150. Другие
16 января 2023 г., 04:48
— Да ведь Иван Григорьевич не один; бывают и другие, — сказал сурово Иван Антонович. Николай Гоголь, Мёртвые души
Для королевской канарейки я считала себя чересчур занятой. Особенно угнетала необходимость позировать, и конца-краю работе гнома (и моей!) не видно было. Отказаться же считала абсолютно неэтичным и терпела. Дни катились: завтрак (иногда до него, если я продирала глаза пораньше, церемония одевания короля), занятия квенья, позирование часа по четыре. На том повинности заканчивались, и можно было сходить в переговорную, насладиться лицезрением падающей ниц свиты Ганконера и посмотреть на сына. Всегда после позирования хотелось пойти в горячие источники, согреться и смыть с себя неприятные ощущения: голой в голом свете стоять я так и не привыкла. Эльфийка или аранен не смущали, а вот скульптор… уговаривала себя, что он увлечён своим делом, что смотрит только как на натурщицу — не помогало. Корёжило, ещё и это скрывать приходилось. И всё равно — первым делом бежала не в купальни, а в переговорную. Я б там подолгу сидела, но не получалось больше часа. Потом никто не гнал, но лежащие Ганконеровы советники начинали поёрзывать с надеждой, а эльфийские маги никак не показывали, но я понимала, что напряжённое отслеживание возможных магических кунштюков со стороны Ганконера даётся им нелегко. Уходила через силу, с печалью. Так получилось, что изначально от Лисефиэля не ждала ничего хорошего, а соглашалась из жалостливости, про которую с такой насмешкой не раз упоминал король. Себе-то врать смысла не имело. Думала, что будет это приятной, а всё-таки повинностью. И ничего подобного. С удовольствием приезжала к случайному своему консорту в гости, и он становился всё менее случайным. Во дворце вёл себя отстранённо, со мной общаться не порывался, с королём и араненом был предельно корректен и предупредителен. Похоже, он был очень тёртый калач, мой рыжик, и возможности свои понимал хорошо. Досталась счастливая карта — разыгрывал по-умному. Во всяком случае, Трандуил день ото дня относился к нему лучше, как ни странно. И рыжик ловко втирался в ближний круг. Не прошло и месяца, а он уже с дальнего места за столом дипкорпуса продвинулся за королевский стол. А там обычно сидели родственники короля, Великие шаманы, особо заслуженные сарычи да ближние советники. И при том — вёл себя скромно, на моё внимание вне седьмого дня никак не претендовал и, очевидно, был полезен королю. Зато в седьмой день у него в гостях я узнавала свежайшие сплетни, всю подноготную всяческих интриг и прочее интересное, про что с араненом говорить и не хотелось, ему это было бы неприятно, а Трандуил не особо распространялся. Не всё ж быть предметом сплетен, когда и самой послушать. Рыжик становился другом. Он был весел, лёгок — но сквозь веселье и лёгкость чувствовалось упорство клеща, вцепившегося насмерть. Я привыкала, и, что, наверное, важнее, привыкал к такому положению дел клан Мирквуд. Гешефт в виде моего здоровья и веселья стоил, с их точки зрения, толики терпения, а зарываться третий консорт не собирался, и всячески это демонстрировал. Я перестала бояться за него — а зря. Были и другие. Стояла в павильоне скульптора Наина, мечтая, чтобы перестало тянуть ветерком по спине и чтобы набежали тучи — тогда уйдёт нужный свет, и гном отпустит меня. Пеллериен была очень тиха, никогда ничего не говорила в моём присутствии — только смотрела, как на божество, и я понимала, что не стоит её смущать и отвлекать от охраны. С араненом было бы веселее, но его забрал король, сочтя, что тот ему нужен сегодня. Переговоры с Ганконером не проводились из-за приезда Линдонской делегации — самого далёкого из эльфийских государств, расположенного на берегу моря. Это было важно для торговли; экономикой король никогда не пренебрегал, и встреча готовилась пышная. Меня встречей никто не напрягал, но вот от гнома деваться было некуда. И я, стало быть, скучала, считая про себя минуты и думая, как хорошо было бы, если бы дневные заботы для меня и для аранена закончились, и мы остались наедине. Вздыхала незаметно — вот не думала, что в светлом Эрин Ласгалене буду мечтать о близости с араненом так же исступлённо, как когда-то на холодном болоте, на границе со смертью. — Вот, вот оно! Наконец-то правильное выражение лица! — скульптор перестал скрежетать и высунулся из-за камушка, — его надо запомнить и сохранить! Сейчас именно богиня любви! Грустить нельзя, надо делать такое лицо! Ёшкин кот. Ему надо, чтоб я не просто стояла, изящно протянув руки вверх и изображая расцветающий бутон, а чтоб ещё и о х…ях в это время мечтала! Впрочем, мечты значительно скрашивали времяпровождение, и гном, похоже, доволен был. До момента, пока в павильоне не появился бесшумно предмет мечтаний. Изящно поклонился скульптору, вывалил на него витиеватые извинения и твёрдо при этом сказал, что сеанс на сегодня закончен — в саду назначен поединок в мою честь. И я сразу осознала, как хороша была моя жизнь, а я не ценила того. Немеющими губами спросила: — Кто? — Один из линдонцев, эру Вэон, вызвал эру Лисефиэля. В голову лезли какие-то глупые, разрозненные мысли. Непонимающе спросила: — Зачем? Аранен вздохнул: — Я так понял, линдонцы… по крайней мере, этот, посчитали, что, раз у тебя три консорта, так тебе и нужно три. Богиня любвеобильна. Знают, что меня ты любишь, у отца поединок выиграть почти невозможно, а вот место третьего — за него можно схватиться. — Но это не так! Ответ был сух и невыразителен: — Я знаю. Ты знаешь. Они не знали. — Так я скажу! — Поздно. Вызов сделан и принят. И отец уже всё сказал. Вопросительно посмотрела, и принц невозмутимо пояснил: — Что после поединка с твоим третьим косортом, если случится выиграть, эру Вэон будет иметь дело с ним. Угрюмо подумала, что третьему консорту в этом случае уж всё равно будет, а я ещё один труп увижу. Хотелось просто плюнуть и сказать, чтоб катился восвояси в свой Линдон. Расклад был невесёлым, но я понимала, что сделанный и принятый вызов не воротишь и сделать ничего нельзя. Оделась кое-как, дрожащими руками. Пока шли, всё хотела спросить, хороший ли боец этот эру Вэон — и так и не спросила. Живот крутило, голова стала тяжёлой. Идти очень не хотелось, но шла вот.***
Сад, подёрнутый лёгкой зелёной дымкой распускающихся почек, с мокрой от растаявшего снега землёй и похрустывающим под каблуками ледком, оставшимся от ночного заморозка, был полон свежести и предчувствия цветения. Никак это не гармонировало с тем, что должно было случиться. Меня ждали. Торжественный круг, в центре рыжик и незнакомый черноволосый эльф. Индифферентный Глоренлин, ещё более индифферентный король. Куча незнакомых лиц. Клятые алиены. Поймала себя на мысли, что надо после всего попросить владыку полечить мою больную голову и как-то расслабиться, и испытала ужас, потому что «после всего» для кого-то из двоих может и не наступить. Общаясь с рыжиком, я видела, что он понимает рискованность своего положения, и принимает это как данность. И всем доволен. Я ж довольна не была. Отвела глаза от собравшихся, бездумно глядя, как толстенький шмель, копаясь в цветке подснежника, пригибает его своим весом к земле, и вздрогнула, когда этот… я забыла имя, линдонский эльф обратился ко мне. Он стоял совсем близко: — Богиня… Натянула бездушную улыбку, думая, что сейчас, неестественно улыбаясь, со злыми глазами, наверное, похожа на Марфушеньку-душеньку, но он, похоже, думал иначе: — Я сожалею, если опечалил тебя. Прости, не мог иначе. В твоей улыбке дыхание вечности, что тебе жалкие смертные, но посмотри на меня… я буду сражаться в твою честь, и сегодня лучший день в моей жизни, — шальные синие глаза, синее, чем это апрельское небо, и действительно мучительное счастье на лице. Кали маа… К горлу подкатила тошнота, но я сдержалась и кивнула. Молча. И посмотрела на моего третьего консорта — тот встретил взгляд отрешённо, уже впадая, похоже, в боевой транс. Это немного успокоило: Лисефиэль был битым жизнью эльфом, с опытом, умеющий оценить свои силы, а линдонец, чьё имя я забыла — явно моложе и наивней. С внезапным отвращением подумала, что, хоть линдонец и декларировал простодушие, однако ж вызвал слабейшего. Он всё что-то говорил, и я прислушалась: — Владыка Мирквуда и его наследник дороги тебе, но я надеялся, что недавно появившийся третий не так… — он смешался, переглотнул, — прекрасная, помни, что элу Трандуил сам вызвал меня на следующий поединок, не я его… я надеюсь на милость богов, будь и ты милостива, не отвергай… Тяжело вздохнула, не зная, что ответить, и с облегчением повернулась к Ардариэлю, подносящему кубок: — Зелье эльфийского зрения, богиня. Тяжелы были разговоры. Выпила предложенный напиток, и мир замедлился. Глоренлин поднял руку — и парадные одежды соперников взвихрились, а сами эльфы стали похожи на райских птиц. Свист и лязганье клинков, почти невозможные положения тел, текуче уходящих от ударов, нечеловеческая грация — всё казалось больше танцем, чем смертельным поединком, но ярость чувствовалась не игрушечная. Я не видела, чтобы кого-то ранили, но сильно запахло кровью. Я не понимала боя, но начало казаться, что линдонец сильнее и быстрее, а Лисефиэль больше обороняется и движется неловко. Похоже, ранен был он. Голова становилась всё горячее и тяжелее, хотелось упасть и не видеть ничего, и я действительно пропустила момент, когда всё поменялось, а видела уже только рукоять кинжала, торчащего из живота линдонца, да как тот за него схватился, порезав пальцы, начавшие кровить — и тут Лисефиэль смахнул ему голову. От облегчения затрясло, в голове была совершеннейшая вата. Пока Глоренлин отпускал душу убитого, смотрела снова на купу подснежников под деревом да всё так же копавшегося в них шмеля. Времени, наверное, прошло всего ничего, а пережить случилось много. В висок долбился тупой гвоздь. Ахнула, увидев, как покачнулся Лисефиэль, достойно-скорбно ждавший конца погребальной церемонии — но его тут же подхватили, над ним склонился Ардариэль. Ничем я не могла помочь, а квохтать над раненым смысла не видела. Да и сама упасть боялась. Трандуил что-то говорил — слышала только мягкий его баритон да что тон неприятный, холодный. Стояла, думая, что надо дотерпеть, не стоит терять лицо, что уже всё — и тут так подкатило, что терпеть стало невозможно. Меня стошнило на подснежники, и глаза заволокла благословенная пелена беспамятства.
