Лицедеи

      Город похоронен под снегом, моё сердце тоже. Я стою и смотрю в это чистое голубое небо, и мне плохо. Всё никак не могу привыкнуть к смерти. Я потерял много людей, вокруг меня кладбище молодых ребят и девчонок, но я никак не могу привыкнуть к похоронам. В этом мероприятии нет ничего человечного. Все надевают свои лучшие костюмы и улыбки, вспоминают покойника и едят. Слёзы выжимают из тебя насильно. Это то место, где ты обязан плакать. Мерзко и чуждо. Я выплакал все слёзы уже давно, из меня нечего давить. Бездушно и бездуховно. И вот я сейчас стою здесь, на пороге когда-то родного дома. Все пытаются соболезновать мне, но это ни черта не помогает. Никто не хочет понять меня, им важнее создать видимость участия. Видимость боли. Хватают меня за руки и плечи, а я стою тут такой чужой и одинокий. Мне больно по-настоящему. Меня тошнит, я вспоминаю лицо близкого человека. Вспоминаю все его привычки и повадки. Все светлые воспоминания выцветают, словно старые фотографии. А ведь я выкинул все фотографии с ним. Не хотел, но сделал это. Ещё один суеверный обряд. Как будто это способно защитить от смерти. С каждой минутой становится всё хуже и хуже. Слёзы комом застряли в горле, пытаюсь сморгнуть, переключиться. Глазами ищу хоть одно знакомое лицо, но у меня здесь больше нет поддержки, все здесь враги и я тоже. Опускаю пустой взгляд на свои руки. Я начинаю задыхаться от переизбытка злости и непонимания. Ещё минута и меня стошнит. Я теряю сознание, я теряю себя. Я лжец, сраный лгун.       Я стал зависим от лжи. Главный плюс лжеца: настоящая часть тебя скрыта от посторонних. Можно лгать сколько влезет, главное просто уметь это делать. Во лжи надо плавать, а в этом море я самая быстрая рыба. Разве есть что-то лучше сладкой лжи, в которую все верят? «Я прилежный сыночек», «мы лучшие друзья», «я люблю тебя». Как мне кажется, ложь — градообразующее предприятие. Так почему лгать это плохо? Стыдливо прячу глаза, притворяясь, что увидел что-то за окном. Не могу смотреть на этих людей. Никто никого не знает, но каждый норовит соболезновать, и мне от этого очень не очень. Сейчас на небе ни облачка, чистое весеннее небо. Обычно, когда я смотрю ввысь, мозг отключается, но не сейчас. Все мои мысли заняты этим внутренним монологом. В голове очень чётко звучат строчки из песни «Владивосток 2000», и почему-то это придаёт мне сил. Легче дышать, когда ты не один уходишь. С каждым днём небо становится серее и проблема не в погоде, а в том, что я сам становлюсь серым. Моя непрошибаемая тревожность и мысли о самоубийстве стопорят меня на каждом этапе моего развития. У меня пропали все цели и мечты. Когда-то мы с Ваней хотели писать музыку, два года назад я хотел научиться рисовать, сейчас же у меня нет цели. Ну как нет, скорее так, цель по дефолту. Такая, типа, для всех неамбициозных ребят. Сдать экзамены и уехать. Улететь, покинуть эту Вселенную, нахуй. Нахуй Андромеду и Кассиопею. Нахуй всех и вся, я улетаю.       Главный минус лжеца: если начал, уже не остановишься. Найти ту середину, когда можно соскользнуть невозможно. Хождение по острию лезвия, я, своего рода, акробат. Постоянная ложь выглядит очень заманчиво и весело. Сначала одна маленькая, потом это нарастает, как снежный ком, а всё что остается делать — вспоминать раз за разом всё, что ты сказал прежде. Ты врешь родителям, друзьям, случайным знакомым и посторонним людям на улице. Но я уже перешёл эту черту, когда начинаешь врать и себе, хотел бы остановиться, но уже слишком поздно что-то менять. Я плыву по течению злобы, боли