И грязное-грязное небо

— Опять линяешь? Тянь застывает на месте, как наглый воришка, вслушивается в эхо голоса и на три секунды закатывает глаза. Ему никогда не везет уйти незамеченным. Как будто у Чэна есть какое-то седьмое чувство или звоночек в голове, который долбит каждый раз, когда он отходит слишком далеко. — Тебе есть дело? — фыркает он и поворачивает голову на брата. — У нас уговор. — Я и не спорю, — Чэн жмет плечами. — Просто спрашиваю. Ты зачастил в последнее время уходить. — Здесь с вами от скуки подохнуть можно. Чэн одобрительно — или не очень — ведет в сторону правую часть рта. С ним так всегда: никогда не поймешь, что на самом деле происходит. Тянь смотрит на его руку и замечает черные пятна там, на чистом участке кожи, между краем перчатки и закатанным рукавом рубашки. Только что из мастерской. Как всегда, думает Тянь, от любой работы оторвется, чтобы покапать мне на мозги. — Я это к чему, — устало выдыхает Чэн. — Отец беспокоится, где ты пропадаешь. — Это не мои проблемы. У нас уговор. Покрывать меня — твое дело. — Ты свою часть уговора как-то хреново выполняешь. Тянь устало — задолбанно — прикрывает глаза. Не его проблема, что в нижнем городе все меньше и меньше хороших инженеров, что они мрут, как мухи. Что они — исчезающий вид. Их уговор максимально прост: Тянь уходит в нижний город и практически не появляется на светских вечерах и официальных встречах, от которых тошнит, а Чэн его прикрывает. Взамен просит краткое, но тяжелое: общаться с людьми и искать ему самородки инженерного дела. Их остатки. И то, что верхний город и так дожрал эти остатки, как собаки кости, не его проблема. — Может, — язвит Тянь, — сам хочешь по городу прогуляться? — Меня там не особо любят. Тянь хмыкает. Хоть в чем-то Чэну хватает честности — признать, что нижний город в пасть драл инженеров высшего класса. Нищие пускают слюни на новые и редкие детали, но никогда превосходства над собой не признают. Клепают из говна и палок свои проекты и продают их практически за бесценок. Круг за кругом мастерят колесо: это мы уже видели, это мы встречали, это нам не нужно, пожалуйста, уползайте обратно в свой гадюшник и возвращайтесь тогда, когда изобретете космический корабль. Верхний город всегда так — всегда грязь покупает по дешевке. Перерабатывает, перекручивает, переваривает и выблевывает. Ему всегда все равно. — Тогда отвали, — бросает Тянь и, отворачиваясь, выходит через черный ход. Ему нравится это: переодеваться в нищего, лазить по гнили нижнего города и искать для брата хороших инженеров. Пусть последний пункт уже давно не удается выполнить. Есть в этом что-то — адреналиновый шок, побег от реальности и забитые смогом кости. Да и одежда обычного люда куда удобнее костюмов и фраков. Тянь забирается за забор мастерской Чэна — там полно металлолома и старых деталей. Сует руку в какую-то кучу угля, размазывает по ладоням и потирает лицо. Не то чтобы это приятно, но в стенах нижнего города нужно выглядеть как все. Недавно, неделю назад, кто-то ему сказал, что у него руки слишком аккуратные для бродяги. Это — прокол. Поэтому он долго не думает — как и всегда. Бьет кулаком по металлической пластине и сжимает зубы, чтобы не зашипеть. Довольно смотрит на сбитые потертые костяшки. Даже немного приятно. Это не проблема — потом скроет от отца перчатками. А сейчас маскировка — главное. Тянь сжимает-разжимает кулак, следит, как просачивается сквозь пыльные раны кровь. Надо будет потом обработать, если останется смысл. Смотрит на себя в едва видимом отражении оконного стекла — в обычной рубашке с черными пятнами и порванных на коленях штанах. Рубашку он стянул у Чэна — тот пачкает их за секунды в своей мастерской. По второму разу не носит. А брюки купил на блошином рынке, который невесть как еще сохранился в пределах верхнего города. Раздолбал ткань, пока перебегал по крышам, хотя ему это только на руку: бродяги круглый год ходят в потрепанном шмотье. Ему