Серый Питерский вечер

Был обычный серый Питерский вечер… Нет, не так. Этот вечер в городе на Неве Арсений точно не назвал бы «Питерским», скорее, все-таки… «пидорским», не изящно процедив это слово с надменной графской моськой. Итак, был обычный серый пидорский вечер. Шастун, до этого ехавший кукухой от самоизоляции в Москве, решил привезти свой долбоебизм в квартиру Арса, старательно перед этим клянча такую возможность. Арсений же долго ворчал, говорил, что ехать из города в город сейчас небезопасно, что лучше сидеть по домам и вообще: с чего вдруг Шасту тащиться в его холостяцкое убежище? Отношения с Антоном, если это можно назвать «отношениями», когда «твоя жена Ирма — не жена, а ширма», Арс — «муж на час», стали чем-то непонятным даже для самого Попова. Они с Шастуном были на каких-то американских горках: то бегали друг от друга, то не могли друг от друга отлипнуть. Шаст либо забивал на необходимость возвращаться домой и ночевал в отеле с Арсением, либо забивал на самого Арсения, даже не пытаясь реагировать на мужчину с его танцами с бубном, потому что, видимо, даже в телефоне всяко интереснее. Арс никогда не давал большой надежды их странному союзу, зародившемуся спонтанно для обоих, а сейчас сомневался в нем еще больше: изоляция показала, что они с Антоном, в общем-то, вполне справляются друг без друга. Если так можно назвать состояние «пока ещё не хочется умереть от того, как болит сердце». Когда Шастун начал клянчить и ныть, что хочет приехать, что не может больше так и вообще, Арсений твёрдо стоял на своём: не соглашаться на эту авантюру. Это должно было дать Антону понять, что не стоит лишний раз испытывать терпение Иры: все же, девушка уже давно обо всем догадывается, возможно, просто на чемоданах сидит и ждёт возможности свалить в закат от малейшего прокола Шастуна. И Попов понял бы все, будь на месте Кузнецовой сам: так долго терпеть это мужчина не смог бы. Хотя кто говорит, что не терпит? Арсений был твёрд и непоколебим: каждый раз урезонивал Антона всего лишь одной фразой: «Скоро начнутся съемки, я приеду в Москву, и тебе не надо будет срываться и ехать ко мне». Но съемки все не возобновлялись, а сроки ограничений все продлевались. Но Попов — гребанный кремень — держался, как мог. Антон устал как собака. Режим самоизоляции, сто раз нарушенный, уже сидел в печенках и бил по ним же. Дома бесило все что можно и нельзя: игры, созвоны с друзьями и коллегами, наглый кот, попытки готовить, даже Ира — и та уже тоже, господи, ведь изо дня в день одно и то же лицо. Он знал, что из десятков возможных контактов и диалогов нет только одного, и именно он был нужен. Шаст знал, что виноват перед Арсением, что зря тащит отношения с Кузнецовой и вообще, но не мог бросить ее, боялся за имя, за статус, за имидж. Вряд ли после такого его будут ещё спрашивать про участие в шоу «Холостяк». Антон — давно и по уши — в Арсе. И он бы себя всего наизнанку ради него вывернул, будь у него возможность, докажи это хоть что-то в его чувствах. Но парень только постоянно косячил. Шаст бежал из дождливой Москвы, как дурак, в дождливый Питер. И вот сейчас он стоит в дверях квартиры Арсения — вымокший, в очередной яркой толстовке, в кепке и звенящий всеми железками на руках. Он стоит на пороге, смотрит на Арса, и Арс не может отвести от него взгляда, потому что… ну, это же Антон. Он стоит нелепый, улыбчивый, пахнет дорогой и чем-то совершенно особенным, о чем знает только сам Арсений: Шастун пахнет уютом, домом и… любовью. У Попова даже кровь к щекам приливает, потому что сердце слишком уж разгоняет свой бег. Они смотрят друг на друга, как в зеркала, и не могут оторваться. Кажется, один неловкий жест, и вся