и вранья. Всё, на что хватает сил — корчиться от злости и тыкать себя вилкой в ногу, только бы не заплакать от досады. Боль физическая ничего не значит перед душевной болью. — Сожалею о твоей утрате, я знал твоего дедушку. Кто-то выхватывает меня из прекрасного нервного трипа. Я смотрю на этого старого мужика, всего обрюзгшего и раскрасневшегося, с заплывшими водянистыми глазами. Я возненавидел этого мужика до глубины души, подумал, да что ты блять знаешь о моей утрате? Давай, блять, расскажи! — Ага. — выдавливаю я. Пытаюсь не прожечь его взглядом. Надо переключиться, надо забыться. Как угодно, только бы забыть. Смотрю на своё лицо в отражении ложки. Смешное, бля, серьёзно смешное. Мне становится так плохо, ужасно больно. Я начинаю нервно смеяться, смех рвётся из меня, разрывая изнутри, начинаю царапать шею, только чтоб унять это всё. Слёзы против воли катятся по лицу, меня начинает неимоверно трясти. Мой смех превращается в вой подстреленного животного. Никогда не понимал, что такое «пелена слёз». Теперь понял. Отец так растерян, словно ребёнок. Мама бежит ко мне через весь стол, вытаскивая меня из транса. Я вижу её обеспокоенное лицо и не могу остановить хохот-вой. Цепляюсь за неё, будто за спасательный круг, ноги меня больше не держат. Я сейчас слягу прям за дедом. Двойной праздник: поминки отца и похороны сына. — Бля, а дед то всё, откинулся нахуй! А мы, блять, сидим тут и жрём, с трупом во главе стола! Выхожу из дома, пытаюсь сбежать. Смотрю на маму, хотел бы я обвинить её во всём. Сказать ей что-то типа: бля, да ты сама виновата, что вырастила меня таким. Но потом я понимаю, что не могу на неё злиться. Я люблю её, и она тоже меня любит, но именно от этого ещё сложнее. Реально, было бы легче, если бы мы ненавидели друг друга. Одними губами прошу её отпустить меня. Она согласно кивает и смаргивает слезы. Нет уже никаких сил тут находиться. Хлопаю дверью, надеюсь никто меня больше не увидит. Скорее от всего этого. Да, я не привык к смерти. Я не привык к переменам. Не желаю думать о том, что кто-то умер. Кто-то, но не я. Меня часто напрягают мысли о том: а как я умру? Вскрою вены в туалете? Возможно, почему нет. Но скорее всего у меня тупо остановится сердце из-за кофеина и никотина. Трясущимися руками достаю телефон и набираю одно единственное сообщение. «Ты, бля, где сегодня будешь?» Самое смешное, что я пишу это даже не другу, не своему братану. Я пишу это лживому сукиному сыну, который кинет меня при первой возможности. Если честно, я призираю его. Я даже помню, когда это началось. Года два назад, когда он подставил меня на суде. Он сказал простые несколько слов, но они разбили мне сердце о суровую реальность: дружба — прерогатива дурачков. Самое обидное, что у нас была наша песня и наш фильм. Банально, но тогда это имело значение. Сейчас уже ничего не важно. Я сам утратил значимость, потеряв друга. За это я его и ненавижу. Я словно предмет, тупой бумеранг, чем дальше меня кинуть, тем быстрее я прибегу обратно. И он это знает, Валера слишком умён для наркомана, он хороший лжец и прекрасный адвокат для самого себя. Раньше я этого не замечал, но, когда мы разбежались, я понял, как далеки мы друг от друга. Всю нашу непохожесть сглаживала дружеская любовь. Мне стыдно, ведь я до сих пор хочу, чтоб мы были друзьями. Чтоб я мог написать ему что-то типа: «Прикинь, дед умер сорок дней назад». А он мне отправляет песню «Вот и помер дед Максим». Цинично, но Валера не умеет по-другому. Простые слова убили многолетнюю дружбу. Он убил моё доверие к себе нему. За