Фонтан феи Фортуны

      12 июня 1999              Стены из тёмного камня были тускло освещены факелами. Казалось, каждый дюйм здесь был пропитан отчаянием и безысходностью. Драко даже мог почувствовать присутствие тёмной магии. Вероятно, она навсегда осталась в этих стенах после захвата Министерства Волдемортом.              Он попытался выровнять дыхание, исподлобья глядя на сидящих напротив него людей. Практически все были ему незнакомы, в лицо он знал разве что новоиспечённого министра магии Кингсли Бруствера. Драко судили около пятидесяти человек, которые сейчас смотрели на него с нескрываемым отвращением. Их сливовые мантии слегка переливались в свете факелов. Да, вот уж дерьмо.              Он попытался размять запястья, которые сейчас были заключены в тяжелые цепи. Он сидел здесь около пятнадцати минут, а руки уже натёрло. Они точно не предназначены для его аристократической кожи.       Драко усмехнулся. Пора было уже начать привыкать к неудобствам. В камере Азкабана ему вряд ли каждое утро будут подавать свежезаваренный кофе и его любимые круассаны с абрикосовым джемом. А в том, что его наверняка осудят, он был уверен на сто процентов. Он чувствовал сквозящее от судей отвращение, обращённое в его адрес, и понимал, что они сделают всё возможное, чтобы посадить его в эту чёртову клетку.              — Слушание от двадцать седьмого мая объявляется открытым, — громко произнёс министр, и его помощник тотчас начал заполнять протокол. — Разбирается дело о нарушении Указа, принятого в 1717 году при первом министре магии Улике Гампе, о запрете на использование непростительных заклинаний, которые относятся к разделу тёмной магии. Обвиняемый Драко Люциус Малфой, проживающий по адресу: графство Уилтшир, поместье Малфой-Мэнор. Допрос ведут: Кингсли Бруствер — министр магии, Муфалда Хмелкирк — глава Отдела по борьбе с неправомерным использованием магии…              Драко пропускал мимо ушей имена людей, благодаря которым он окажется в Азкабане. Он постарался сделать всё возможное, чтобы ему уменьшили срок, но на большее рассчитывать не смел.              Он предоставил им свои воспоминания, каждое, вплоть до той страшной ночи на Астрономической башне, чтобы это послужило доказательством того, что он не «плохой» человек. Эти херовы идиоты даже близко не понимали, что такое «плохо».       Считал ли Драко себя плохим? Определённо, да. Даже более того, он считал себя моральным уродом, человеком, который может причинить боль другим людям. Но, Салазар свидетель, он никогда не считал себя убийцей.              Да, он хотел сделать больно этому уёбку Голдстейну. В какой-то мере он даже наслаждался содеянным. Да, он наслаждался его криками, которые хрипло вырывались из глотки. Вот настолько он плохой человек.       Когда Драко увидел его, сидящего на трибуне и дающего показания против него, это не вызвало в нём ничего, кроме усмешки. Да и пошёл бы ты на хуй, Энтони Голдстейн, она всё равно не досталась тебе. Я смог утереть тебе нос, но в конечном счёте мы оба проиграли.              Драко с каким-то извращённым удовольствием наблюдал за шокированным лицом Поттера, когда тот своими глазами увидел каждое воспоминание, связанное с Грейнджер. Драко знал, что она ничего не рассказала своим тупоголовым дружкам. Это был лишь их секрет, о котором знали только несколько человек.              — Свидетель защиты — Минерва Макгонагалл, — произнёс громкий голос, и Драко так резко поднял голову, что у него хрустнула шея.              Он увидел профессора, которая решительно смотрела на него. Её лицо выражало суровое спокойствие. Удивительно, но при виде директора в груди Драко разлилось тепло какой-то защищённости и некой надежды. Он не понимал, почему она здесь, почему она вызвалась защищать его, Драко Малфоя, который намеренно причинил вред одному из её учеников.              Он знал, что Грейнджер не придёт, потому что сам запретил ей присутствовать на суде. Он знал это, но всё же, когда услышал, что кто-то хочет дать показания, понадеялся, что каким-то чудом это окажется она. Он надеялся увидеть её карамельные глаза в последний раз перед тем, как сядет за решётку. Даже у смертников бывает последнее желание перед казнью.              