это нравится — притворяться. Сливаться с грязью. Глотать дым домов и мастерских, бегая по крышам, вглядываться в унылые лица торговцев и заводить разговоры в пивных с инженерами. У них традиция такая: после тяжелого дня надираться и жаловаться друг другу на неисправные механизмы. И всегда невзначай советовать: слушай, а ты обратись в верхний город, они там покупают изобретения, да-да, отвалят неплохо, может, даже работу предложат, давай, не пожалеешь. Поначалу было даже немного совестно, а сейчас — уже все равно. Сложность в том, чтобы незаметно прокрасться до границы нижнего и верхнего городов и не наткнуться мордой на полицейские патрули. Не то чтобы они все его знают, но докопаться могут по другому поводу: что такой голодранец вообще забыл здесь, воровать приперся? Поэтому он перебирается по дворам. Самое веселое — это брешь в заборе, о которой никто, кроме него, наверняка и не знает. Рядом с бетонной стеной куча металлолома и одна огромная пластина, прикрывающая дыру. Его личный тайный проход в сектор дыма и грязи. В нижнем городе дышится по-другому — никак. Тяжело, пыльно, грязно, легкие не справляются с фильтрацией и на каждом шагу раздаются какие-то выхлопы. Тянь помнит времена, когда между уровнями города не было стены, а здесь, в нижнем, у домов были сады, где местные растили яблоки. Уныло оглядывает сейчас: черные стены, серые морды и пыль, пыль, пыль. Чем дальше, тем хуже, а ему именно туда и надо. Почти у выезда из города недавно открыли какой-то паб, в котором он еще не был. Именно поэтому он уходит во двор и забирается на крышу. Небо такое же — черное. Заводы, стоящие вокруг города, нескончаемо качают дым, циркулирующий, как кровь, как купол, как еще одни стены. И здесь, на крышах, дышать еще сложнее, чем на земле. Но только так можно добраться до края города быстрее, нежели виляя среди узких грязных улиц. Тянь помнит, как он долбанулся впервые с одной из крыш — раскроил себе предплечье по швам. Кто-то ему из местных тогда помог, он уже не помнит. С тех пор прошло много времени, и он научился лазить по крышам. Бегать. Минуя кирпич, дым из труб, шум и крик людей снизу — бежать, бежать, бежать. У них тут дома так близко друг к другу построены, что можно без проблем пробираться практически налету. Через пару десятков домов и крыш Тянь все-таки забредает в ту часть города, в которой практически не был. Паб должен быть где-то дальше, практически у края. Это выгодно — строить там пивную: практически все арендуемые или частные мастерские строятся на окраине, а механики ой как любят выпить, когда задалбываются работать. Хотя они всегда задолбанные. Тянь пытается высмотреть нужный паб вдали, не глядя под ноги — и, кажется, вон там, через три здания, подозрительно шумно. Он отталкивается от крыши, прыгает вперед и… …и проваливается вниз. Крыша под ним рушится, как будто сделанная из веток, и он едва успевает согнуть ноги, чтобы не сломать их по костям от падения. И все по классике: шум в ушах, пыль в глаза, в рот, в мозг, в кровь, спазм по линии хребта от падения и жжение в ладонях, которыми Тянь успевает упереться в пол. Он сжимает зубы, шипит и перекатывается на правый бок, борясь с желанием лечь и полежать. С огромным желанием. И бороться с ним приходится так же — огромными усилиями. Думает: блестяще, твою мать. Добегался. Теперь придется кому-то долго объяснять, что у него, голодранца в грязном шмотье, есть деньги на починку крыши. Или рвануть со всех ног. Были бы силы. Он шевелит ногами — вроде двигаются. Руками — тоже. И сквозь пелену на глазах пытается прикинуть, в какую сторону дать деру, когда слышит рваный голос откуда-то сбоку: — Какого, блять, хрена. Без вопросительной интонации. Резкий, грубый. Злющий — как собака, вот-вот сплюнет пеной и вцепится в глотку, практически можно услышать тяжело сжатое дыхание. Тянь протирает глаза тыльной стороной ладони и ведет головой в сторону голоса. Ударяется взглядом сначала в