это я себя и его ненавижу. Но сейчас я, весь из себя такой побитый пишу ему, обращаюсь за помощью. Бля, почему рот в говне? «Шмель» Бля, это точно нет. Я, бля, лучше говно поем на серьёзке. Прошлый поход к Шмелю обеспечил мне жёсткий приход и сотряс. Так и не могу вспомнить, что там было. Но спрашивать я боюсь. Адрес этого подонка заучен мною до дыр. Я говорю именно о его собственной хате с липкими стенами, большим ворсистым ковром в зале и «Собачьим полднем» на фоне. Правда, вот не задача, наш любимый трутень внезапно покидает улей. По слухам его на старой хате пасли, поэтому девятый круг перекочевал на несколько кварталов вперёд. Ближе к лесу. Ну, а хули ему, он же тот ещё лесник. Или это всё неправда. Я не помню. Я ничего не помню. Помню только то, что сейчас мне надо въебаться и стереть это утро из памяти. «Займи мне очередь, я скоро буду» У Шмеля на новой хате ничего так. Типа, бля, убрано — уже спасибо. Я стою в дверях и, бля, меня уже тошнит от его наглой желтозубой ухмылки. Раздеваться я здесь не намерен, я никому тут не доверяю. Шмель, кстати, совсем не поменялся, набрал пару кг и теперь хоть немного напоминает человека, весь из себя такой подстриженный аккуратненький, ну, а чё, удобно блевотину смывать, когда ты лысый. Будь у него волосы был бы один в один молодой Бенисио дель Торо, ну как в том фильме, где у него не было одного пальца. Или не одного пальца… Не помню точно. Прохожу из зала прямо на кухню, не хочу здороваться с Валерой, тем более он сейчас занят тем, что стреляет у какой-то милой девочки сигареты на балконе. Сто процентов этим вечером он залезет к ней в трусы. Валера он такой. Слишком обаятельный, чтоб ему отказать. Вот мы так и дружим — я не могу ему отказать, а он мною пользуется (ну в смысле, я за ним таскался, но потом решил поберечь достоинство). Сам виноват, признаю. Да, он предал меня, подставил, чтоб выкарабкаться сам. Я не виню его, это его выбор. Но я бы так не поступил. Наверное. Слишком травматичное лето это было. Слишком многое тогда перевернулось с ног на голову. Самый страшный реверс в моей жизни. Что-то умерло во мне тем летом. Точно такое же чувство я испытал сорок дней назад. Когда весь мир, выстраиваемый всю жизнь, рухнул. Сделал двойное сальто назад и пизданулся головой о ебучий асфальт. Достаю из кармана «Донской» и жадно закуриваю прямо посреди кухни. Никотин оседает в горле и лёгких, пальцы холодеют. Затуманенным взглядом провожаю Шмеля. Идет за бухлом, я уверен. У Шмеля проблемы с любой хернёй, кроме закона. Неожиданно, но факт. Закатываю глаза так, чтоб мне стало больно. Чем больше боли я себе причиню, тем лучше. Чем больнее сейчас, тем легче будет потом (так я продолжаю себя успокаивать по сей день). Одна мысль в голове — догнаться-догнаться-догнаться. Будто это последняя пятница в моей жизни. Жмурю глаза до розовых кругов под веками. Только боль, только хардкор. Закуриваю ещё одну. С сигаретой в зубах тащусь в зал. Я видел там диван. Грязно-розовые обои, низкая люстра, странная, бля, просто тупая планировка хаты. Руками трогаю обои — шершавые. В комнату входит Валера, весь из себя такой красавчик, бля хуею. У него, бля, прыщей на подбородке что пиздец, а эта девочка просто ему в рот смотрит. На что там можно смотреть? Мы с ним один в один. Две мерзостные капли воды, а я девочкам не в бровь, не в глаз. Может, потому что я, бля, не похож на животное? Может, потому что я сжег себе волосы и брови осветлителем? Получился мерзкий рыжий, но я уже привык, что всё, что я делаю получается плохо. — О, а этот предмет