Добро пожаловать в "Кроличью нору"!

      Из подсобки вышли Тимка в образе кроличьего ангела и гад-Недогонин. Тоха тоже был в смокинге, даже обидно, какой самодовольный, и костюмчик на аспиде сверкал  блёстками, и сам он — осознанием своей миссии. Витю незло куснула зависть, хотел бы он себе хоть половину Тохиной уверенности. Но тут Кондрашкин замер: на креаторе и на главной звезде «Кроличьей норы» были ободки с длинными ушами. Антон протянул такой же спонсору. Витя бы с радостью схватил гадюку, чем взял эти ушки, но отбиваться от коллектива было предательством. Поэтому, памятуя всех своих трёх героических дедов по одной любвеобильной бабушке, решительно напялил ободок на уже распухшую от мыслей голову — предателей среди Кондрашкиных отродясь не было! Хорошо одно — себя не видно. А представлять он не стал — устал от фантазий о лежании в гробу. В ушках так в ушках!       С улицы раздался шум нескольких подъезжающих машин.       — Пошли встречать гостей, господин Кондрашкин, пока их зрители не распугали! — почти приказал Тоха и ушки поправил, словно носил их всю жизнь. — Дед Валерий звонил, сказал, что через блокпост проехали четыре джипа. Там явно кто-то из гороно! А телевидение опаздывает! Ну что за люди… Как будто они каждый день снимают открытие гей-клуба, придется обойтись селфи.       Тоха и Витя вышли из вертепа на свет божий.       На входе уже насмерть стояла Семёновна в камуфляжном костюме, на могучей груди её лежала медаль «За трудовую доблесть» и живая гвоздика алела, как на подножии мемориала «Рабочий и колхозница»… хорошо не в горшке.       Кондрашкина шатнуло последним вдохом умирающей надежды: «Вот бы кто из старшеклассников подшутил, позвонил и сказал, что здание клуба заминировано…» Так нет же! Ни один засранец накануне экзаменов не расстарался — сознательные. Или местных двоечников теперь «Кроличьей норой» пугают, как городских — работой в «Макдональдсе»?       Из джипов выгружались солидные люди, прервав демографические размышления Кондрашкина.       Те, кто представляли власть, ревниво оценивали прикид специальных гостей и оглядывались, выискивая среди встречающих снайперов деда Валерия.       Полноватый мен сдёрнул чёрные очки с куцего носа и глубоко вздохнул:       — Слава богу, противных журналюг опередили! А воздух-то… чистый мёд! Где ж такой в Европе сыскать?       Антон уже жал холёную руку двумя своими.       — Марк Леонидыч, спасибо за визит.       — Антошенька, как же можно пропустить?! Такой прорыв! Только местных не многовато ли? Забунтуют, — важный гость опасливо посмотрел по сторонам.       А Недогонин уже приветствовал следующую группу. Кондрашкин старательно изображал памятник, но не выдержал, сморгнул и чихнул от концентрации пряного парфюма вторженцев. Пришлось ему тоже улыбаться и руки жать.       В этот момент к клубу подрулил небольшой автобус с надписью «Голубой нарцисс».       «Совсем страх потеряли!» — ахнул Кондрашкин глубоко внутри себя и приготовился к десантированию на родную землю настоящего пиздеца. Гости все были в голубых рубашках, платьях и с букетами, как будто они все — свидетели на свадьбе диснеевской феи. Б’ольшая половина была женской, Витя сглотнул, не совсем понимая сути интриги.       — Где я могу видеть организатора Чёрного Тюльпана? — спросила строгая дама в аккуратных очках. — Клуб любителей экзотических цветов прибыл!       Кондрашкин напряг память и зря… звук вышел неожиданно громкий…       Сзади вырос Антоха.       — Кондрашкин, ну ты оригинал! Дамы и господа, добро пожаловать на открытие «Кроличьей норы»!       Очередного автобуса не ждали. Причём «нарциссы», которые выбрались оттуда, явно прибыли по адресу. Они, поджав подкрашенные губы, прочитали название на соседнем транспорте.       — Ну ва-аще-е-е! Плагиаторы! У нас, если что, зареганено, и мы не побоимся открытого слушания! — выдохнул жаркой скороговоркой один из «нужных людей» в блестящем костюме и, гордо поправив боа, подошёл именно к застывшему Кондрашкину. — Очень рады, мон шери, что появилось ещё одно толерантное гнёздышко. Мы не опоздали?       — Не запускали ещё! — прогудел сзади Небейкобылин.       — Ах, какой колоритный местный мужчина! — «нарциссы» облепили Николая, как репейники.       Небейкобылин растерялся, но рассудив, что так положено в артистической среде, решил терпеть ради детей до последнего.       Родную тётю близнецов, Клавдию, перепутали с трансом, начали трепетно осматривать и засыпать комплиментами, а её муж вышел из транса и тётку кое-как спас.       