романтика момента рухнет, развалится без остатка, прервав это магическое чувство единения. «Знаешь, я так соскучился», — вертится на языке у Арсения, но он старательно сдерживается, потому что… проклятая гордость и привычка не придавать этим взаимоотношениям больше, чем они есть на самом деле — затянувшаяся интрижка. Первым сдаётся Антон, он буквально бросается к Арсу, сгребает его в свои мокрые объятия (придурок, без зонта приехал), сжимает в своих руках так, что у Попова что-то интригующе хрустит. Шастун зарывается носом ему в волосы, громко сопит и, кажется, наполняет себя до краев запахом, без которого ему уже и не хочется просыпаться по утрам. Арсений утыкается носом Шасту в шею, и у него совсем не по-мужски наворачиваются слезы, потому что… он так устал ждать. Потому что цепляется пальцами за толстовку Антона, не желая отпускать, потому что хочет не за толстовку держаться, а за его душу. Потому что они оба хотят навечно остаться в этом мгновении, потому что именно так правильно и так нужно. Они погрязли друг в друге так, что вылезти уже нельзя, потому что если отрывать — то сразу вместе с кожей и запекшейся кровью. Антон капитулирует, сдаётся, шепчет, хватая Арсения за щетинистый подбородок: — Знаешь, я так соскучился, — и хаотично начинает покрывать поцелуями не чужое, нет, родное лицо, мажет губами по каждой знакомой черте, родинке, морщинке. Арс наконец-то улыбается, немного натужно, переступая через боль и знание, что скоро (возможно, сегодня ночью) Антон все равно уедет. Шастун находит его губы своими, жадно целует, без промедления проникая языком в рот Арсения, оглаживая его, играясь. Целуются все в той же прихожей, влажно, неосторожно, кусаясь, постанывая от нетерпения. Попов бы ещё вечность просто стоял и обнимал Антона, силясь раствориться в нем, но напористый парень уже тянет в комнату, туда, где кровать. И нет, Арсений не ханжа, он сам возбуждён уже от одного только объятия с Шастуном, но внутри что-то ломается, неприятно тянет, потому что кажется, что Шаст здесь только ради одного — секса. И Арс, конечно же, даст ему это, потому что готов подарить гораздо больше, чем приятное времяпрепровождение в постели. — Разуйся хотя бы, — с улыбкой шепчет он в губы парня, и Шаст ойкает, отстраняется и смотрит на мужчину с улыбкой нашкодившего котёнка. Арсений сам берет Антона за руку и тащит в спальню: Шастун нечастый гость в его доме, потеряется ещё в трёх соснах (стенах), надо ли оно им? Физиология идёт вразрез с мыслями Попова, он — словно в омут с головой — падает в попытки забыться в касаниях Шастуна к его телу. Они заваливаются на кровать, Шаст нависает над ним, целует в шею и улыбается широко-широко, трескается весь. Арсений тянет толстовку с Антона, умоляя себя забыть весь накопленный негатив, просто раствориться в моменте, ведь сейчас он здесь, только с ним и… только его. Но… как бы ни пытался… Арсений помнит тот выпуск с Галыгиным, когда Шаст заявил про два королевства, и ему до сих пор вообще не смешно: ведь одно королевство — Поповское, другое — Кузнецовское. И именно между ними бесконечно бегает «казначей» Антон, не даёт Арсению вдохнуть полной грудью и ощутить себя любимым, да и Ире — быть «единственной и неповторимой». Потом, в одном из своих интервью, Попов скажет спокойно: «Если выбирают между парнем и девушкой, надо выбрать девушку. Такая жизнь, братан!» И ему будет больно, его вывернет изнутри, он будет знать, что между ним и девушкой — тоже — выбрали девушку. И не потому что он так плох, а потому что… он парень. У Арсения в душе Звезда смерти разрушает целую планету, но он вынужден улыбаться, зная лишь одно: ему всегда предпочтут другую. Попов чувствует все касания