Ржавеющее серебро

      Зал сочится тёплым светом из хрусталя люстр и золота витиеватых настенных подсвечников. Вспыхивают длинными огненными языками свечи, зажжённые все до единой, сыпятся искрами, когда мимо проплывает ворох шуршащих юбок и распушившихся крыльев танцующих. Блестят украшения на запястьях и шеях, сверкают блёстки на платьях и на некоторых костюмах, которым посчастливилось с ними близко соприкоснуться.       Скрипит голос ангела Фенцио, в одиночестве бурчащего на всё и на всех подряд в монологичном комментировании происходящего вокруг; громыхает бас Геральда, который совсем не умеет говорить шёпотом, но крайне старается быть тихим и нежным рядом с Мисселиной. Зал поделён на пары и компании, на белое и чёрное, на торжествующих в честь выпускного и мрачующего Лиэна.       Он стоит вкопанным в надраенную до скользоты плитку, словно уродливое изваяние из того же куска дорогого мрамора, совершенно безвкусное и бездушное. Его длинным тёмным кудрям совсем не идёт белая ангельская рубашка с рюшами и шнуровкой на груди, до того инородная, что волосы лежат на ней, словно запёкшиеся росчерки крови, которые только отдирать и отшкрябывать от ткани ногтями.       Раздражающий всполох пламени над плечом, запах пыли и слегка красного железа, контрастно бьющий в нос на фоне цветочно-фруктовых духов остальных женщин. Она опоздала. Ида ровняется с ангелом всего на пару мгновений, с лёгким приветственным кивком головы смотрит глаза в глаза и легко отнимает из закостеневшей ладони нетронутый бокал глифта. Это кажется видением, когда девушка медленно и плавно проскальзывает между вальсирующих пар призраком и замирает в темноте недалеко от выхода в школьный коридор: свечи над её головой гаснут, задохнувшись собственными искрами. Ида прячется в тени и тоже застывает. Рядом с ней изваяние Атланта, держащего поднятыми над головой ладонями свод высокого потолка зала.       Лиэн теряет демона за мелькающими бессмертными, развеявшими помутнение сознания смехом, топотом и звоном браслетов. Не может и чувствовать из-за отсутствия у девушки энергии. Но он знает, что Ида там в безмолвной тени густо подступившего вечера, маленькими глотками отпивает спиртное из его бокала, баюкая глифт слабым покачиванием руки. Серые крылья устало падают на фигуру, ослабленные перья цепляются за волосы и путаются в них… Возможно, сегодня последний день и их упущенный шанс попрощаться. Да… и к чему это?       Лиэну предстоят экзамены в Цитадели. Дорога туда ему почти заказана… вынесут только в гробу сморщенным дедом, с искорёженным разочарованием во всём возвышенном лицом. Ему нужно быть ангелом по праву рождения, нужно быть сыном своих родителей по нему же… отговорки. Он пошёл в Цитадель, чтобы показать Иде, что он лучше неё. Достойнее. Глупо… Ида принадлежит аду. Лиэн не принадлежит никому, презирает всех и не видит смысла в подъёме по карьерной лестнице. По сути, бессмысленно обивает головой стены, а ногами пол. Для чего он пришёл на выпускной? С какой целью представил перед Эрагоном рецепты своих зелий? Только ли непреодолимое желание всё испортить и щекочущее высокие своды тщеславие?       Его письмо в Цитадели открыли только из уважения к матери и отцу, но… Лиэн талантлив. Он знает это, как и осведомлён о том, что бесстрастен ко всему в этом мире. Его талант — его крест и бремя, возложенный на спину ангельскими крыльями, по ошибке перешедшими по наследству от родителей. Лиэн не хочет лечить. Не может, ведь жаждет мучить и убивать своими ядами. Такому бессмертному подобает ступать в рай, пороча имя благодетельницы Валькирии Софии?       