Отчётливый стук каблуков кожаных сапог о мрамор раздается эхом на весь коридор. Все в нем как обычно, казалось бы, но только в голове возникла эта мысль — люди начали проходить мимо тебя, кто шел навстречу, кто в спешке обгонял и бубнил под нос заученную с вечера фразу. Все были заняты, все до единого, кроме одного человека. Он стоял посреди всего потока, вскинув голову к высоким потолкам, пытаясь найти ответы на свои вопросы… неважно.
Руки его явственно подрагивали, а лица было не разглядеть, но вид у того был на столько плачевный и окаменелый, словно тронешь и обратится в крошку на глазах, рассыпаясь пылью. У чужих ног что-то поблескивало, отливало золотом, играло на солнце — откуда оно здесь — всеми цветами радуги. И повторял он одно единственное слово: «Простите…» всем и каждому.
Нужно было идти дальше, переступив его, не обращая внимания, всем же нет дела до
обычного человека. Только сзади за рукав кто-то хватает, не позволяя двинуться с места.
— Свеча догорит и падёт в бездну царство.
На ладонь капает раскалённый парафин — обжигает кожу. Голос знакомый, родной, тихий и одновременно пугающий.
— Корона катится по пыльному камню столичных улиц. Разбивается дорогая посуда.
Вторая капля, третья, четвертая. Рука дергается судорожно — хочет вырваться.
— Злые языки пророчат смерть.
Еще один шаг вперед. Пальцы вспыхивают синим пламенем.
— Кровь багровыми реками течет по замку.
И, обернувшись, подле него на коленях стоит одинокая женщина в рваных тряпках, накинутых на плечи, ее взгляд направлен прямо в глазах. Не много смысла в них, лишь печаль и глубокая скорбь, но дыхание перехватило, а сердце пропустило удар. Одними губами шепчет пару слов и исчезает. Уже и не вспомнить.
Вокруг — пустота. Нет тех родных стен, людей, улиц, шума за окном. Нектар отчаяния течет по венам, разливаясь теплотой и болью. От того было невыносимо сладко. Рука, как оказалось, была цела, без единого ожога, ничего на ней не было, пока не упала красная капля. Она стекла вниз к запястью и с тихим стуком разбилась о мысок черных ботинок, так заботливо пачкая его. К ней присоединилась следующая — в нос ударил невыносимо стойкий металлический запах до тошноты. Нужно уйти. Уйти быстрее. Больше не выдержать. И сколько бы не бежать — будет следовать невидимым шлейфом за тобой призрачный остаток той смерти. Ведь смерть и правда идет с тобой в ногу.
— Свеча скоро догорит, Ваше Величество. — раздался тихий голосок снизу. — Корона ударилась с громким звоном, нам пора идти. — вторит первому голосу женский. Но также быстро исчез со смехом, как и появился, впиваясь когтями под черепную коробку, утягивая вниз за собой.
Что-то неприятно вязкое коснулось ног, оно было горячим, невыносимо горячим, сжигало одежду, поглощало кожу и плоть, разъедало кости, пока с последним вздохом жизнь не оборвалась в реке крови. А смех так и продолжал игристо переливаться в памяти, отзываясь тихим отдаленным плачем.
| | |
Сильный толчок в груди заставил подскочить на постели. Руки и ноги запутались в тонком одеяле и, как бы не дёргался, выбраться не получалось; по вискам медленно стекал холодный пот, светлые волосы неприятно липли к взмокшему лбу. В горле комом встал крик, ни проглотить его, ни дать вырваться. Зрачки метались беспорядочно из угла в угол, выискивая что-то важное, потерянное, невидимое даже им. Но чувство паники быстро пропадает — нить рвется сама собой.
Ночные кошмары перестали мучить его уже как несколько месяцев, не было ни их, ни обычных снов, даже привычных видений, лишь убаюкивающая непроглядная темнота. Му Цин не жаловался. Всяко лучше, чем каждую ночь видеть лицо матери, а на утро вспоминать её, свесившуюся наполовину с кровати с перерезанным горлом. Даже с постели толком встать не успела, настолько быстро всё
тогда произошло.
Руки сами собой сжимаются в кулаки под плотной тканью, подрагивают самую малость. Короткие ногти больно впиваются в ладони, и это чувство отрезвляет, вырывает из пучины вдруг вспыхнувших воспоминаний. Му Цин заставляет себя сделать глубокий вдох, ещё один, но глаза закрыть боится: образ матери прочно засел в голове, был ещё свеж и словно слышен наяву неразборчивый шепот, никакими заклятиями его теперь оттуда не вытащить, не стереть из памяти. Точно клещами впился.
Предрассветные сумерки и переливчатое пение птиц за окном расслабляли. Му Цин отбросил край одеяла, осторожно ступил босыми ногами на холодный скрипучий пол — нужно было менять доски. Понадобилось ещё пару мгновений, прежде чем он смог подняться и пройти к старому комоду, доставая простую неприметную рубаху и выцветшие за время штаны, кажется, когда-то давно они были еще черного цвета. Время никого не щадит.
Пальцы чуть подрагивали даже тогда, когда он медленно натягивал сапоги, заправлял штаны и приводил волосы в порядок. Плохой сон не должен был стать помехой его повседневным делам, но возвращение кошмаров казалось ему очень плохим знаком. Му Цин не был сновидцем и управлять своими сновидениями не умел, как и расшифровывать их. Проще было задвинуть мысли об этом в потёмки разума, оставить на лучшие времена, если таковые будут, чтобы никогда более не вспоминать и надеяться на то, что это был лишь единичный случай.