Пока Клава пытала своего брата, что такое «транс», начали приглашать в клуб, пустив вперёд представителей теперь уже сомнительной власти. На Семёновну смотрели с благоговением и страхом. Улыбалась Семёновна так широко, что челюсть от искренности всё-таки заклинило, и улыбка выглядела жутковатым оскалом бультерьера перед рывком. Чудо-Женщина с поста не сошла и продолжала щупать всем бока, словно сторож на проходной мясокомбината. Гости млели, а близкие и родственники артистов вздрагивали от неожиданности — ржикали все. «Нарциссы», каждый, фотографировались на фоне «леди-стража», как дикие, словно настоящих русских женщин-передовиков не видели. Небейкобылин еле Семёновну отбил, отдав себя на растерзание для очередной фотосессии и тем самым устранил пробку на входе.       Бабки с лавочек незаметно внедрили свою агентуру в лице пастуха Трофима, одев его в камзол времен Екатерины, розовый парик, трико и резиновые сапоги, выдав целых две сотни на опохмел. «Нарциссы» перфоманс оценили с визгом, окрестив Маркизом. Но на фейс-контроле пастуха в аристократе выдал чудовищный перегар, однако «наши люди» за «своих» постоять умели, Трофима отвоевали и провели.       Восторгу не было предела, когда попали внутрь клуба, по которому разносили фужеры с напитками две «ушастые» бригады трактористов в чёрных фартуках. Наглухо закрытые спереди, сзади мужики сверкали разноцветными семейными трусами с пришитыми помпонами хвостиков.       Марк Леонидыч ревниво держал Тоху под руку и шептал:       — Много народу… Тошенька… много… А я думал будет… м-м-м… более приватно.       — Узбагойтесь, уважаемый! — Недогонин фамильярно хлопал по пухлой начальственной руке. — Это публичное место и, кстати, как видите, вы никому не интересны.       — Это-то и обидно! — Марк Леонидович хлопал глазами. — Я столько переделкинских прошений и заявлений зарубил…       — Потише об этом, — Антон вытянулся по стойке смирно и кивнул Небейкобылину.       Тот отступил к стене и выключил свет. В темноте выматерился Трофим, и кто-то сладко охнул. Слабо засветило… Раздалась совершенно отвязная музыка, и на вспыхнувшую неоном сцену выскочили два канадских лесоруба версии Хью Хефнера — в кожаных шортах и с эпичными заячьими ушками на голове.       Братья Небейкобылины вызвали культурный шок у  садоводов и взрыв аплодисментов у «своих». Поскольку «нарциссы» уже выпили, перезнакомились и перепутались, было непонятно, кого выносить на воздух, а кому подлить ещё. Окаменевших просто отодвинули к стене, чтобы не затоптать. Судя по срывающимся из уст гостей репликами и полустонам, близнецам можно было и не двигаться, только менять позы на сцене. А батя народных любимцев рычал на жену:       — Смотри, Катерина! Это всё твоя вторая порция! Растущие организмы! Шорты сейчас лопнут, и всё, что выросло, увидят все!       Рядом нехорошо затрясся «нарцисс», хватаясь за сердце.       — Да! Да! Какие перлы тут! Шаррррма-а-ан…       На близнецов сверху высыпалось два ведра с блёстками. Фигурально. Вёдра, вестимо, не удержали, и они, под маты закулисных рабочих, грохнулись на сцену. Поскольку от премьерного волнения братья чуть вспотели, блестки облепили литые тела, и теперь это великолепие мялось на сцене, не решаясь на финальное па. Наконец Генка отмер и смело положил ладони на грудь брату, Серёжа в ответ — на Генкины бёдра.       — А теперь, сынок, давай как папка учил! — громогласным шёпотом добил старший Небейкобылин. — В захват и через плечо — на пол!       «Окультуренная» глава садоводов потеряла очки и упала в обморок. Что там было дальше, Кондрашкин не досмотрел. Под звуки овации и стоны «браво» он женщину с пола собирал. А после нёс на стульчик и капал в рюмочку специальную настойку Семёновны «От нервов». Цветочница выпила и разулыбалась. Под обморочной бледностью обнаружилась очень симпатичная девушка, а если брать в расчёт размер вздымающейся под голубым строгим платьем груди, то красавица.       — А меня Лена зовут, — отпустило златокудрую гостью.       — А меня нет… — буркнул Кондрашкин и, в ответ на обиженный взгляд, поцеловал даме руку, лихорадочно припоминая правила общения со слабым полом, подзабытые за последние годы в российской глубинке. — Как такая роза и не замужем?       — Не сложилось. Удобряла плохо, — Лена встала и оправила голубенькое платье с принтом по подолу из синих пайеток. — Расскажите мне, в чём смысл… этого всего?       — Акция. В поддержку GREEN PEACE. По защите австралийских кроликов. Пойдёмте в зал? Нам обоим сейчас не помешает «Последний залп Авроры».       — О, будет номер на историческую тему? А как в него впишутся кролики? — Лена хихикнула.       — Надеюсь, не посмертно в анналах истории. Слово-то какое точное… анналы… Ёб… простите, Леночка. Мысли вслух!       — Причёска у вас такая авангардная, смелая. Вам сколько лет?       — Сорок три.       — Никогда бы не подумала! — Леночка просто усыпляла своим щебетанием, вводя Кондрашкина в гипнотическую эйфорию. — Выглядите на сорок… эм-м… не расслышала вашего имени.       — Виктор Кондрашк…       — Фан-Фан! — взвизгнула Леночка неожиданно и звонко и снова бы потеряла сознание, но музыка поменялась.       Фоновый клубняк сменила house-версия увертюры к балету «Лебединое озеро».       Пашины родственники неистово начали фотографировать сцену, на которую ещё не выплыл на пуантах заявленный конкурент Цискаридзе. Вначале раздался звук — восстановленная пачка поскрипывала, но держалась. Тройничков, допорхав до середины сцены, «поумирал» немного в стиле высокого искусства, чтобы нагнать драматизма, а потом резко подскочил, теряя деталь туалета — в зал полетела перьевая диадема. Марк Леонидович опередил с низкого старта троих «нарциссов» и ловким броском бывшего гандболиста поймал и, поцеловав, с чувством прижал к сердцу нежданный трофей. Антон нервно куснул фалангу, Семёновна тихонько помолилась, матюгнувшись на скотч из Фикс Прайса. Паша, не дрогнув лицом, преподнёс конфуз задуманной частью номера и, красиво изогнувшись, присел неглубоко, будто для реверанса, но вдруг взмахнув резко ногой, выпрямился в струнку и начал крутить, как заведённый, то, что так долго репетировал и что так упорно называл «хуетой» Кондрашкин. Уже через пять двойных фуэте ан турнан клей, не выдержав энергичного вихревого движения, сдался и стал терять сцепку с частями юбки. В зрителей полетели обломки пачки — вначале мелкие, а на первом же тройном вращении — крупноосколочные. Чтобы избежать травматизма, пришлось юное дарование остановить и наградить шквальными овациями! Публика была в восторге! Паша был безутешен! Претендент, оплакивая несостоявшийся рекорд, стонал сквозь слёзы, что убьёт Генку… Меж тем кусочки сценического костюма разошлись по карманам «нарциссов» и садоводов с одинаковым жаром. Успех номера с рассыпающейся пачкой превзошёл ожидаемый триумф от рекорда. Пашечка увидел в случившейся катастрофе руку провидения, но от утешения в могучих объятиях лесорубов, впрыгнувших к нему на сцену, отказываться не стал. Он добросовестно всхлипывал то в одну, то в другую скульптурную грудь. Простодушные близнецы как могли заглаживали вину… в прямом смысле. Пока Тройничков не понял, что пачка спереди начала топорщиться излишне натуралистически, что с высоким искусством никак не стыковалось. Разрумянившемуся артисту пришлось бежать в закулисье. Братьев, кинувшихся вдогонку «приму», не пустили зрители, заставив отрабатывать поклоны на бис перед публикой. Все, видимо, ожидали шортопадения или иного пикантного конфуза.       — Леночка! Видите ли… Вас тут не должно быть! Клуб садоводов-любителей экзотических цветов… чудовищное недоразумение! — Виктор с жаром схватил руки женщины и прижал их к груди. — Как вы получили приглашение?!       — От вас, Фан-Фан Чёрный тюльпан, пришёл короткий пост. Место, время и горячее «ждём». А мы так хотели выбраться за город после карантина!       — Два сообщества с одинаковым названием! — Кондрашкин шлёпнул по лбу. — Выходит, я отправил… Простите Христа ради!       — Нет… ну-у-у, ребята уже веселятся, — женщина осмотрелась. — Уже почти не шокированы…       — Леночка, вижу, вы тонко чувствующая женщина… а мне надо выговориться. Я не такой! Вот ни разу! Ни разочку! Просто команду не подвожу. А мне плохо от… всего этого — понимаете? Не принимает душа! Я нормальный мужик в разводе — тоже плохо удобрял… а вас, Леночка, увидел и прорвало. Ребята тоже все хорошие, просто пересидели, ничего не делая… вот и реализуются, а Тоха, он — креативщик. И тараканы в его голове креативные…       — Успокойтесь, Виктор, я вам верю! — Лена бы и обняла, да «нарцисс» рядом язвительно хмыкнул, типа, гетеро та-а-акие скучные, отчего девушка резко сменила направление порыва. — А у вас там написано, что есть казино.       — Есть! Хотите? Там всяко приличнее! — Кондрашкин схватил Лену за руку и потащил к Петровичу в пристройку.       Курить в двадцать первом веке мог только такой древний ящер, как Петрович. И дым в казино стоял столбом, чтобы не было видно мухлюет ли гроссмейстер на пяти столах или играет честно. По ощущению, в игорном зале не только курили, но и стреляли. Виктор бросился открывать окна на улицу и выгонять угар из помещения. Леночка сильно закашлялась, а Петрович, стратегически расценив момент, загасил папиросу и поцеловал нежную ручку гостьи.       — Мамзель желает пульку разложить, или в баккару резануться?       — Всегда мечтала научиться играть в эту гангстерскую игру — покер. Можно?       — Ну-у, отчего же нет? Господа «нарциссы» пока пусть сами развлекутся. — У Леночки глаза загорелись, как прожекторы, и их свет теперь был направлен исключительно на местного дилера, который казался цветочнице минимум карточным божеством.       Хорошие девочки так любят на время становиться плохими!       Кондрашкин голову повесил, понимая, что женщину у него увели не путём хитроумных манипуляций, а исключительно исполняя её заветную мечту.       В клубе полным ходом шла дискотека.       Напитки от Семеновны уже бродили по венам вместо крови.        Книга жалоб и предложений ходила по рукам, и чем в ней только не писали — помимо шариковых и чернильных перьев, в ход шли подводки для глаз, жидкие тени, губные помады и странные невидимые «чернила» на основе масла каннабиса. Антоха следил за тетрадочкой соколиным взглядом, понимая, что все жалобы тут же превращались в предложения. При виде Кондрашкина организатор бросился к нему с криком обесчещенного самурая.       — Виктор, ёбаный в рот! Тебя где носит? Собрался войти в клуб садоводов через его главу?! Я в сортир не могу сходить из-за Марка, тащится за мной подержать. Возьми его на себя минут на пятнадцать! Мне ещё покурить и созвониться. Не выручишь, оконфузюсь прямо на танцполе, но с этим озабоченным в уборную не зайду! — Кондрашкин впервые увидел взвинченного до предела Тоху, а ведь знал, что Недогонин был абсолютно трезв все эти дни, когда спонсор надирался до беспамятства.       — Антон, без проблем, хоть на час. А делать с ним что?       — На час не надо, — на лбу Недогонина блестел пот и пара блёсток. — Убийство произойдёт. Пятнадцать минут — и я нарисуюсь. Продержись до моего прихода.       — Блин, ты в сортир или за линию фронта?! Марк что, руки распускает?! Так я ему их узлом под яйцами завяжу! — Тоха гоготнул и хлопнул Витю по плечу.       — Не хулигань, Кондраш! Я скоро!       Марку, с его потными ладонями, захотелось вломить сразу и не объясняя причины. Просто по-деревенски: типа, а мне лицо твоё не понравилось и… И… Витька терпеть не мог влажные руки. Даже если к ним прилагался увесистый кошелёк или нужные связи. Бывших хулиганов не бывает, как говаривала директриса, и горсоветовец это чуйкой уловил.       Марк Леонидыч рванулся было за Тохой, но влип в грудь Кондрашкина.       — Ну и как вам у нас в «Норе»?       — Ох… мне бы…       — Вам бы ответить! — Виктор заулыбался через силу, с треском натягивая благодушную эмоцию на рот. — Вернётся он, не переживайте. Я просто ему дал задание объехать мир за восемьдесят дней.       — Вы? — «сильный мира сего» слегка подзавис.       — Я. А вас бесят ярлычки на новых трусах? Чего их всё время внутрь вшивают?! Я всегда срезаю, а сегодня не успел.       — Н-не п-понимаю…       — Не понимаете или не носите? Многие не носят, потому что немодно — раз, жарко — два, никто не видит — три. Так как вам у нас? — Кондрашкин перекрикивал клубную музыку, а Марк Леонидович хоть и выглядел недоуменно, но заинтересованность вернулась к нему быстро.       — Замечательные тут мальчики! Хоть я и не понимаю, при чём тут трусы… Да, ещё обстановка… Бедновато, конечно, но при хорошем финансировании…       — От прибавки бабла «замечательные» мальчики портиться начинают, не замечали? — Виктор почти оттеснил Марка Леонидовича из волнительной толчеи жарких тел к дальней стеночке танцпола.       Но жажда попробовать связь с хулиганом отчаянно повышала степень любознательности. Толстосум присматривался к странному человеку в солидном костюме, но с совершенно отвязной причёской. Этот Виктор был, однозначно, мужчиной не без приятности, но простоватым. То ли дело Тошенька! Вот у него большое будущее, даже невооруженным глазом видно. Не заточен со всех сторон, как перо гопстопщика, осторожный, покладистый… вежливый. Зато от вихрастого мужика пахло свободой и опасностью, запах, в покое и сытой жизни, давно позабытый на вкус. Марк потянулся к Кондрашкину, осторожно, но бесконтрольно.       — Во-о-от. А у нас везде пригляд, даже в сортире. Никакой пошлятины.       — Пригляд? — Марк Леонидович встрепенулся и стал запоздало озираться. — Здесь прослушка, что ли?       — Неспящее око. Почище, чем у Саурона. То только зырило, а наше и пальнуть может! — улыбка Кондрашкина стала просто режущей.       Этого заместитель главы района никак не мог не заметить и загребущую протянутую уже было лапку убрал от греха, чтобы не сломали.       — Палить-то зачем? — медовым голосом произнёс Марк Леонидыч. — Чай, не война.       — Не война — ополчение. Тут лесов много — успели заметить? Поэтому, по раскладу, каждый житель Переделкино — потомственный партизан.       — И всё же объяснитесь, Витенька. «Око Саурона» — это охранное агентство? Правильно! Без охраны никуда! Дикость и нетолерантность сплошь и кругом.       — Да нет, просто за жопы переживаем! — рыкнул Кондрашкин на полтона ниже, чтобы фраза захлебнулась в низких частотах басов дабстепа, под который братья-лесорубы уже махали на сцене… руками.       — Что вы сказали, простите? — Марк окончательно решил держать руки в карманах до возвращения Антоши.       «Слух, как у кошки! — с досадой подумал Витя, но утешительная мысль, не замешкавшись, прилетела следом: — А жизней — не девять!». Семёновне Виктор руки золотые об эту мразь пачкать не разрешит — ей ещё пироги стряпать, да и у старика Валерия список боевых побед достоин уважения, негоже в него вписывать пулю за… Вот нельзя же всуе, бля!       Марк Леонидович попятился к Виктору.       — Статуя Ильича на меня как-то зло смотрит! — вскрикнул заместитель главы.       — Мы же не безбожники, коммунистические святыни в гей-клубе ставить. Хотя вы правы — Ильич, Валерий Ильич. Дед, ты рассекретился зачем?       Старик сощурился.       — Да палёным запахло в подведомственном учреждении, внучек, — дедан, с виду сухонький и хрупкий, излучал ауру Повелителя тьмы.       У Марка Леонидовича не просто ноги подломились — захотелось на колени встать и… прощения просить.       В руках у старика был хлыст, которым гоняют лошадей, а в глазах — приговор.       — Ну вот и свиделись, Маркуша, как и обещалось, в таком месте, где тебя, важный человек, по определению быть не должно. Ты постройку гей-клуба не только молниеносно согласовал, а ещё и со стройматериалами подмахнул, так что казнь ты сам себе напророчил.       Марк Леонидович побелел, он вспомнил этого неутомимого ходока за правду в Управление с вечными петициями и заявлениями. Вот и сейчас удав на кролика смотрел бы мягче и добродушнее, чем этот переделкинский Робин Гуд.       В толпе танцующих показалась спасительная фигура. Тошенька! Но цепкая длань дедушки Ильича впечаталась чуть выше «Ролекса», второй раз за вечер не дав Марку улизнуть к заступнику. Спасение, как он думал, пришло к Марку, откуда не ждал — по клубу разнесся дофига довольный, нетерпеливый голос какого-то «нарцисса», уже косящего под местного.       — А можна-а-а объявить в эта-а-ай «Норе» белый танец? Типа кывалеры приглашают кывалеров!       — А легко! — Антон быстро махнул диджею Конопле, всякий раз с удивлением убеждаясь, что жива скотина обдолбанная.       Из динамиков хлынула провокация, причём эстетичная до сладости на языке. Витька вздрогнул, он в музыке был ни фига не продвинут, но эту песню откуда-то знал. Peter Gabriel «В твоих глазах». Спокойный гитарный перебор, невозможно красивый мужской голос, щекочущий кожу. Внезапно зал наполнился крепко обнявшимися парами и эндорфинами. Виктор надвинулся на Тоху бураном. Неотвратимо, в какой-то момент напоровшись на не смешное осознание, что ревнует, как на шип. Недогонин сглотнул, но не сбежал, когда одна рука Кондрашкина сжала его ладонь, а вторая цепко взялась за ремень на штанах, притянула, обняла. Show must go on! И ничего, что перестало хватать воздуха вокруг.       — Кондраш, ты меня волнуе… в смысле пугаешь! — шёпотом проорал Тоха.       — А! Так твой кавалер занят, он «танцует» с дедом Валерой, — Витька поиграл бровями и сильнее прижал креатора к себе.       — А ты чего вдруг?       — Со мной тебе ничего не угрожает.       — А мне что-то угрожало? — Недогонин  нахмурился слегка. — Ты так-то не гони. И руку повыше, пока не оторвало. Ты чего, Витя?! На нас уже смотрят.       Давление крепкой Витиной лапы на поясницу увеличивалось с каждым па, и Тоху в этих объятьях невольно бросило в жар. Кондрашкин не шутил, а если играл, то Голийвуд отдыхал в перекуре. Недогонин собрал волю в кулак, чтобы подыграть не менее профессионально и «не видеть», как Марк Леонидыч бьётся мотыльком в паучьих сетях переделкинского партизана.       — Кондраш, ты в образ-то с ногами не входи, а то я почти поверил… — Тоха обнял Витю за крепкую шею.       — С чего ты труханул? — мрачно рыкнул Кондрашкин. — Значит, когда потный Марк тебя лапал, это было в порядке вещей, а когда я…       — Вить… остынь. Нам надо было тебе сразу карты раскрыть… — начал было Антон, но друг оборвал.       — Не дурак, понял сам. Дед Валерий умеет в трёх словах объяснять. Обо мне только не подумали. Я хотел культурное место организовать для всех. Чтоб не стыдно…       — Будет тебе культурное место! — Тоха вжался Витьке лоб в лоб. — Погоди чутка.       