Но Лиэн не переживал об этом, тот, кто слепо уверен в собственной правоте, не видит кровавых следов, тянущихся следом за ним по белоснежному мрамору. Тот, кто не думает о других, не задумается и убрать следы за собой.       В жизни Лиэна было немного вещей, которых он желал, в целом, он не из сентиментальных бессмертных, склонных к мечтательности и забвению. Он желал смерти брату, когда тот только родился. Желал Фенцио насадиться задом на собственный скипетр. А сейчас он желал Иду. Это нельзя было назвать любовью ни в одном из её искажённых отражений, так Лиэн считал. Ида вызывала в нём чувства — раздражение, злость, заставляла задыхаться самолюбием, вызывала усмешку. Это делало его живым, в те моменты, когда он был рядом с ней. Лиэн же точно мертворождённый… не закричавший младенец, не заплакавший, разбив колени, ребёнок. Он неправильный. Но разве кто-то может быть уродливее её? Дочь адского герцога, казначея Небес и Ада, падшая от рождения, неполноценная… И это чудилось ему особенно прекрасным в этот день, что хотелось рассматривать острые черты и считать глазами сломанные от слабости перья, едва удерживающиеся на крыльях.       Свеча на столе рядом с ним роняет четвёртую восковую слезу в подсвечник. Значит пора. В кармане брюк быстро находится прозрачный флакончик с красным нечто внутри, целующий губы прохладой стекла и солоноватым привкусом, застывшим в уголках и морщинках. Лиэн быстро оказывается рядом с демоном, минуя занятых празднованием учеников и по-прежнему увлечённых болтовнёй учителей. Ида даже не дёргается, когда её обдаёт волна формалинового запаха и холодный поток энергии мёртвым ветерком вдыхает в подсвечник над головой беловатое пламя, отличное от света всех остальных свечей.       — Решил пригласить на прощальный танец? — Ида растягивает рот в тонкой линии улыбки, смазывая выступившую капельку крови на треснувшей губе о подзапотевшее стекло бокала. Остаётся розоватое блёклое пятно, которое жадно облизывает клубящийся дым, исходящий от глифта.       — На танец тебя уже пригласили, — Лиэн подходит совсем близко, разрывая личное пространство девушки на куски. Будь у неё энергия, подобная близость ощущалась бы дырой в собственной защите, не на уровне дискомфорта, это уже ближе к боли, — смерть готова вскружить тебе голову косой.       — В бокале был яд, — Ида не спрашивает, она утверждает, облизывая ранку на нижней губе. Внимательно смотрит сквозь бокал и кивает чему-то своему в мыслях. Обращает странно снисходительный взгляд к Лиэну, будто он ребёнок, изрядно утомивший её своими шалостями. — Привкус горький. Слишком много горечавки… будь это кто-то другой, не сделал бы больше глотка. А ведь нужно же выпить больше?       — Но ты же выпила, — Лиэн улыбается уголком рта, своей жуткой улыбкой, подобной ножу, приложенному к выступившим на предплечье венам. Смотрит на кровящие губы девушки — ещё одну недоработку собственного зелья, слишком уж рано оно начинает жечь и разъедать… наверное, Иде давненько уже невыносимо больно, только она не показывает этого.       — Мне было интересно, что ты станешь делать дальше, — Ида теснее вжимается в стену и резко разжимает пальцы… Бокал с лёгким плеском и слабым звяканьем разбивается о пол, разлетаясь мелкой стеклянной пылью, расползаясь туманно-голубой лужицей у ног ангела. Наверняка мучительно… зелье повлияло даже на стекло бокала.       