интерьера — мой старый друг — Даня. Они ржут, типа, ой пиздец очень оригинально, а я будто умер внутри. Пепел сыпется на рубашку, глотаю мат. Не думай, не загоняйся, сейчас надо подождать и я вовсе забудусь. Отвалюсь нахер. Пусть Шмель потом делает со мной чё хочет, пусть просто даст возможность догнаться. Не хочу уже думать. Честное слово, я уже устал обдумывать каждый свой поступок и каждое своё решение. Ослабевшими руками тянусь к Валере, бля, чувак, спаси меня, язык заплетается, я борюсь с усталостью: — Чувааак, спаси меня. Я, я умираю. Он долго смотрит на меня, бесстрастно, но я-то вижу его жалость. Мне противно, не надо меня жалеть, брат, не надо. Мне это не нужно. Мне нужна помощь. Я отворачиваюсь к стене и начинаю её гладить. Шершаво…. Слышу, как Валера и эта девчонка флиртуют. Щебечут птички. Ну идите вы тогда нахер, я тут со стенкой поговорю. Пытаюсь встать, мне нужно свалить отсюда пока не пришел Шмель. Если Шмель придет, то он принесёт белого, и я не остановлюсь, я занюхаюсь и потом меня унесёт. Сейчас или никогда. Промедлю хотя бы минуту и моё заговорщицкое сопение станет подозрительным. На ватных ногах пытаюсь дойти до толчка, потому что мне кажется, я так расслабился, что реально обосрался с подливой. Преодолев просто невъебический путь, смотрю на себя в грязное зеркало над раковиной. Даже думать не хочу в чём оно измазано, но, бля, предчувствие у меня нехорошее. Съедаю полтюбика зубной пасты, чтоб от меня не пахло гнилью. Я знаю эту ванну как свои пять пальцев (блевал тут не раз), открываю полку над зеркалом в поисках зубной нити. Уже хочу её достать, как вдруг замечаю интересное туалетное чтиво: «Поваренная книга Анархиста». Решаю взять себе парочку интересных рецептов, чтоб приготовить себе весёлый завтрак ближе к пятнице. А что, ЛСД на завтрак и день уже приобретает краски. Главное только не думать за завтраком о какой-нибудь неведомой и пугающей херне, а то ловить ебанутые трипы не в моём вкусе. Попробовать разок стоит, но не больше. В приподнятом настроении выхожу из комнаты, сейчас-сейчас и вот я пропаду из этой злосчастной хаты, ни разу не притронувшись к мерзостной запрещёнке. Можно даже похвалить себя за свою смышлёность и гениальность. Какой я, бля, гений, но ладно, хватит обо мне. Рука в привычном жесте тянется в карман в поисках наушников. Их нет. В смысле, блять, нет. Пытаюсь понять, где я мог их оставить и тут у меня в голове всплывает монолог Джорджа Карлина про потерянные вещи. Бля, да не может такого быть, что я их потерял, сука, стоили санных тринадцать кесов, блять. Пришлось всю эту тусовку нариков полгода обворовывать. В панике рыщу по всей хате, даже там, где меня по определению не могло быть: балкон, кухня, диван, морозилка, бля. Я уже в полном отчаяние прохлопываю карманы своей куртке, и о божегосподиспасибо они там. Золотые мои, любимые, единственные. Хочу включить плейлист, но понимаю, что и так тут задержался и пора валить нахуй отсюда. Последний раз ищу Валеру глазами, прощаемся. На самом деле не хочу, чтоб он умер от сифилиса, ну может самую малость. Я понимаю, что желать смерти другу — это первый признак того, что нихуя вы больше не друзья, но мы с ним до последнего строим лучший падружек. Я так и не удалил нашу песню. Размышляя о убийстве своего дружка и его прекрасной подруги, я покидаю эту мышеловку. Выбегаю на лестничную площадку, а я даже и не замечал, как тут чисто. Ловлю чёткий контраст на хате Шмеля и самом подъезде. Его хата — мышеловка, мой эшафот. В таком месте бы повесился Есенин, если бы его не убили, конечно. А