Словно сквозь вату он слушал, как Макгонагалл даёт показания, защищая его. Она говорила о том, что видела, насколько он изменился, что он буквально стал другим человеком. Драко следил за лицами судей, которые поглядывали на неё с сомнением. Некоторые из них определённо не верили ей.              — Спешу вам напомнить, Драко Малфой был юным Пожирателем смерти. Мы дали ему шанс, которым он не воспользовался. Так почему мы должны поверить вам сейчас? — громко произнесла Муфалда Хмелкирк, кажется, именно так её звали.              — Я помню об этом, благодарю. Но с уверенностью могу заверить вас в том, что я видела, как он изменился. Я наблюдала за ним в течение всего учебного года и знаю, о чём говорю. Более того, он старался с отличием окончить школу, чтобы иметь возможность в будущем работать в Аврорате. Он брал у меня дополнительные задания, а также просил помощи у мисс Грейнджер. Ну, это вы узнали ранее. Я бы даже сказала, что именно она сыграла бо́льшую роль в изменениях мистера Малфоя.              — Это всё, конечно, очень трогательно, но давайте не забывать, что мистер Малфой применил непростительное заклинание к ученику. Не каждый взрослый волшебник осмелится произнести его, а уж тем более такой юный.              — В таком случае давайте также не забывать, в какой семье рос мистер Малфой. Все мы знаем, какие ценности прививались ему с самого детства, но это не значит, что он такой же, как его отец, — Макгонагалл не отрываясь смотрела на Кингсли, ища в его взгляде какую-то поддержку и не замечая, как Драко сверлит её глазами. — Этот мальчик не виноват в том, что воспитывался в столь категоричной семье.              Он знал, что они проиграют. Речь Макгонагалл звучала слишком неубедительно. У них было её свидетельствование и его воспоминания, но всего этого было недостаточно.       Судьи начали перешёптываться. Малфой напряжённо молчал, кусая губы и продолжая сверлить глазами профессора. Когда она наконец повернулась в его сторону, её взгляд выражал невероятное сочувствие.              Судьи взяли перерыв и удалились из зала. Драко не знал, сколько прошло времени — может, десять минут, а возможно, и два часа. Он видел мать, которая сидела на дальней трибуне рядом с Блейзом и с болью в глазах смотрела на него. Драко понимал, насколько ей сейчас паршиво, и он так сильно хотел оградить её от всего этого дерьма. Она не должна была уже третий раз присутствовать здесь и дрожать от страха.              Драко посмотрел на Блейза и едва заметно кивнул ему. Тот ответил ему таким же кивком, сжимая от напряжения челюсти. Драко было приятно, что лучший друг тоже здесь, и матери не приходится проживать это в одиночку.       Пэнси не пришла на слушание. Вероятно, это его наказание за то, как он обращался с ней все эти годы? Жизнь так наказывала его за то, что он был последней сволочью?              Наконец, судьи вновь заняли свои места. Когда Кингсли заговорил, Драко показалось, что его сердце замедлило ход.              — Мистер Малфой, желаете что-нибудь сказать перед тем, как мы вынесем приговор?              Драко вновь зашевелил запястьями, стараясь немного размять их. На бледной коже уже остались красные рубцы.       Угомонись, неженка.              — Я бы хотел попросить вас отказать Гермионе Грейнджер в прошении на посещение. Это всё, — твёрдо произнёс Драко, смотря на Кингсли, а затем переводя взгляд на Макгонагалл. Она прижала ладонь ко рту, в её глазах застыли слёзы.              Он не хотел, чтобы Грейнджер видела его за решеткой, такого униженного и бессильного. Это было к лучшему, она сама разорвала их «отношения» после того, как он всё испортил. Больше их ничего не связывало, как бы ни было больно это признавать. Конечно, она, вероятно, и сама бы не захотела приходить, но судя по тому, как отчаянно она рвалась свидетельствовать на его заседании, Драко знал, что она наверняка стала бы навещать его. А последнее, что он хотел бы чувствовать, так это её чёртову жалость.              — Приговором Визенгамота от 12 июня 1999 года Драко Люциус Малфой признан виновным в совершении преступления о запрете на использование непростительного заклинания, в частности «Круциатус», 12 мая 1999 года. На основании закона, принятого в 1717 году, назначено наказание в виде семнадцати месяцев лишения свободы в тюрьме Азкабан. Приговор обжалованию не подлежит.              Драко слышал, как стучит кровь в висках, слышал, как рыдает мать, слышал лязг оков, которые спали с его запястий, слышал, как сзади подошли три охранника, чтобы увести его. Если бы кто-то попросил его вспомнить самый отчаянный день в его жизни, то это определённо был бы он.              Семнадцать месяцев. Они сократили его срок. Неизвестно по какой причине это произошло, но Драко был уверен, что здесь не обошлось без Макгонагалл. Именно она была причиной того, что судьи смилостивились над ним. Она в очередной раз помогла ему, и Драко понимал, что будет благодарен этой женщине до конца своей жизни. Она всё ещё продолжала верить в него, когда его собственная вера была окончательно утрачена.       

***

             Август 2004              Драко проснулся в холодном поту. Последние дни ему постоянно снилась тюрьма, он снова и снова возвращался к прошлому, к суду и первым дням в Азкабане. Он не верил во всю эту чепуху с вещими снами и так далее, но даже такой скептик, как Малфой, понимал, что здесь есть какая-то взаимосвязь, есть объяснение тому, почему его подсознание вот уже неделю постоянно возвращает его в прошлое.       Он откинул одеяло прочь и поставил босые ноги на холодный паркет. Это лето выдалось прохладным, чем так наслаждался Драко. Он терпеть не мог жару, идеальная погода для него была в конце сентября, когда начинался сезон дождей. Тогда он мог дышать полной грудью.              Окинув взглядом лежащую рядом Асторию, он поднялся с кровати и направился на кухню, чтобы сделать себе горячий чай с мёдом. Это было его лёгким успокоительным, которое он сам придумал, когда его в очередной раз мучили кошмары и бессонница. Травяной чай с ромашкой и лавандой и ложка цветочного мёда.              После взмаха палочкой рядом с ним образовалась чашка. Драко чуть было не уронил её на пол, когда услышал хлопок аппарации.              — Чёрт, Эл, ты меня напугала! — выругался Драко, смотря в гигантские глаза эльфа.              — Простите, хозяин, Эл не хотела вас пугать! — она начала кланяться ему, практически касаясь кончиком носа пола. — Эл только хотела помочь хозяину заварить чай.              — Я ведь говорил, что тебе необязательно вечно суетиться у меня под носом. Я не маленький. Иди к себе и отдыхай, — Драко устало опустился на стул и сделал большой глоток, моментально обжигая язык.              — Хозяин так добр к Эл! Эл ценит заботу мистера Малфоя! Эл только хочет передать письмо, которое пришло хозяину несколько минут назад. Не известная Эл сова принесла его.              С этими словами она вытащила из-за пазухи письмо, запечатанное в конверт цвета слоновой кости, и передала его Драко. Он с лёгким удивлением забрал его, вертя в пальцах и рассматривая на предмет адресата, но на нём было только его имя.              «Драко Малфою».              С громким хлопком эльфийка исчезла в полумраке столовой. Драко ещё некоторое время смотрел в пустоту, а затем нервно разорвал конверт, доставая письмо. Предчувствие подсказывало ему, что оно явно не от деловых партнёров. То же предчувствие подсказывало, что это письмо связано с его снами.              «Спасибо за столь щедрое пожертвование в мой фонд. Не знаю, как могу отблагодарить тебя. Ты сделал очень доброе дело.               Я слышала о твоей помолвке. Хотела бы поздравить тебя с этим событием. Надеюсь, ты будешь счастлив.               Гермиона Грейнджер».              Драко несколько раз перечитал письмо, не веря своим глазам. Он разглядывал буквы, словно они были ненастоящими. Словно это чья-то дерьмовая шутка.              «…я больше не хочу видеть тебя…»              Чаем тут явно не отделаешься. Придётся расчехлять свои запасы выдержанного огневиски, который он берёг для особого случая.       

