форму под напором обстоятельств, но сути не меняют.       — И ты готов переложить шаблон плана, составленного для Ледибаг, на… меня? — с опаской тихо спрашивает Мари.       — Если он хорош, то почему нет? А если что — никогда не поздно его подправить.       — Но ты же так стремился быть с ней, что если…       — Уже ревнуешь? — легкость разговора развязывает язык, возвращает желание шутить. — Да, я правда надеялся на взаимность от неё. Надеялся и верил, что когда Бражник будет повержен, мы перевернем историю на новую страницу, без масок, боев и опасений за жизни друг друга. Я достаточно за ней бегал. Раз я ей не нужен то, что же? Пусть будет счастлива с тем, о ком мечтает. А я… похоже нашел свое счастье.       Слезы, набухающие в уголках глаз девушки, будят страх.       Что? Что он сказал не так? Он же ей признался! Почти во всём.       Осторожно притянув несопротивляющуюся этому Маринетт, Адриан ловит влагу. Нежно целует щеки. Гладит, плечи, обнимает. Прижимает к груди. Возможно, биение его сердца убедят девушку в искренности?       — Что случилось, Мари? — тихо спрашивает он, — я тебя чем-то обидел? Прости меня, Маринетт. Прости, что я такой дурак. Прости мою слепоту: ты ждала, надеялась, а я никого кроме Ледибаг не видел. Прости…       — Тебе не за что извиняться, Котёнок, — тихо всхлипнув, произносит Мари, — просто это… так… романтично… Господи, веду себя как Роуз…       Её ласковый голос немного успокаивает. Немного.       — Тогда… — непонимающе интересуется Адриан, — почему ты плачешь? Ты не хочешь… встречаться со мной?       — Ну… если ты готов ждать, пока я… — со вздохом отвечает девушка. Её взгляд бегает, не может зацепиться за что-то одно. — Пока я отпущу Адриана до конца. Слишком долго я мечтала о нем… это тяжело вот так сразу. Ты… ты очень хороший, правда! Я хочу ответить тебе «да», но я…я боюсь. Я не хочу метаться между вами. Не хочу сделать больно тебе… ты и так достаточно настрадался с Ледибаг…       Последнее слово она почти выплевывает. Будто ей противно от имени героини.       Её эмоции передаются Нуару. Они колют острыми иголками в размякшее нутро, в совесть.       И Агрест понимает, что не сможет к ней подойти завтра. Взять за руку, сесть за одну парту. Он не будет иметь права её целовать.       Если он это сделает, Маринетт окончательно запутается. Чувства разорвут её между ним одним. Между Адрианом и Котом Нуаром.       И поэтому…       Раз между ними не должно быть секретов…       Выход только один.       — Плагг, — говорит он, плотно закрывая глаза, — спрячь когти…