подъезд — самый обычный простой падик. В таком живёт моя деспотичная бабушка. В три прыжка преодолеваю пять этажей с маниакальной улыбкой, понимая, что ничего не сломал. Сегодня точно мой день. Выхожу на улицу и в лицо ударяет порыв весеннего ветра. Ой, бля, как хорошо. На секунду закрываю глаза, пытаюсь провалиться в момент. Душа выходит из тела с каждым лишним выдохом. Тело отзывается дрожью на движение ветра в моих волосах. Как я люблю весну. Чудесное время года. Я чувствую жизнь в каждом живом существе и в себе самом, а это самое охуенное. Затуманенным взглядом провожаю облака на закатном небе. Готов забыться в чувствах, но тут я слышу этот ужасный акцент, с которым говорит только Шмель. Он прекрасно говорит по-русски, но специально придает своей речи излишнюю манерность. Я не ебу зачем, типа дохуя индивидуальность. Ребята на флете называют его творцом и человеком с тонкой душевной организацией, а я зову его просто: крыса ебаная. Весь щетинюсь, словно кот перед прыжком. Понимаю, что он меня не заметил. Пока. Пытаюсь стряхнуть напряжение, чтоб незаметно уйти и не ебать никому мозги. Украденные страницы жгут живот. Хуевый из меня вор — я слишком совестливый. Ладо, валим, валим. — Шаганэ, моя Шаганэ! — орёт этот гнойный нарыв. Бля, заметил-таки. Останавливаюсь и в голове играет самая заученная мелодия: Шмель тождественное понятие силы и власти, он тебя сломает, брат, легче подчиниться. Но в голове что-то резко щелкает, когда он совершенно привычно хватает меня за шею, чисто как котёнка. Я заебался подчинятся таким безыдейным ублюдкам, как этот Шмель. Долго и тупо смотрю на его руку, какая аккуратная, чисто рука ублюдка. Аккуратнее только у Валеры, чтоб удобнее можно было делать спайдермена (себе) своим девочкам. Прикладываю просто титанические усилия к тому, чтоб стряхнуть этого уебка с меня. — Я не понял, мистер Платина уже не хочет пройтись с нами по дороге? М? По лицу молнией бежит презрение, нельзя чтоб он это увидел, но и сдерживать то, что рвет мне глотку уже нет сил. Шмель специально хочет вывести меня, чтоб я развернулся, взглянул ему в глаза и в итоге не отказался. Я себя знаю, а он уж и подавно. — Не зови меня так. — расхватали себе прозвища как в «Бешенных Псах». Скрыли настоящие имена, чтоб за наши ошибки стыдно было не нам, а мистеру Платине, мистеру Золото и остальным таким же. — что дозволено Юпитеру, не дозволено быку, брат. Это лживое «брат» жжёт язык. Скидываю его руку, заставляя себя повернуться и взглянуть ему в глаза: — Сегодня без меня, брат. Без меня. И вот в чем заключалась моя ошибка, я смотрю ему прямо в глаза и тону в этих водянистых глазах. Натурально кот, а я натурально мышь. Реально тварь дрожащая, не на что не способный. А он, бля, Наполеон, гигант аферистской мысли. — Как хочешь, брат. Можешь не заходить, занюхаемся прямо на лестничной клетке, если так торопишься. — Натурально тороплюсь, брат. Вообще никак… — говорю я, но он то знает, поймал меня на крючок. Легко поймать бесхарактерную тварь. Наебка для уебка, хули. Вот, бля, постарался. Я, бля, не лучше — сдался на полпути. А ведь всё так хорошо начиналось. Заходим на лестничную клетку, и я на полном серьёзе говорю ему: — Прошу, брат, сделай мне прям чуть-чуть, я реально тороплюсь. У меня сестра там убивается, я не могу её оставить. — тут же мысленно бью себя по голове, нахуй я про сестру сказал? Бля прям-таки вижу похотливый взгляд этого уёбка. — Даже, блять, не думай, пидр гнойный. Я тебя убью, если увижу рядом с ней, натурально, не шучу. Задней мыслью замечаю, как всё-таки