Её смерть была предрешена судьбой.
Кривые буквы, выведенные кровью на старом, прогнившем полу, пустой, мертвый взгляд… она не желала преследовать его, желала лишь одного — спасти, уберечь сына. Побег из горящей мятежом столицы, отшельничество, ничего не помогало избавить себя от увиденной однажды картины.
Му Цин не остался.
Му Цин не защитил.
Му Цин виноват.
И никакое покаяние уже не избавит его от этой ноши, никакое наказание не будет достаточно суровым для того, чтобы он мог искупить свою вину перед самым дорогим, самым близким человеком, которого не уберёг, оставив лишь образ в голове.
Его утро неизменно начиналось со специфичного запаха трав, толчёных на столе в углу соседней с маленькой спальней комнаты. Он аккуратно ссыпал часть порошков в маленькие мешочки, другую — отправлял прямо в котелок. Жар привычно опалял лицо, а загадочное варево, в теории должное стать хорошей лечебной мазью, наполнял воздух неприятным запахом и даже настежь раскрытые окна не помогали. Оставалось только морщить нос, но продолжать упрямо начатое.
Пока содержимое котелка бурлило и пузырилось в уже остывающей печи, Му Цин собрал в деревянный таз постельное белье и туда же кинул брусочек дешёвого мыла с рынка, чтобы позднее отправиться к реке и заняться наконец стиркой. Домашние хлопоты отлично отвлекали и в каком-то роде даже успокаивали: во всяком случае, возясь в потоке воды покрасневшими от холода руками, Му Цин не думал ни о чем, кроме как побыстрее справиться с тяжёлыми мокрыми тканями, мысленно ругаясь на скорость течения и температуру воды. Да будет с ними, но ветер-то зачем каждый раз подхватывает отдельные пряди из высокого хвоста и хлестает ими по и без того недовольному лицу.
— Так ведь и без рук недолго остаться, — вздыхал совсем тихо, дрожащими пальцами выжимая насквозь взмокшую ткань и складывая белье осторожно обратно в таз.
Му Цин нисколько не жаловался: такая жизнь лишь сперва была тяжела, но стоило приноровиться, привыкнуть, как все движения делались почти на автомате: вот он готовит снадобье, которое просила у него та тучная дама с добрыми глазами у одного прилавка на центральном рынке, а в следующую секунду уже занимается уборкой, методично выметая сор за порог, периодически внимательным взглядом окидывая котелок — только бы не убежало.
Рутина с каждым днём поглощала его всё сильнее, а тихое ворчание себе под нос было лишь попыткой не сойти с ума от гнетущего молчания пустого домика.
Поэтому Му Цин через раз сбегал в ближайший маленький городок, где жители всегда милы и приветливы с незнакомцами, до куда огонь восстания так и не сумел добраться, погаснув гораздо раньше и унеся за собой жизни господ и носителей «голубой крови». И столичных ни в чем неповинных жителей.
Путь через лес был давно выучен им. Му Цин неторопливо ступал по тропинкам, заросшим зелёными травами, а кое-где и неприметными цветочками, которые он считал своим долгом осторожно обходить, чтобы не раздавить ненароком.
Лучи восходящего солнца красиво преломлялись в кронах деревьев, даря свой теплый свет не только зелёным листьям, но и остывшей за ночь земле. Несколько особо проворных лучей осветили тонущую в приятной тени тропу. Когда Му Цин неторопливо проходил по этим пятнышкам света, они ощутимо нагревали темную ткань капюшона, низко накинутого на голову. Му Цин старался не выбираться из дома без плаща: необычная внешность могла выдавать в нем волшебника, а ссориться с жителями городка из-за своих магических сил он совершенно не желал. Всё-таки, небольшой уютный городок в некотором роде полюбился ему.
Его чинный, даже в простых неприметных одеждах, вид сейчас могли наблюдать лишь лесные зверьки, несмело выглядывающие из своих убежищ. Свет на них почти не падал, глазки-бусинки заинтересованно поблескивали из тени деревьев. Вот одна белочка, осмелев, быстро сползла по стволу дерева и пересекла тропу прямо у его ног, скрывшись в траве и прожигая взглядом высокого человека уже оттуда. Му Цин почти не обратил на это внимание — лишь улыбнулся самыми уголками губ и прибавил шагу. Подошва его сапог без разбора мяла невысокую траву, а в стороне все так же шуршали зверьки, следуя за гостем и периодически путаясь под ногами, словно играясь, точно зная, что им не навредят. Му Цин раздраженно вздыхал, хмурился, но каждый раз притормаживал, стоило переливающейся на солнце шерстке блеснуть на узкой тропе среди чуть пожелтевших отдельных травинок.
Скоро лесных жителей совсем не осталось: они потеряли к нему интерес, стоило из-за зеленых крон высоких деревьев, раскинувшихся далеко над головой, показаться городским стенам. Му Цин прошел вдоль каменной, проросшей мхом постройки, потратив на путь лишние несколько десятков минут, и вышел к широкой дороге с приветливо распахнутыми воротами. В пересменку даже городской стражи еще не было на месте, в голове даже вспыхнула мысль, что, возможно, день будет не так плох, как он ожидал с самого утра.
