orange caramel

Сынмин просыпается не с Чонином и не один: младший застёгивает свои джинсы в шаге от прихожей. — Извини, мне нужно вернуться домой. Доброе утро. — Хорошо, я закрою за тобой. Доброе. Ким вытягивает из вороха одежды на полу футболку, а не бельё. Хочется в душ, и нужно бы закинуть вещи в стирку. Чонин быстрым взглядом жадно оглядывает его тело: у Сынмина два засоса на левом бедре, после вчерашнего совершенно не стыдно. Младший ласково целует в щёку перед уходом; Сынмин не задаёт один из своих вопросов, потому что, наверное, знать не имеет права, и ответа лучше не слышать. «Что ты сказал своей матери вчера, когда оставался у меня на ночь?» Сынмин лениво плетётся в ванную, на ходу стаскивая с себя футболку; несколько долгих минут рассматривает своё тело в зеркале (знает, что бессмысленно, но). Ничего. Парень отворачивается от отражения, настраивая воду в душе. Чонин всё ещё лучше, чем кто-то ещё, так что Сынмин не жалеет. В голове Чонина крутится: «Выкуси, Минхёк». *** — Шварцвальд вышел потрясающим. — Ещё скажи, что пришёл не ради него. — Ну что ты, нуна, — улыбается Хван. — Я пришёл полюбоваться своей красавицей-сестрой и поздравить её с днём рождения. Сынмин улыбается, пока Хван целует маму в щёку. У него, как и у мамы с бабушкой, не было выбора: Хёнджин — член семьи, терпеть его можно, если привыкнуть; любви, по мнению Сынмина, заслуживают если не все, то многие, Хёнджин в их числе. Может, его вина в том, что Сынмин вырос таким спокойным: после выходок старшего мало что трогает. Ким его любит, поэтому: — Я положил тебе два куска с собой, потому что ты якобы любишь сладкое до смерти, но на самом деле — один Феликсу. Только попробуй не передать, я не поленюсь позвонить ему и спросить. — Хорошо, только если будешь звонить вечером, имей в виду: трубку он может и не взять, потому что его рот может быть занят, и не факт, что твоим тортом. — Спасибо, что мама не слышит этого. Хёнджин хохочет, ничего удивительного, в самом деле. *** Чонин продержался ещё три недели — дольше, чем думал Сынмин. Хёнджин не зря говорил ему не связываться с теми, кому меньше девятнадцати: только тогда, по мнению Хвана, люди становятся адекватными, восемнадцать — лишь порог совершеннолетия, а по факту, всё тот же пубертат. — Я не врал тебе, когда говорил всё это. — Я знаю. Ты просто ошибся. Сынмин и правда знает, как это бывает, когда путаешь «скучно» и «хочу попробовать» с огромной влюблённостью — что ж, не чонинова вина; Сынмин всё ещё не жалеет. Расстаются мирно, Чонину неловко и стыдно, потому что Сынмин хороший и не заслужил; Сынмин спокоен, потому что голова была включена всегда. — Не кисни, Сынминни. Съешь лучше ириску. Хёнджин и правда протягивает конфету, сидя рядом с ним на лавке. — Спасибо, хён, но не надо. Не хочу стать таким, как ты. Хван искренне смеётся: — Не бойся, таким как я не станешь. Я неповторим. — Это уж точно, двух таких Хван Хёнджинов вселенная просто не выдержит, — младший беззлобно усмехается. Хёнджин треплет его по волосам, притягивает рукой за плечи, чтобы обнять. Младший не сопротивляется; пускай не считает всё, что было у них с Чонином, за ошибку, но осадок остался — надо просто пережить. Сынмин — не дурак, но ириску в кармане чужой худи Хван всё же оставляет.