душно в этом подъезде. Пытаюсь выровнять дыхание и не думать о пыли, что оседает где-то в легких. Только ангельская пыль, брат, только она. Он достает свою карту, разбивает ей кристаллы в порошок. Я смотрю за этим, как заворожённый. Лучшее ASMR в моей жизни. Судорожно вдыхаю воздух, меня всего трясёт. Я и забыл, как холодеют пальцы. Кровь бьёт в ушах, а предвкушение сладко разливается по животу. Только бы не встал, думаю я, когда вижу, как он делает мне дорогу. Протягивает сначала мне, вот это я понимаю бизнесмен. Быстро занюхиваюсь, что есть сил, слизистую будто прожигает. В голову ударяет мгновенно, ох ебать. Челюсть сводит так, будто я хорошо так подрочил (бля даже не спрашивай, как я дрочу). Забираюсь на подоконник, я потерял всякую власть над телом и вообще всем на этом ебаном свете. Понимаю, насколько я ничтожен в отношении к Вселенной. Я космическая пыль. Хронос также может сделать из меня дорогу и снюхать. Надеюсь, хоть, как дурь я буду ничего так. Ну знаете кокос, а не насвай. Пиздец, кто хочет быть насваем? Шмыгаю носом, пиздец хочу любить всю вселенную разом, но тут только Шмель. Я смотрю ему в глаза и понимаю, что он тоже. Но я не трогаю его, я сейчас невменькао вообще, если он что-то захочет со мной сделать, я же, бля, ничего не скажу. БЛЯ, не думать об этом! Быстро, бля, думать о Читос. Ой, бля, Читос, бля, как я люблю их, я сильнее люблю только Юэна МакГрегора. Бля, надо пересмотреть «Неглубокую могилу», охуенный фильм. — Бля, знаешь что, Шмель? Я вот ни разу не гей, но я бы отсосал МакГрегору. Бля, он же так охуенно красив, брат. — до меня долго доходит, что я на самом деле сказал это вслух. — Бля, это которого Хабиб прогибом кинул? Хуевые у тебя вкусы на мужиков, брат. Ничего личного. — Да, бля, я про актера. Который такой, типа: oh, hello there. — General Kenobi. И мы с ним ржем. Вся та злость ушла от меня, и я понял в чем проблема. Когда я вменяемый, я думаю. А сейчас я нахожусь за пределами мысли. Я понимаю, что желаю, чтоб меня наконец отпустило. Я вспоминаю утро и поминки. Вспоминаю город, похороненный под снегом, серое небо, свою белую рубашку и глаженные брюки. Вспоминаю катышки на свитере моего дедушки, его лицо и морщины. Вспоминаю, как я любил его и как обнимал его, будто хватаясь за спасательный жилет. А теперь его нет. Только сейчас до меня доходит, что это я потерял его, что это я не сказал ему ни одного доброго слова за те два года, когда нужно было. Как я огрызался на него и вел себя, словно сукин сын. Не таким он хотел меня видеть. Не стоящим в подъезде и нюхающим химию. В его глазах сейчас я физик-ядерщик. Пошел по его стопам. Где я, бля, свернул не туда? Может это моя судьба, сторчаться? Бля, это как в том меме: раньше торчки в падике вызывали у меня отвращение, а теперь это мои лучшие друзья. Обида комом стоит в горле, прыгает под кожей и криком рвется наружу. Пытаюсь не плакать, не перед Шмелём, не перед самим собой. Я и так достаточно опустился в своих глазах. Господи, когда меня уже отпустит? Тремор усиливается, и я смотрю куда-то перед собой. Краем глаза вижу Шмеля, который пытается догнаться до последнего, чтоб вообще ничего не чувствовать. Мне больше не предлагает и на том спасибо. И вот я вспоминаю свою сестру, которую я как гнида последняя бросил один на один со своими мыслями. Бля, я такой хуёвый. Хуевый друг, хуевый брат, сын и вообще человек. Полный dickhead. — Брат, ты же знаешь, я бы остался с тобой тут, но я жутко тороплюсь. — Конечно, я тебя понимаю, пойду проверю Валеру, а то вдруг он там затрахал девочку