Его имя.

Элио сидит на шезлонге, закинув ногу на ногу, расслабив и немного опустив плечи, покрывшиеся оранжевыми веснушками. Он медленно проваливался в сон, чувствуя непосильную усталость, нагнанную чтением книг под обжигающими лучами полуденного солнца, заставляевшего жмурить глаза, дабы разглядеть маленькие буквы на пожелтевших страницах. Ежедневная рутина не приносила парню никакого удовольствия, особенно после отъезда их гостя. Последний месяц Элио часто зарывался носом в одеяло, пропитанное его слезами, и лил новые. Плакал навзрыд, давая волю всем эмоциям. Без него жизнь Элио стала ещё скучнее, чем была до этого, хотя казалось, что хуже быть уже не может. Элио ненавидел свой городок, каждый переулок которого напоминал ему о забытых снах, в которых он ненароком, глядя на парня с, тщетно скрываемой, обыденной усмешкой, намекает ему о своих чувствах и затем, задержав дыхание и подавшись вперёд, страстно и с чувством целует его; о мгновениях, какими бы они ни были, проведённых вместе с ним, когда темноволосый так боялся даже взглянуть на предмет своего обожания, заставляя себя терпеть и вытирать кровь, капающую из носа, тыльной стороной ладони. Он ненавидел даже его. Словно эта ненависть могла бы что-то значить. Элио проснулся вечером, когда сгущающиеся сумерки, как сливки, опускались все ближе к горизонту. - - —Забавная метафора, - думал он, потягивая фруктовый коктейль из трубочки, - горизонт, так тщательно пытающийся съесть сумеречную мглу, проглотить её, поймать сетью и не отпускать, олицетворяет меня, которых жаждил его целиком. Сумерки - это он, бегущий по звездам и небу в моем сне и пытающийся отсрочить неизбежное. День, когда я признаюсь ему в своих чувствах. Лишь мысль о нем заставляет меня воспламеняться изнутри. Сердце сбилось с такта, и я учащенно дышу. Непроизвольное самовозгорание существует. Окурки, фитильки, лишь изредка покрытые сухой стоптанной почвой, дымятся под резиновыми тапками Элио. Совсем недавно он начал курить, когда колючее одиночестве ощущалось больше всего. Он курил не ради наслаждения, а чтобы поскорее умереть. Не самый быстрый, но действенный способ распрощаться со страданиями. Звучит очень глупо, но на деле гораздо метафоричнее. После дневного, переходящего в вечерний, сна, Элио лежит на прохладной Кровати. Через открытые настежь французские окна в его комнату залетают порывы летнего, почти осеннего, ветра, и едва заметно колышат чёрные волосы Элио. Он, в очередном приступа скрываемой тоски по прошлому, быстро ускользающему сквозь его худощавые пальцы, он снова все вспоминает. Вспоминает их последний разговор. Вспоминает последнюю новость, поступившую от него. Казалось, он выплакал все слезы. Красные глаза шарят по комнате в поисках его тела. Даже на секунду показалось, что перед ним его тень, нависающая сверху и давящая неощутимым весом. Но это лишь подпорченное воображение. –Элио, спокойно, Элио. Сходи на улицу и умой лицо прохладной водой из бассейна, - говорил он себе в попытках успокоить. Вроде бы это помогало, но это лишь кажется. Он спустился вниз, оглянулся по сторонам, проверяя, спят ли родители, на подсознательном уровне избегая нежеланных распросов, и пошёл к тому самому месту, которое он называл раем. Бортик у бассейна был длинным, чтобы уместить на себе его могучую фигуру. –Отличное место для расслабления и йоги, но жаль, что такое страшное и делающее меня беззащитным перед лицом воспоминаний, - он снова думал. Зачерпнув воду руками, он промыл опухшее лицо, потряс ими, смахивая остатки воды. Собираясь уходить, он встал с колен и повернулся, но услышал возбужденный, ещё охрипший после сна, голос отца: –Оливер! Оливер приехал! То было его имя.