Музыка, сука, не кончалась. Пары притирались сильнее, их словно пришивали друг к другу острые длинные иглы лучей зеркальных шаров. А Тоха понимал, что надо оттолкнуться от Кондрашкина, ибо безумие начинало казаться естественным и не безобразным.       Мимо, как в тумане, проплыла тучка-Семёновна, наподдав крутым бедром обоим.       — А ну, гаврики, быстро на воздух! Развезло вас, смотрю, не по-детски.       Спонсор и креатор выскочили из «Норы» шибче кроликов под очередную, взорвавшую «поплывший» танцпол бамбанейру.       Отдышались, обняв каждый свою берёзку, зыркая друг на друга.       — Сухой закон с этого дня! И никаких косячков! — прошипел Тоха.       — Давно бы так!       Судя по тому, сколько звёзд высыпало на небе и как сильно хотелось спать, время близилось к полуночи. Мужики отдышались, зарядились от березок и закурили. Струйки дыма бодрыми столбиками потянулись в небо. Мимо владельцев «Норы», держась за руки, прошли две молоденькие доярки, после вечерней смены рванувшие в новый клуб морально разлагаться.       — Любка, Шурка, вы чего пару изображаете?       — А иначе ж не пустят! — прыснули девчонки в кулаки.       — Ну-ну! — Витька проводил взглядом аппетитные женские фигуры.       Вот чего ещё нужно для счастья?! Что там у кого в мозгах безвозвратно раскрутилось? А может… не о том беспокоимся, товарищи? Каждому своё на этой земле. Сердцу не прикажешь. Нет, Витька не бросился оправдывать свободой выбора всех и вся. Чему-то всё же нет прощения, даже под эгидой «Не суди!» Чертыхаясь на узкие туфли, мужики двинули назад к клубу. Бабули давно расползлись по домам, а на лавке курил дед Валера. Рядом сидел притихший Марк Леонидыч, считал колечки папиросного дыма, а руки держал на коленках, как сильно провинившийся.       — Куда ты его, дед? На расстрел? — хмыкнул Виктор.       — Нет. Поживёт иш-шо! Сейчас я скумекаю, какие хорошие дела мы с Маркушей обстряпаем, а потом и бумаги подпишем.       — Ночь на дворе, дед, иди отдыхай!       — На том свете отосплюсь, внучек, а здеся надо успеть порядок навести. Для вас же стараюсь. Смотри, у нас младше семиклассников детишек в посёлке нет. О чём это говорит? Правильно! Замерла демография. А чего ей в рост-то, когда вот такие элементы расплодились? А, злыдень? — Марк сжался до размеров школьника, глаза спрятал.       — А остальных из клуба отпустишь, дед? Карательно-воспитательные планы изменились? — Антоха потянулся от души, хрустя суставами.       — Да посмотрел я на них. Нормальные люди… запутавшиеся немного, но вроде приличные. Не то что на западе показывают! А лекции о здоровой советской семье им читать бесполезно. Если в башке само по местам не расставится, то никакими увещеваниями не помочь. Тебя, Маркуша, это не касается. Ты — сволочь, и спрос с тебя другой будет.       — Не серчай, дед.       — Чевой-то серчать? Я своего добился, — старик хлопнул по колену. — Пошли, Маркуша, на обсуждение, а то тебе ещё в город ехать. Нет, ты, конечно, можешь у меня заночевать… Я, ежели чего, выпороть могу солдатским ремнем и на горох поставить!       Марк Леонидыч головой замотал так, что Кондрашкин испугался — на хрен отвалится голова, а в посёлке только слабо практикующий ветеринар есть, который хоть и по козлам, но не по двуногим. Отпускать бы надо исполкомовца. Но с ветераном не поспоришь. Хотя, похоже у этих двоих сладилось — и Ильич помягчел, и Леонидович совсем ручной стал.       В клубе веселились от души, словно прорвало после карантина по всем каналам и направлениям. Видимо, организаторы пропустили конкурс «Алло, мы ищем таланты!» Потому как на сцене уже неплохо пели под минусовку «нарцисс» и садовница. Тоха и Витя переглянулись.       — А клуб-то чумовой! — Недогонин показал палец вверх. — А пьют что? О! — Тоха нюхнул из забытого на барной стойке стопарика. — Семёновна уже «Сон в летнюю ночь» разливает.       — Ты на полу посмотри, нет бездыханных тел? — с тревогой спросил Витя, и сам занялся разведкой.       — Да нет! Веселые. Просто колбасит всех!       — Пирожки последние! С капустой! На ночь мучного много нельзя! — под зычный голос Семёновны трактористы расставили по столам тарелки.       Еду смели минут за десять, ели и стонали от удовольствия, ничего в этой стране не поменялось за столько лет. Ну как дети, честное слово! Витя себе и Тохе урвал по пирожку, и они сели за стойку.       — Семёновне орден надо заказать, как считаешь, Кондраш?       — Я не против, — Виктор вытер губы салфеткой. — Слушай, всю ночь я не выдержу, уже глаза слипаются. Уже и унца-унца не помогает.       — Иди домой, хулиган, сам додежурю. Полагаю, до утра никто не дёрнется.       