this fu(cking)nny babbler

Я впервые задумался о том, что чувствовали люди, умирающие под завалами снега: каково это — видеть, что на тебя спускается лавина, и в тот же миг осознавать, что в этой схватке ты в любом случае будешь проигравшим. Пытались ли они бежать, оставались ли они стоять на месте, послушно принимая резкий финт их судьбы? Надеялись ли они на спасение, на чудо, описываемое в книгах и показываемое в фильмах, умирали ли они лишь под завалом снега или вместе с тем под собственными разрушенными надеждами? Я бы выбрал смириться, покорно принять свое ближайшее будущее и стоять, глядя на то, как стремительно приближается причина моей скорой смерти. Нет, правда, откинув все инстинкты самосохранения, я бы ни на дюйм не сдвинулся с места, ведь процент шанса выжить в таких ситуациях наверняка был бы абсолютно ничтожным. Наверное, со стороны мои размышления показались бы абсолютно безумными и лишенными какого-либо фундамента, то есть, основания, пустыми и ничтожными, ведь я никогда не смогу прочувствовать этого, за исключением, конечно, случая, если в мою голову взбредет идея отправиться на поиски сходящей лавины куда-либо в горы. Но знаете, я готов спорить и отстаивать собственные мысли и решения, ведь могу сравнить собственные ощущения с ощущениями человека, стоящим перед потоком неконтролируемого снега. Конечно, весьма гиперболизировано, но, отстраняясь от губ Хосока, я видел перед собой огромный снежный ком, который летел прямо на меня по старой университетской лестнице с криво покрашенными перилами — это был ком собственных чувств. Я смотрел в карие глаза напротив и думал, что такого я сделал во всех своих предыдущих жизнях, какие грехи я искупаю сейчас, стоя абсолютно потерянным подростком с нахлынувшими эмоциями перед абсолютно спокойным Чоном. Нет, безусловно, я немного приврал, ведь за те несколько мгновений я все равно успел услышать его учащенное сердцебиение и сбитое дыхание, что, после моих молниеносных умозаключений, были идентифицированы как легкая нервозность. — Юнги… — я ненавидел романтические фильмы всей своей душой, с самого детства закрываясь в своей комнате, стоило маме включить очередную серию своей до одури ванильной дорамы, но сейчас, закрыв глаза на все свое презрение, я вынужден был признать, что чувствую себя именно её главным героем. Я был уверен — Хосок увидит, что у меня дрожат губы, что я, черт подери, и вовсе не могу совладать с движениями собственных рук, и тогда вся моя неприступность и безразличность сползут точно так же, как разводы краски по мокрому насквозь холсту. Конечно, в тот момент я настойчиво отгонял от себя мысль о том, что построенный мною образ рухнул еще тогда, когда я первым коснулся его губ своими. — Заткнись. Моя сестра всегда сравнивала меня с котом, называя его моим прототипом в мире животных — тогда я понял, что она, как никто другой, была права. Ведь коты, нагадив в месте не положенном, тотчас рвут ноги подальше от места преступления, что и сделал я, как можно скорее спустившись вниз по лестнице и выбежав на улицу. В моей голове толпилось миллион оправданий собственному поступку, что абсолютно мне не свойственно — я привык закапывать себя по горло дополнительными обвинениями, копаться и отыскивать свою вину в малейших проступках, сейчас же, казалось, я потерял себя. Этот чертов Чон Хосок, гребанный болтун в розовых очках, вдребезги разбил модель привычного мне поведения на мельчайшие осколки. Чем? Да будь я проклят, одним своим появлением в моей жизни. Я сошел с ума, слетел с катушек, у меня шарики за ролики заехали — я хотел прийти домой и забраться на свой подоконник, со своей чашкой, с заваренным, сука, своим чаем, и ни слова о том, что все мое летит в глубочайшую пропасть с бешенной скоростью, что на всем моем чернильными буквами печати расползается «Чон Хосок». Утихнувший утренний дождь резко возобновил свою дробь по крыльцу корпуса, и я невольно поежился. Идея бежать домой сломя голову уже не казалась мне такой привлекательной — последствия в виде сушки волос, стирки одежды и отогрева в ванной абсолютно не радовали. Наша жизнь — череда выборов, и уже который раз за тот день я убеждался, что абсолютно не приспособлен к существованию в этом мире. Я, наверное, все же ошибся — попади я в заснеженные горы, я бы просто бежал, не раздумывая: принять факт приближения неизбежного оказалось тяжелей, чем я думал. Стоя на пороге университета и невольно барахтаясь в размышлениях, я не заметил, как оказался в кольце чужих рук. И, черт возьми, это было так приятно и правильно, что я на секунду даже замер, поддавшись объятиям Хосока. — Если я попрошу тебя не убегать, ты сделаешь вид, что не услышал? Я, собственно, подтвердил его слова своим молчанием. Он не злился: не оттолкнул, не послал на все четыре стороны (как это бы наверняка сделал я); просто улыбнулся и повернул меня к себе лицом. В тот момент я подумал о том, что лучше бы оттолкнул. Я не знаю, сколько мы стояли так. По началу я отводил и прятал взгляд, а потом сдался, взглянув в темный омут тщательно спрятанных тайн; Хосок все время улыбался, ни на мгновение не разжимая руки на моей талии. «Помогите, я тону», — крутилось в голове, будто на старой пленке неисправного магнитофона. Человек, хоть однажды вступавший в трясину, понял бы меня: стоит коснуться её носком ботинка, как спустя минуту ты будешь в ней по лодыжку. Как мне казалось, я смотрел в глаза Хосоку целую вечность — отвернувшись, я понял, что увяз с головой. — Я все же попробую, — он чуть наклонился, вновь заставляя мое сердце гнать кровь по кровеносным сосудам в разы быстрее. — Не убегай от меня, ладно? Кажется, я сказал «ладно», потому что в следующую секунду он поцеловал меня во второй раз. Домой тогда я шел не один. В это, наверное, трудно поверить, но держа Хосока за руку и хлюпая насквозь промокшими кедами, я подсознательно выбирал путь, что был в разы длиннее моего привычного дом-остановка-автобус-университет. Я водил его по едва знакомым улицам и несколько раз за дорогу забывал, куда мы вообще направляемся. Как ни странно, Чон, кажется, не замечал, что мы блуждаем по старым дворам, будто по лесу из Нарнии, он болтал, как ни в чем не бывало, лишь изредка прерываясь на удивленно-восхищенные возгласы по поводу того или иного «чуда архитектуры». Я, честно говоря, в полуразрушенных домах с подтеками на стенах после дождя не находил ничего прекрасного, но автоматически кивал головой, обращая взгляд на очередную ничем не отличающуюся от других девятиэтажку в безнадежных попытках узреть ту красоту, которая была описана монологом Хосока. — Ты не находишь в них ничего красивого, так? Не сразу осознав, что это был вопрос, более того, обращенный ко мне, я помедлил с ответом. — Это так важно? — Да. Нам пришлось остановиться, точней, Чон замер, крепче взяв мня за руку, и указал на лужу, пути обхода которой я как раз продумывал. — А в ней? — Мокрые окурки или полусгнившие листья? Хосок, как я увидел краем глаза, усмехнулся, а затем присел на корточки, заставляя меня повторить за ним. Он внимательно разглядывал мутную лужу, в которой, под дуновением несильного ветра, плавали перечисленные мной выше предметы. Я даже начал ей завидовать — его взгляд был полон восхищения, а улыбка, коснувшаяся его губ, кажется, собрала в себе всю нежность мира. — Чего смотришь, будто она твоя жена? — Ты ревнуешь меня к луже? — А ты долбоеб? Чон повернулся ко мне и пожал плечами: — Смотря что вкладывать в это понятие. Мы оба замолчали: он снова перевел взгляд на лужу, а я задумался о том, умеет ли он обижаться. — Я хочу научить тебя видеть те детали, которые прячутся от взгляда многих. — я не ответил, Чон и не ждал: — Ты видишь мутную воду с намокшим мусором, думаешь о том, что все это — обыденность. Но неужели эта картина не заставляет тебя прочувствовать атмосферу вокруг? — Атмосферу бедности, грязи, ничтожества и замкнутого круга? — Нет, ту, которая пытается нам дать природа. Он коснулся грязной воды в пробоине асфальта, от чего я инстинктивно поморщился, сжав губы. Хосок же вытянул темно-коричневый лист, покрытый тонким слоем грязи, оставленным мокрой землей и крошками асфальта, уверенно протянув его мне. — Что? — На нем узор красивый, — тихо ответил он, самозабвенно проводя пальцем второй руки по прожилкам, что складывали какую-то незамысловатую композицию. — Разве что немного. — Ты начинаешь видеть прекрасное. Из прекрасного в этом грязном дворе я видел только Хосока. Когда мы возобновили свое увлекательное путешествие, он вновь взял меня за руку — его пальцы были мокрыми и холодными, а я, почему-то, подумал о том, что он может простудиться. Обойдя очередную лужу и остановившись возле моего подъезда, я замялся, пытаясь увернуться от его взгляда. Я не выдержал и поднял глаза: на смуглом лице Хосока лежали тени от прядей челки и бегали блики от мигающего уличного фонаря — когда они только успели включиться, вечер, казалось, был так далеко. После прекращения движения спустя какое-то время накопленное внутри тепло перестало согревать меня, и руки начали подрагивать: губы, вторя им, безапелляционно начали двигаться без моего на то ведома. — Мы пришли, Юнги, чего же не идешь домой? Ты замерз весь, — Хосок говорил тихо и слишком ласково, так, что мне моментально захотелось вернуться на порог университета в его объятия. — А ты? — Я тоже отогреюсь, как вернусь домой. — У меня дома тепло. — Ты зовешь меня к себе? — Тогда ты согласишься, ладно? Кажется, он сказал «ладно», потому что в следующую секунду я его поцеловал в третий раз. О кружку с горячим чаем я тогда грелся не один.