orange caramel

— Как же меня достали твои выходки! Феликс дышит тяжело, потирая краснеющую от ярости шею. Хван умеет выводить из себя. Что ещё хуже — поругаться с ним нереально в принципе. Нереально, потому что: — Да ладно тебе. На вот, съешь лучше пироженку, а то ты злой. — Интересно, почему? — медленно выдыхает Феликс, стараясь на Хёнджина, рассевшегося у него на кухне, как у себя дома (что недалеко от правды) даже не смотреть. — Говорю тебе, ты беспокоишься по пустякам, — пожимает плечами Хёнджин, придвигая блюдечко с пирожным в сторону младшего. — И не смотри на меня так, будто собираешься размазать его по моему прекрасному лицу прямо сейчас. — Ты близок к истине, — цедит сквозь зубы Феликс. — Подавись своими пирожными сам. И идёт ставить чайник, потому что ему есть сладкое без чая, в отличие от Хёнджина — никак. Проблема: Хван считает это нормальным. Он никогда не злится, не кричит, не спорит; он предлагает скушать шоколадку или тортик, вытягивает руки, предлагая обняться или лезет поцеловать (но никогда — чтобы заткнуть поцелуем). Конечно, кричать и бить посуду не выход, но старший не закатывает истерик и не даёт сделать это Феликсу, хотя вообще-то «я не истеричка, чёрт тебя дери, я просто хочу сказать тебе всё, что я думаю о тебе в этот самый момент». Феликс считает, что нужно разговаривать после-и-во-время-ссоры, Хёнджин считает, что не о чем. Ладно, всё гораздо хуже: Феликс считает, что Хёнджин — мудак и ведёт себя соответствующе, Хёнджин в упор не видит в своём поведении ничего из ряда вон, отсюда всё вытекающее и: — Не хочешь. Если скажешь, будешь жалеть. Идём лучше я тебя поцелую. — Ты лишаешь меня права выбора, — обречённо стонет Ли, а затем говорит уже серьёзно. — И, пожалуйста, больше не делай так. — Не говорить твоему другу, что ты не можешь взять трубку, потому что твой рот занят делом? Феликс морщится, его уши краснеют (Хван знает, что это уже от стыда). — Да. — Хорошо. В следующий раз можешь заткнуть мой рот сам. — Обязательно, Хёнджин, обязательно. Я куплю тебе кляп. Хёнджин радостно салютует ему чашкой чая: — Ты становишься всё лучше с каждым днём, солнышко! *** — Встретить тебя после работы? Несмотря на поразительную способность пороть столько чуши, Хван — ни разу не пиздабол; Феликс знает, что если скажет «да» — Хёнджин правда придёт (такое было, когда они только начали встречаться). — Не нужно. — Не соскучился по мне? — Хван на другом конце провода наигранно дует губы; Феликсу не нужно видеть, чтобы знать. — Соскучился, но давай, пожалуйста, оставим это для дома. Хёнджину всё равно, знают ли о них другие люди, как много они видят; Феликс предпочитает оставлять личную жизнь между собой и своим человеком, изредка посвящая друзей и семью в подробности. И если у Хвана подробности — это как Феликс ведёт себя, когда злится и чем занят его «прекрасный рот», то у младшего простой факт: вот он, Хван Хёнджин, на пять лет старше меня, и мы встречаемся. Хёнджин, к счастью, хотя бы здесь не настаивает, изредка беззлобно дразня, но в большинстве своём выходит случайно, старший не привык прятать; он не делает, что вздумается, но делает, чего ему хочется. — Купишь чего-нибудь к чаю? Я, само собой, уже у тебя. Ли ни разу не жалеет, что обменялись ключами ещё полгода назад, Хван всё равно торчит у него почти всё время. Феликс завидует иногда: иметь гибкий график работы — круто. Хёнджин гремит посудой на фоне: — Разогрею тебе покушать к тому моменту, как вернёшься. — Взять тех персиковых пирожных? — Ты чудо. Шлю тысячу чмоков и жду тебя дома. Феликс кладёт трубку первым, всё равно увидит старшего меньше, чем через час. Когда дома Хёнджин, возвращаться туда хочется быстрее. Даже если потом его ждёт: — Не сердись, солнышко, но, мне кажется, я спалил твою сковородку, — прямо с порога. — А это вообще возможно? — Я обязательно извинюсь перед тобой ночью, солнышко. Я же знаю, как ты любишь, так что- Ли пропихивает его в квартиру, захлопывая за собой входную дверь: — Я всё-таки куплю тебе кляп. — Ага. А если будешь брать ленту или верёвку, возьми красную, мне идёт красный цвет. Ну, а что, я не буду против.