до смерти. Мне не нужен труп, только не опять. Он протягивает мне руку в знак прощания, но я не отвечаю ему тем же. Мысли отрезвили меня и теперь я снова презираю себя, его. Не прощаясь, ухожу. Надеюсь навсегда. — Люблю тебя, мистер Платина, ты всегда возвращаешься. Смеётся надо мной. Смейся, хули, я не гордый. Если бы я верил в секс и насилие, я бы убил его прямо сейчас. Я не шучу, возможно он этого и заслуживает, но я знаю, что насилие приведет к ещё большему насилию. Как там говорилось: око за око и весь мир ослепнет? На самом деле я, конечно же знаю, что останется один одноглазый, но я не хочу им остаться. Может, если я ослепну, будет даже лучше. Но, с другой стороны, я не смогу видеть Солнце, свою маму и сестру. Вот это единственное, что останавливает меня от суицида. Беру себя в руки и еле как доношу до улицы. Пиздец, никогда так сильно не хотел удавиться. Нахуй, я не хочу больше так, надо завязывать. И срать, что в глазах своих «друзей» я стану законченным дрочилой. Наконец я снова на улице, и только сейчас я понимаю, как всё-таки было душно в этом падике. Реально, просто невыносимая духота. Вся эта непроходимая духота и ужасное ощущения застоя в легких, я чувствую, как ком еды начинает подниматься вверх по пищеводу и меня вот-вот раскрошит на мелкие кусочки, прямо тут, на улице. Бля, я чувствую приторно сладкий вкус чак-чака прямо на губах и понимаю вот-вот. Делаю титанические усилия, чтоб сглотнуть рвоту. Прохожу ещё пару шагов и понимаю, бля, больше не могу. Начинаю просто мерзостно блевать прямо на тротуар, хватая руками куски не переварившейся еды. Выглядит не самым приятным образом, а когда я могу выглядеть приятно? Мб в гробу ничё так буду. На самом деле не хочу, чтоб меня хоронили. Хочу, чтоб меня обозначили, как без вести пропавшего. Звучит хайпово, не так ли? Вытерев желчь и слюни с подбородка, достаю телефон и набираю сообщение: «Подруга, ты ещё на работе?» «ПРИКИНЬ ДА» «Жди» Иду в сторону злоебучей К&Б’шки. Невидящим взглядом хватаю минералку, энергон, краску для волос и дохуя чипсов. Прохожу на кассу, подмигиваю Лере, бля, сам в шоке, нахуй она сейчас работает, мы же с ней одногодки. Ну, видимо я один из тех лохов, который не зарабатывает деньги. Прикол поминок в том, что сразу остаешься при бабле. Суперсхема от Дани Верховенского как поднять бабла: находим родственника и убиваем его. Все счастливы, вы при бабле, родственничек в земле. Отлично, я считаю. — У тебя когда заканчивается смена? — спрашиваю я шепотом. — Можешь меня не ждать, я сегодня поздно… — отвечает она, даже не глядя в мою сторону. — Ладно, но прошу, напиши своему парню, чтоб забрал тебя. Ебанутые просто, как подснежники, весной вылезают. — хочу сказать, как она мне дорога и как я за неё беспокоюсь, но глотаю эти слова, как рвоту час назад. Протягиваю ей мятые купюры и в первые заглядываю ей в глаза. Пытаюсь вложить в этот взгляд всю свою заботу о ней, но она смотрит сквозь меня и мне от этого хуевее всего. Вечереет, всё покрывается призрачной плёнкой, я смотрю на это с неким восхищением. Никогда не думал, что полюблю небо так сильно. Облака, цвета сахарной ваты, накрыли нежно-голубое небо. Красиво, шо пиздец. Достаю помятую пачку сигарет, крышка почти отвалилась. Смотрю на неё с такой родительской жалостью, вроде простой предмет, а я так привязываюсь. Огонёк зажигалки обжег пальцы, а собственно, я по-другому и не умею. Наконец включаю музыку, губами проговариваю строчка за строчкой. Привкус табака остается во рту, пытаюсь сплюнуть, но в итоге харча попадает прямо мне на