***

      Апрель 1999       — Расскажи мне о пяти исключениях в законе Гэмпа о трансфигурации.              — Грейнджер, мы не виделись неделю, и я соскучился. Ты правда хочешь поговорить сейчас об экзаменах?              — Спешу тебе напомнить, что эти самые экзамены ровно через два месяца. Или ты больше не хочешь быть аврором?              — Я сдам их на отлично, — Драко накрутил кудрявую прядь её волос на свой палец.              — Как самоуверенно. Я жду ответ.              Драко обречённо выдохнул и откинул голову на спинку кресла. Гермиона выжидающе смотрела на него, хмуро сдвинув брови к переносице. Какого чёрта она мучила его вопросами о грёбаных экзаменах, в то время как сидела на его коленях в своей короткой юбке, которая подчёркивала её стройные ноги? Это катастрофически несправедливо. Они и правда не виделись неделю, пересекались лишь на занятиях. Сейчас начался сезон квиддича, и Драко практически всё время пропадал на тренировках, забывая о подготовке к экзаменам.              Гермиона ненароком поёрзала на нём, и это действие за секунду заставило Драко почувствовать тесноту в брюках. Он скучал по ней, по её бархатной коже, по её пухлым губам и карим глазам, которые прямо сейчас смотрели на него с упрёком. Ему нравилось, когда она сидела у него на коленях, нравилось, когда в её серьёзном взгляде мелькала искорка задора и какой-то нежности, нравилось, когда она была так близко, словно сливалась с ним.              — Почему ты так смотришь на меня? — её лицо тронула тень улыбки. Салазар, как же он любил, когда она улыбалась.              — Из ничего нельзя создать всё. Первое — это жизнь, — с этими словами Драко потянулся к Гермионе и оставил дразнящий поцелуй на пульсирующей венке на её шее. Она прерывисто задышала, и он коварно улыбнулся.              — Хорошо. Дальше.              — Второе — части тела, оторванные или повреждённые проклятиями тёмной магии, — Драко продвинулся немного ниже, целуя впадинку над её ключицами.              — Угу, — Гермиона обвила руками его плечи, слегка впивая ногти в кожу.              — Третье — еда, — он неторопливо начал расстёгивать её рубашку, параллельно прикусывая каждый участок обнажаемой груди.              — Продолжай, — сдавленно прошептала она, чем окончательно свела Драко с ума. Его член был готов порвать брюки.              — Четвёртое — деньги. Если это не философский камень, разумеется, — он аккуратно собрал её волосы в хвост и слегка оттянул, заставляя Гермиону прогнуться в спине и откинуть голову.              — Драко… — сдавленный стон вырвался из её горла, пока он оставлял жгучие поцелуи на тонкой шее.              Мерлин, как же ему нравилось, когда она с придыханием произносила его имя. Это было настолько интимно, настолько сексуально желанно, что он был готов продать душу дьяволу, лишь бы она делала это как можно чаще.              Драко.              — Если ты продолжишь в том же духе, то не узнаешь пятое исключение, — он потянулся к ней, закусывая её нижнюю губу.              — Мне показалось, что ты первый начал, Малфой, — она коварно улыбнулась, пробегаясь пальчиками по его груди и целуя в губы. В этот момент ему показалось, что он горит заживо.              — Где же твоя ответственность, Грейнджер? Неужели ты не хочешь, чтобы я прилежно сдал экзамен? — дразнясь произнёс Драко, поддевая пальцами бретельки её белья. Он практически стянул его, но Гермиона прервала Драко шлепком по рукам. Вот чёрт.              — Хочу, именно поэтому прекрати распускать свои руки и отвечай.              — Ещё скажи, что сама этого не хочешь. — Он вновь поцеловал её плечо, хватая зубами бретельку от бюстгальтера и стараясь стянуть её, но Гермиона снова прервала его.              — Прекрати. Правда. Нам нужно заниматься.              — Мерлин, поверить не могу, что ты предпочла учёбу, а не секс с самым горячим слизеринцем. Какая ты зануда, — Драко фыркнул, наблюдая, как она застёгивает пуговицы на рубашке.              — Просто Блейз сегодня очень занят, — она расхохоталась, когда глаза Драко вспыхнули.              — И где ты научилась такому искромётному юмору, Грейнджер? — раздражительно произнёс он, ощущая в груди какое-то новое чувство. Он уже ревновал её к Голдстейну, но ещё ни разу не испытывал этих эмоций по отношению к своему лучшему другу. Это даже глупо, она ведь просто пошутила.              — Для меня главное, чтобы этот горячий слизеринец сдал экзамены на отлично и построил успешную карьеру в Аврорате. Я хочу, чтобы у тебя была счастливая жизнь, — она перестала смеяться и сейчас ласково касалась пальцами его шеи.              — Ты хочешь, чтобы я был счастлив, но при этом собираешься порвать со мной после Хогвартса. Либо ты лукавишь, либо ты лицемерка, Грейнджер.              Она вновь с упрёком посмотрела на него, схватив пальцами книгу с такой силой, что побелели костяшки. Драко пытался найти в карих глазах какой-то ответ, хотя бы что-то, что убедит его в том, что это не прекратится, но Гермиона лишь тяжело выдохнула и с силой закусила нижнюю губу.              — Ты ведь знаешь…              — Да, да, можешь не продолжать. Твои друзья, осуждение и бла-бла-бла, — он раздражённо завёл пальцы в волосы.              — Ты давишь на меня, — она попыталась встать, но он сжал пальцами её бедро, заставляя остаться на его коленях.              — Всё, я заткнулся. Только не уходи.              Драко ласково погладил её по ноге, утыкаясь носом в каштановые кудри. Вдыхая её запах. Мерлин, как же она пахла. Какой же она была соблазнительной для него, такой желанной, но такой недоступной. Вот она сидела на его коленях, зарывая пальцы в платиновые волосы и мягко перебирая их; она рядом, так необходимо близко, но не принадлежит ему. Она никогда не будет ему принадлежать.              От этой мысли захотелось выть. Где-то в груди образовался тугой шар, который давил на грудную клетку, заставляя прерывисто дышать. Хорошо, что она не заметила этой слабости.              — Пятое исключение — это любовь. Невозможно сотворить любовь из ничего, — выдохнул он, крепче прижимая её к себе. У него ещё есть время. У них есть.              — Правильно. Ты молодец.              — У меня превосходный учитель.              Она улыбнулась своей самой искренней улыбкой и мягко поцеловала его. На секунду Драко задумался, чем он, бывший Пожиратель смерти и ублюдок, который раньше отравлял ей жизнь, заслужил её? За что ему достался такой бесценный подарок?       Он перехватил её губы, углубляя поцелуй, заставляя Гермиону стонать в его рот, заставляя её желать большего. Она слегка отодвинулась и потянулась за книгой.              — Что читаем сегодня? Очередное магловское дерьмо? — Драко поглаживал её по колену, облизывая губы и запоминая её вкус. На случай, если через неделю он больше не сможет прикоснуться к ней.              — Ох, разве не ты с пеной у рта спорил со мной, что Дэйзи Бьюкенен, цитирую: «Тупая стерва, которая думает только о себе»? — Гермиона возмущённо приподняла голову.              — Ну ладно, этот твой Фицджерол был не так уж плох.              — Фицджеральд.              — Неважно. Чем ты удивишь меня сегодня, Грейнджер? — он притянул её к себе ещё ближе и оставил лёгкий поцелуй на слегка загорелом плече.              — Уильям Шекспир. «Сон в летнюю ночь». Одна из моих любимых пьес, — Гермиона открыла книгу на первой странице и провела ладонью по желтоватой бумаге.              — Шекспир? Это не тот, кто написал «Ромео и Джульетту»?              — Откуда ты знаешь? — Гермиона удивлённо распахнула глаза.              — Ну… мать в детстве читала мне несколько сцен, — после лёгкой заминки признался он.              — Что? — Гермиона искренне засмеялась. — Никогда бы не поверила, что ты читал «Ромео и Джульетту»! А как же вся эта, как ты выражаешься, «романтичная магловская чепуха»? Ох, Малфой, я готова отправить твоей матери сову с благодарностью!              — Грейнджер, это не та информация, о которой стоит распространяться. Разболтаешь кому-нибудь — накажу.              — И что же ты сделаешь, мистер я-ненавижу-магловские-книги? — Гермиона откровенно дразнила его.              — Я могу так отшлёпать тебя, что ты будешь умолять меня не останавливаться, — его серые глаза сверкнули, и он сжал ягодицу.              Гермиона моментально смутилась, её шея покрылась румянцем, а глаза беспокойно забегали. Ему нравилось, когда она краснеет, нравилось заигрывать с ней, нравилось наблюдать, как она мучается в попытке что-то ответить ему. Драко невероятно заводили такие игры, а особенно с ней.              — Давай читать, Грейнджер, — он ласково щелкнул её по носу и перевёл взгляд на книгу.              Гермиона тряхнула головой, словно сбрасывая наваждение, а затем перевернула страницу и начала читать. Её голос был таким убаюкивающим, что Драко невольно прикрыл глаза, вновь зарываясь носом в её кудри. Больше, чем заниматься с ней сексом, он любил проводить время вот так, когда они находились в своём маленьком мире в Выручай-комнате: она сидела на его коленях, укрыв ноги в плед, и читала вслух какую-нибудь книгу. В последнее время это были магловские книги, и поначалу Драко сопротивлялся, так как считал, что магл никогда в жизни не сможет написать достойное произведение, но его действительно приятно удивили некоторые авторы.              Он любил наблюдать, как шевелятся её пухлые губы, когда она читает, как слегка дрожат ресницы на особенно важных моментах в произведении, любил ощущать её тепло хотя бы раз в неделю по несколько часов. Драко с нетерпением ждал их встреч; каждый раз, когда они прощались и расходились по своим гостиным, он уже начинал тосковать по ней. Иногда ему удавалось подловить её в одиночестве где-нибудь в замке, и тогда он пользовался случаем и затаскивал её в безлюдный класс или заставал её в библиотеке между полок и прижимался к ней всем телом, стараясь украсть поцелуй.              Как сохранить память об этом навечно?              Как сделать так, чтобы это никогда не кончалось?              Драко старался не думать о неминуемой разлуке, но с каждым днём этот момент был всё ближе. Его засасывало всё сильнее и сильнее, он понимал, что уже не может жить без её улыбки, озорных карих глаз, вечно лохматых волос. С ним такого никогда не происходило, и впервые за многие годы он почувствовал себя живым. Теперь любовь для него не казалась наказанием и слабостью. Сейчас она была для него освобождением.