как сквозь толщу воды, тянет с Шастуна футболку на автоматизме, без разбору ведёт замерзшими пальцами по коже, целует куда-то в шею и позволяет стянуть с себя домашнюю растянутую кофту. Шаст играет с его сосками языком, пыхтит, хватает загребущими руками за задницу, но Арсу все это — не нужно. Ему просто надо, чтобы его обняли и не отпускали — ванильно — ближайшую вечность. Он стонет, когда сосок почти грубо прикусывают, и решается брать инициативу в свои руки, чтобы не лежать бревном и не вызывать подозрений у Шастуна — этот довольный, раскрасневшийся, дыхание сбилось. Попов буквально седлает Антона, и все же на мгновение забывается, касаясь губами горячей кожи, бесстыдно втягивая носом чужой возбужденный аромат тела. И кто-то скажет, что это все абьюз, что Арсению давно пора забыть, уйти, бросить все, но как тут бросишь, если от одного взгляда кружит голову? Как уйти, когда не только он, но и Антон — они оба — припаянные, скованные, объединённые? Арс тянет с Шаста спортивки вместе с трусами, обхватывает ствол ладонью без промедления, едва не обжигается разгоряченной плотью, и сам Шастун толкается к нему в руку, кусает губы и откидывает голову. Арсений дрочит вдумчиво, ласкает пальцами головку, размазывает смазку, играется с яичками и до боли кусает себя за нижнюю губу, потому что… Коллеги, которые спят вместе? Друзья? Или уже до абсурда: Другу друг дрочил в плохом настроении? Он как в той песне — мальчик из Питера, запертый в холодном подвале на ключ, все ждёт Антона, а попробует бросить — переломает все кости болью расставания, потеряется смысл и… сам Арсений — тоже — потеряется. Но этот мальчик из Питера не знает, что ради него сбежали от Иры — по проспектам и линиям. И больше никогда к ней не вернутся. Антон любит Арсения до такой степени, что его трясёт не от возбуждения, а от того, что Арсений наконец-то здесь, рядом, настоящий и не пытается оттолкнуть, ведь у Антона «там» — нормальная жизнь. Ведь «там» у Антона правильно, а здесь — жалкая интрижка в четыре года длиной. Шасту не нужна эта нормальная жизнь, ему нужен Арс. Он смотрит на то, как Попов сосредоточен, кусает губы и хмурится, и понимает без слов — Арсения ломает, кроет и… Арсению надо не это. — Арс, — он перехватывает его ладонь, накрывает своей, сжимает. — Не надо. Ты ведь не хочешь. Попов поднимает взгляд — и он такой… убивающий, что Шастуну кажется, что он никогда и не видел этих бездонных глаз: наверное, боялся заглянуть Арсению в душу. Мужчина кусает губы едва ли не до крови и молчит. — Что не так? — наивно спрашивает Антон. — Все не так, — выдавливает Арсений, и ему пробивает грудную клетку, он Данко, отдавший сердце, только свет этот никому не нужен. — Что именно? — Шаст совсем рядом, обнимает, прижимает к своему обнаженному телу полуголое — Арсения. — Антон, это не может продолжаться вечно, ты… живешь на две семьи и это… ужасно. Ире нет покоя, мне нет покоя, ты сам — как между двух огней. Попов — одна напряжённая струна, вибрирующая от раздирающей ее боли. — Сколько мы ещё будем друг друга насиловать, Антон? Ведь всем понятно — это затянувшаяся интрижка… — Арсению горло царапает, но он говорит, потому что… хватит. — Ведь все понятно, — шепчет Антон, — Арс, мы друг без друга не можем. Арса прошивает насквозь, а Шаст продолжает: — Арс, мне не нужна Москва, в которой нет тебя. И я не хочу сдаваться и делать так, как хотят все, кроме нас самих. Я не хочу, меня к тебе тянет, Арс, — Шастун целует его пальцы, греет в своих ладонях и кутает в нежности так, что у Арсения сердце не справляется. — Это просто… — Попов пытается возвразить, прекратить это насилие нежностью. — Арсений, почему мы должны прощаться, если меня к