рубашку. Тупо смотрю на мокрое пятно. Ну всё, я больше не король харчи. Вот так и получилось, сам себя раскороновал, норм. Обидно, конечно, но что поделать. Выпиваю залпом энергетик. Кисловатый вкус жжет горло, чешу шею. Не замечаю, как уже стою в коридоре и снимаю ботинки. — Катя, врубай комп, будем сирик смотреть! — кричу я, затаскивая пакет в комнату. Она радостно взвизгивает, но я замечаю её заплаканные глаза. — Ты пока выбирай, что будем смотреть, Катя-брат, а я помою руки или ты хочешь жить с аскаридами? — делаю самое злостное лицо из всех возможных, и начинаю пугать её червями в кишках. В ванной, что есть силы ударяю себя в живот, чтоб почувствовать боль. Так мне и надо. Я, бля, мастер всё портить. Бля, лучший брат на свете: объебался где-то на хате и теперь пришел с подарками, чтоб свою вину загладить. Гнида ебаная. Бью ещё раз в ногу. Ничего не чувствую. Бью ещё раз и ещё раз, и ещё раз пока нога не начинает совсем чуть-чуть дрожать. Бля, ненавижу себя. Мы смотрим «Sex Education», я долго втягиваюсь в суть, потому что в основном пускаю слюни на Джиллиан Андерсон, но сестра уже во всю уплетает чипсы. На часах ближе к двум часам ночи, мои глаза уже слипаются, но я до последнего пытаюсь не заснуть. Энергон нихуя не действует, и это дошло до меня слишком поздно. Решаю отвлечься на Инст. Тупо скролю ленту, все успели уже сфоткать сегодняшний закат, а я как обычно ничего не выложил, даже маленькую историю и ту забыл сделать. Залипаю в Инсте на час, пока не ощущаю себя полностью опустошённым и потерянным. Вот нахуй я вообще его установил. Мой страх всё проебать липкими руками держит меня за легкие. Только не паническая атака, только не паническая атака, только не паническаяатаканетнетнет. Дышать становится всё тяжелее, я становлюсь охуенно медленным, а всё вокруг несётся с такой скоростью, будто вот-вот разорвёт привычные очертания Вселенной. Пытаюсь выровнять дыхание, но я уже упустил тот момент, когда можно было справиться с помощью этого способа. Пытаюсь встать и при этом не разбиться от этой бешенной скорости. Я натурально боюсь умереть. Ложусь на пол и пытаюсь сконцентрироваться на какой-то точке. Первое, за что цепляется мой взгляд: «Тюремная Яма» Джонни Райана. Пиздатый роман. Думаю о буквах, думаю о самом по себе слове «пиздатый», пиздатое слово. В смысле прикольное. Проверяю Телегу и вижу там сообщение от Влада. Мне даже становится немного не по себе, мы с ним не общались больше трех лет. Как только он узнал, что я принимаю наркотики, он избил меня до усёра. Тогда я думал, он убьет меня, но он остановился в последний момент. И за это я ему не благодарен. Боюсь открывать диалог. «Мне нужна помощь, брат» «Если ты простил меня, прошу приходи» «У меня в три» Долго думаю, отвечать ему или нет. Я всё ещё боюсь его, боюсь до усрачки. Но при всём этом, я похолодевшими пальцами набираю ответ. «Я не простил тебя и никогда не прощу» «Жди» Проверяю спит ли Катя. Отлично. Мне страшно за него, себя. Сейчас, гуляя по вмиг опустевшему городу, я, пропуская мысли через себя, думаю, насколько я завяз в этом месте, с этими людьми. Мне стыдно думать, что я сам виноват в этом. Никто не заставлял меня с ними дружить, никто не просил меня привязывать себя к вещам и людям. Меня тошнит и лихорадит от этого. Привычка — вторая натура. Вот и моя привычка — саморазрушение. Ноги болят, но я не могу остановиться. Я бреду по улице, считаю сколько шагов мне осталось до смерти. Двадцать восемь тысяч сто сорок три Двадцать восемь тысяч сто сорок два Двадцать восемь тысяч сто сорок один…………….