Замолкает зал, затихает шум — возможно, это только в голове Лиэна. Его пальцы накручивают прядь волос Иды, только что покоившуюся на груди. Чёрная рубашка из сочетания плотного и полупрозрачного кружева, украшена мелкими чёрными пуговицами с кристаллами посередине, которые слабо мерцают в свете белых свечей, но прекрасно оттеняют то, что под рубашкой ничего нет. Только если откровенно всматриваться и смахнуть все волосы за плечи девушки…       — Чего ты хочешь, Лиэн? — Ида не останавливает его, кладёт ладони на стену на уровне своих бёдер и упрямо смотрит в глаза. — Неужели я вызываю в тебе столько ненависти, что напоследок ты решил меня отравить, зная, что я заберу бокал из твоих рук?       — Зачем? — вопросом на вопрос. Лиэну не нравится искать ответы. Не нравится даже самому смотреть слишком глубоко внутрь себя — всматриваться в бездну невыносимо в долгосрочной перспективе и лишь в самом начале увлекательно.       — Бокал в твоей ладони явно холоднее тех, что стоят на столе, — она по-прежнему улыбается, но губы бледнеют, сильнее теряются на лице, а вертикальная кровавая рана становится ярче и шире.       — Только из-за этого? — он тянет. Откладывает момент. Знает, что отступать некуда, и он сам — причина этого тупика, в который загнан сейчас. Знает, что Ида мучается и ей всё хуже.       — Только из-за ненависти? — она смеётся над ним. Копия отца… мать рассказывала, как отец Иды некогда тоже смеялся в глаза смерти. Это до сих пор не укладывалось в её голове. Лиэн — воплощение первородной жестокости и морока, коим были застланы глаза матери, когда она была орудием в руках Шепфы. Ида — безрассудность своего отца, тесно граничащая с высшей степенью просветления. А если судьба есть? А если всё это неизбежно?..       Где-то рядом проносится парочка демонов, пьяных настолько, что их серьёзно заносит на каждом кругу вальсирования. Танцующая девушка задевает Лиэна ладонью, и тот резко одёргивается, стирает второй ладонью навязчивый мерзкий след, оставленный чужой кожей. Ида смеётся над ним. Горячая ладонь, неостужённая мрамором стены, ложится на его грудь. Она не чувствует, как бьётся его сердце, настолько медлительны и ленивы его удары, но знает, что оно где-то там, под мясом и костями, под хладностью и злобой. В её глазах повторяется один и тот же вопрос настолько безмолвно, насколько же и кричаще.       Лиэн сдаётся. Выдыхает, вновь сосредотачиваясь только на ней…       — Противоядие на моих губах, — он прикрывает глаза на секунду, и чёрные длинные ресницы щекочут паучками по нижним векам, — его остатки я выбросил вместе с флаконом.       Стоит ему открыть глаза, Ида продолжает бледнеть перед ним, усмехающимся призраком, на белом лице которого веснушки выглядят брызгами грязи. Её ладонь прожигает ткань рубашки, оставляет горящий отпечаток руки на груди. Она улыбается. Улыбается, когда второй ладонью нащупывает флакон с остатками противоядия сквозь ткань его брюк и ощутимо сжимает. Улыбается и тогда, когда касается его губ своими, неторопливо проходясь языком по высохшему, солоноватому на вкус зелью, впитавшемуся в трещинки на губах ангела.       — Ты не умеешь лгать, Лиэн, — шепчет ему в губы, щекотно и горячо, — ты искренне жесток и…       Вместо второго слова с губ Иды срывается смешок. Все присутствующие в зале замерли и смотрят только на них.       — Они же все думают, что мы друг друга ненавидим, — шепчет в спину обернувшегося к толпе Лиэна демон. Демон за правым плечом.       — Так и есть, — Лиэн наблюдает за Фенцио, который сияет сильнее начищенных подсвечников от того, что наконец-то дождался скандала сегодняшнего вечера, ещё и не от кого попало, а от Лиэна. Теперь старому ангелу есть, кому подпортить жизнь.       — Лжец. Можешь называться бессердечным, сколько влезет, но при рождении тебе было даровано пусть и маленькое, но сердце.