И тут на сцену полился свет, золотой от сыплющихся блёсток. В этот раз ведро держали намертво: уронить что-то на внука бармена и секьюрити не рискнул бы и Кощей Бессмертный. Сэм Браун и её «STOP» не вывезли бы бездарный стриптиз, но в «Норе» на шест взлетело позолоченное обнажённое тело, точно рождённое темнотой кулис, лучом света и морем блёсток, оставшихся на коже. Тимофея было не узнать, античного бога — да, а внука Семёновны — нет. Слишком всё было продумано — и в завитых кудрях, и в костюме-напылении, и в движениях тела, скользящего по шесту, соединились вдохновение, скрупулезный расчёт и безупречное исполнение. Гостям и подумать было грешно, что чудное видение — самый что ни на есть переделкинский натурпродукт, а не приглашённый за немыслимые деньги в глубинку суперстар с голубых небес. Как при этом дышали зрители — непонятно. После первого «Ах!» — ни одного вдоха-выдоха, стона-свиста, только гигрометр лопнул на стене от одновременного повышения температуры и влажности в помещении. Семёновна беззвучно плакала на плече Тохи от избытка чувств. А Витя открыл рот и так сидел, пока номер не кончился, а с ним точно в такой же прострации пребывали две трети зала. Включилась пожарная сирена, а когда её заглушили и приготовились утопить Тимошу в овациях, посередине зала стояла красивая тётка со скалкой в руках.       — Куда вы дели моего Петровича? Я его до часу отпускала! Уже пять минут просрочки! — громогласно выдала солистка переделкинского ансамбля «Лейся, песня, на просторе». — И почему тут бабы?! Он мне божился, что будут одни мужики! Вот не дай бог этот ирод мне соврал… похороны — за счёт клуба.       Скалка мерно опустилась в ладонь единственным хлопком выступлению Тимофея. Алый лак остро заточенных накладных ногтей наводил на мысли о неминуемой расправе. Все ждали кровавой развязки. Виктор, хоть убей, такого в сценарии не помнил.       Немую тишину нарушил Антон.       — Ириша, там, где он сейчас, точно одни мужики! — Тоха подбежал к разъярённой сирене, Витя остановить его не успел, а зря!       Да и поздно… Как по закону подлости, появился перевозбуждённый «нарцисс» и порвал зал новостью:       — Там в пристройке тако-о-ое! Петрович с Еленой-Цветочницей на раздевание играют!       Ирина нехорошо усмехнулась и рванула по неразвеянному шлейфу папиросного дыма.       — Помолимся за раба твоего Серафима Петровича Королькова! — раздался за спиной Вити густой певучий баритон.       — Отец Егорий?! А вы тут зачем?! — вскрикнул Кондрашкин.       — Я должен представлять степень греха, который мне придётся вам прощать, чадо, — произнёс батюшка и, мизинец оттопырив, употребил стопку чего-то дымящегося. — И зелье тут наливают бесовское! Ну, здравы будем! Ох, здоровья бы хватило!       — Едрить мангидрить, ну коли и церковь с нами, тогда всё путём! — Кондрашкин развёл руками. — Хоть и побери каким!       Но не надеясь на Бога, Витя побежал впереди всех: Леночку спасать. Петровичу не впервой помирать, а женщина ещё нормально замужем не пожила! Картина, представшая перед неискушёнными зрителями, натурализмом затмила все мировые киношедевры. Нет, трусы на Петровиче остались, когда как с Леночки не упало ни пайетки, хотя сама она едва держалась на бровях. Серафим уже вовсю целовал жене и руки, и скалку, твердя, как попугай:       — Душечка, вот те крест! Вот те крест святой! Не баба это! Бабы так в покер за два часа обучения играть не начинают. Энто мужик! Как есть мужик перекинутый! Глава «Голубых нарциссов»! Во!       — Ты проиграл?! Петрович, ты проиграл?! — как мантру повторяла Ирина. — По-о-омнишь, что ты обещал на сей предмет?       — Не помню, душенька. Вот те крест! Хоть убей, не помню!       — Ты под дурака-то не коси, Фим! — женщина скалкой по ладошке пошлёпала и выжидающе вонзила взгляд прозрачных голубых очей в переносицу мужа. — Вспоминай по-хорошему…       Петрович похлопал себя по бокам жестом курильщика, потерявшего пачку, и, уже вовсе не держа лицо, с сожалением простонал, обнаружив свой именной портсигар и трофейную зажигалку у Леночки в подоле.       — Ой, вспомни-и-и-ил… Лучше бы не вспомина-а-ал! Последней затяжки женчины лишили человека! Так мне и надо — позор и казнь, позор и казнь…       Причитая и нервно жмакая края штанин семейников, подконвойный Петрович, обещавший любимой жене Ирочке в случае проигрыша в покер бросить курить, прошёл к выходу сквозь мужской строй.       Сочувствовал ему каждый.       