тебе тянет? Арсений — жалобно — пожалуйста, только уйди от меня, только больше не надо мне душу наизнанку выворачивать и тыкать окольцованными пальцами: — Потому что ты приехал потрахаться, а я… я люблю тебя, Антон. И говорить это — безрадостно, больно, говорить от безысходности, от понимания — вляпался, погряз, навсегда там, в этом личном аду. Шаст втягивает носом воздух, молчит, и Арса трясёт как припадочного. Он не справляется. — Я… — слова Антона тонут в шуме в ушах Арсения, но он силится поймать каждую букву, — я с Ирой расстался, Арс. Две недели как. Я не потрахаться приехал, я… любить тебя приехал. Шастун ещё очень хорошо помнит это событие. Он подошёл к Кузнецовой, сидящей на диване, встал напротив, потупил взгляд и выдал роковое: — Ир, нам надо расстаться. Девушка даже мускулом не дрогнула: — Это все Арсений, да? И Антон просто кивнул. Потому что вообще все это — только Ар-се-ний. Они так тихо расстались, что Шастун даже ничего и не понял, до сих пор не осознаёт, что теперь сможет весь — только для Попова. И они ведь разные: Питерская интеллигенция и Воронежское быдло, гимнаст и деревяшка, они — разные поколения, разные взгляды на жизнь. Но… разница в возрасте — фигня на фоне разницы в том, как люди выражают и принимают любовь. Антон всегда любил Арсения так — зажимая за сценой, занимаясь сексом везде, где придётся, целуя за секунду до появления в помещении других людей. Арсений любил всегда тихо, пытался не придавать значения и думал, что просто позволяет себя любить. На самом же деле, неизвестно ещё, кто сильнее любил все это время и как давно для двоих это перестало быть просто случайным сексом. Они выражали ее так по-разному, что не понимали, как сильно, как отныне и во веки веков. Арс — уже некуда сильнее ахуевать от происходящего, но он умудряется, почти грубо интересуется, глядя Антону прямо в глаза: — Ты издеваешься? — Нет, Арс. Нет больше никакой Иры. Все. Она давно все знала. И… мы легко расстались, — Антон такой серьезный, что Попову боязно, он отвык такое видеть. Он ещё не верит услышанному. Он не верит, что теперь Шаст — всецело, на все сто девяносто семь сантиметров — только его. Он смотрит во все глаза и медленно расплывается в дурацкой улыбке. Дурацкой, но наконец-то счастливой. — Если хочешь, я вообще к тебе перееду, — улыбается Шастун, упираясь своим лбом в его, прижимая сильнее. — Хочу, — выдавливает все ещё ошарашенный Попов, — наверное. Арсений целует сам, скользит языком по губам, валит Антона на постель, ведет руками по телу — действительно возбуждённо. Антон улыбается, потому что такая игра точно стоила свеч, потому что ради Арсения можно бросить все, потому что его мальчик из Питера все же дождался. Арсению кажется, что он влюбляется снова, ластится к Антону, едва не мурчит в ямку ключиц, ласкает языком и покусывает. Шастун думает, что, наверное, всю жизнь он любил только одного Попова. Парень стягивает с мужчины мешающую одежду, целует каждый сантиметр тела и тонет, тонет, тонет. Шаст обхватывает два члена рукой, скользит кулаком по влажным от смазки стволам, а Арсений стонет ему в губы. Их обнаженные тела сплетаются, искрятся под прикосновениями и изгибаются под жаром касаний. Сегодня везде: в постели, на кухне, в ванной и на подоконнике, постоянно сваливаясь с него и хихикая как подростки. Сегодня никто не уйдёт, никогда больше никто не уйдёт. Из окон квартиры — две тени, что не отлипают друг от друга ни на секунду, дарят поцелуи и касания. И их уже ничто не разделит. Был обычный… Нет. И не «обычный» вовсе. И не «серый» — яркий, красочный, броский. И не «другу — друг». А любимый человек — любимому человеку… клялся в любви, а не то, что вы там подумали.