И только Леночка пребывала в сытой эйфории, перебирая свои сокровища и сдвигая картуз Петровича на манер дембельской фуражки на затылок. Под шумок плача Петровича Витя и выкрал Нарциссу Премудрую из пристройки и в зал её притащил. На женщине был ещё и прокуренный пиджак с карманами, битком натолченными деньгами — обчистила садовница, судя по всему, не только своего незадачливого учителя.       — Это ф… в… ф-фонд вашего клуба! Мальчикам на одёжку — а то они у вас… раздетенькие софф…ф-ф…сем! — пьяно промурлыкала Леночка и опала на руки Кондрашову, как бутон после заката, — Я… в автобус — с-с-спатсссь…       Пока Кондрашкин Леночку провожал нёс до автобуса, отбивая от атак комаров, проворонил, когда напился Тоха. Вот и додежурил креативщик, было бы обещано! Скачет теперь в общей массе счастливых тел, поёт с тремя «нарциссами» на непонятном языке, и хрен же усталость их скосит.       Витя одиноко обошёл просторы клуба. В пристройке среди карт и фишек уже спали на столах несколько человек. На кухне Семёновна, Тимоша и миловидная женщина кофейничали, а здоровый вкусно пахнущий парфюмом мужик мыл посуду, закатав рукава рубашки, модный галстук по-простецки был заправлен в нагрудный карман.       — Кирилл? Наташа? — Кондрашкин подошёл здороваться. — Медведевы, вы какими судьбами и как сюда просочились?       — Отпрыска своего приехали в город сманивать, глядим, а ему и тут нескучно! — пробасил сын Семёновны.       — Образование ещё никто не отменял! Пусть едет! Не всё ж к бабкиному боку ему жаться! — встрепенулась баба Маша и богатырским хлебком уговорила содержимое чашки. — И бабушка наконец-то поживёт! Надо и собой на старости лет заняться. Помимо клуба энтого личная жизнь имеется.       — Мам, а может, в город с нами? Поездишь по Золотому кольцу или в турне по Европе?       — А чего я там не видела в ваших Европах? Заразу тока цеплять! Колец полна шкатулка — носить некогда. Нам и здесь есть чем с Валерой заняться. Ты где Антошку оставил?       — Там он… Танцует! — Витя махнул рукой в зал и почему-то улыбнулся. — Расслабился, наконец.       — А ты чего? Чай не старик! Бери вон Нату и Кирюху, и идите кровь разгоните, молодёжь.       Сорокалетние шкодно переглянулись.       — Ма, а шершовки налей по стопарику? — ласковым котом подлез к Семёновне Кирилл.       — Это стратегическое оружие, не дам! Тебе ещё из Переделкино город нужно сделать до выборов.       — Из Переделкино? — хмыкнул Кир. — С гей-клубом на окраине?       — С каким таким гей-клубом? Перегрелся, сынок? Воду-то попрохладнее сделай! — Семёновна прищурилась. — Никто ничего не вспомнит. Все фото и видео давно стёрты. А клуб функционирует как обычный ночной.       — Вот же Баба-яга! — не удержался Витька и обнял Семёновну, да так, что она аж крякнула.       — Отойди, стервец! Тут жучков видимо-невидимо. А Кощей… ой, то есть Валера, страсть какой ревнивый. Он меня много лет ждал.       — Ладно! — Кондрашкин развёл руки и потянулся от души. — Я после твоих настоек, баб Маш, лет на десять помолодел.       — А что ж, я зря зельеварением занимаюсь, что ль? Всё ж в копилку здоровья — мы не спиртпром, чтоб людей гробить, а после по этапу в Сибирь топать! Мне ещё правнучков надо дождаться и в люди вывести. А ты… это… Леночку из виду не теряй. Я тебе адрес ВК её клуба везде, где можно, посохраняла.       Никуда без этих стариков Страны Советов, подумалось Виктору, когда они с Медведевыми вышли танцевать. На Кондрашкина налетел Антон, потянул в какую-то шальную змейку людей, хватающих друг друга за филейные части и называющих сей перформанс танцем. Три «нарцисса» чуть не подрались, выясняя, кому достанется помацать бёдра Небейкобылиных и Тройничкова. Эрозвёзды «Норы», похоже, батарейки не китайские купили, энергия из них ключом била — вот кто настоящая «молодежь». Им осенью всем поступать. И короткие шортики и крахмальные пачечки не помогут — придется поработать мозгом! Дед Валерий, правда, сказал, лично с ними поедет и пока зачисление не увидит, хрен вернётся из города — так что быть парням студентами! Это сам Ильич сказал, Валерий Ильич.       У старика планирование в крови — он категориями пятилеток мыслить с пелёнок обучен. Так что скоро появятся в Переделкино молодые специалисты, а там, глядишь, залепечут и их дети, и всё будет хорошо. Даже лучше, чем сейчас. Светлого будущего никто не отменял, вот только стройматериал надо вовремя подогнать, дороги, опять же, отремонтировать, работой в посёлке обеспечить, а не наказать…       Жив народ переделкинский — это главное.       А за остальным дед и бабка присмотрят.       Кстати… Витя ещё у Тохи забыл спросить, какой идиот додумался поставить в клубе полутонный аквариум со скелетом русалки и кучей драчливых ершей?! Хотя-я-я… любой финт в копилку креатива!