волосы, потом в глаза. И так по кругу: рыжий, как на картинках, и медный, как механизмы и золотые нити. Острый скол — рубец — бровей, приоткрытый рот. Грязная белая рубашка, закатанные рукава, перчатки все в чем-то черном. Подтяжки — одна спущена и болтается у бедра. Механишко. Он этого парня видит впервые. Он вообще впервые видит настолько рыжих людей — как пламя, как лиса, как медные трубы из мастерской Чэна. В цвет глаз. В цвет барахла, лежащего на столе за его спиной. — Привет, — неловко бросает Тянь. — Я тут это. Упал немного. — Упал немного, — дублирует парень и скованно кивает. — Ты… блять. Упал немного? Тянь фыркает. Всматривается в его лицо — рыжее, злющее, грязное от пыли и грубое от сведенных бровей. Думает: Рыжий, по-другому и не назовешь. Парень рыжий, а ситуация — тупорылая до дурости. — Ты мне крышу снес, кусок ты говна, — вскрикивает Рыжий и бесцельно тыкает ладонью в потолок. — Да, — кивает Тянь и думает: как будто я не вижу. — Это вышло случайно. — Сука, — шипит и отряхивает голову. — Да мне насрать, случайно или нет. Назови мне хоть одну причину не ебнуть тебя гаечным ключом. — Не по-божески как-то, — язвит Тянь и надеется, что Рыжий шутку поймет. Рыжий не понимает. Да он бы сам тоже не оценил, упади к нему в мастерскую какой-то бродяга — именно так он сейчас и выглядит. Обидно: зря нарочно себе руки сбивал, теперь все ладони в крови. Хотя в этом есть как минимум один плюс. — Я ударился, — Тянь протягивает ему стертые ладони как доказательство. — Протяни руку помощи, принеси водички? Рыжий смотрит на него дикими, как у волка, глазами. Хмурится и дергается. Недоумевает, откуда — с какого долбаного неба — столько наглости свалилось сквозь его крышу. Однажды Чэн взял Тяня с собой на охоту. Не то чтобы у них в семье это было традицией, но отец настоял. Он не помнит, что произошло, но в какой-то момент их охотничий пес сцепился с откуда-то взявшимся волком. Он наблюдал за этим из-за кустов. Пес проиграл. Волка подстрелили, но Тянь помнит его взгляд — точно таким же на него сейчас смотрит этот парень. — Может, — шипит тот, — мне тебе еще задницу отлизать? Тянь вскидывает брови — эта злость жутко забавная, жутко энергичная и… милая. Чертовски милая. От сведенных бровей до сжатых челюстей, от пыльных рыжих волос до глаз цвета медных механизмов. — Ну-ну, — ухмыляется. — Я даже твоего имени не знаю. Хотя… тебе подойдет Рыжик. Подходит же? — Ты конченый? Болен чем-то? — хмурится Рыжий. — Просто прошу водички. Иногда Тянь сам удивляется своей наглости. Но сейчас делать нечего: убежать он не успел, а на коленках перед этим щеглом рыжим ползать не собирается. Не в его планах, не в его принципах, не в его смену. Он видит это в его глазах, вот это вот: послать нахрен или послать нахрен. Сам такими же смотрит на Чэна примерно двадцать раз в сутки, даже если видятся они всего два. Рыжий сжато выдыхает, поднимает взгляд на дыру в крыше и потирает переносицу руками в грязных перчатках. На его лисьей морде остаются черные следы. — Сиди и не дергайся, вода на улице. — Спасибо, — кивает Тянь и следит, как тот выходит из здания. Оглядывает мастерскую: дешевая, но просторная, доверху заваленная какими-то бумагами, механизмами, деталями, огромными пластинами металла. Бардак полный. Они тут, в нижнем городе, все такие — некогда нищим порядки наводить. У Чэна мастерская выглядит лучше, чем его собственная квартира. Все по полочкам, в своей собственной системе, строго контролируется. Аж тошнит. Тянь встает на ноги. Где-то в спине ноет ветром завывающий позвоночник, но, по ощущениям, ничего не сломано. Ладони жжет, голову стискивает — жить будет, не убился. Слава богу, думает Тянь, что не на него самого упал. Хотя Рыжему повезло: упади так какой-то более нижнегородской тип, тот мог получить в ответ на свою оправданную агрессию кулаком в рожу. Или затычкой под ребра. И никто бы ни задницу не отлизал, ни водички не попросил. Тянь разминает спину и натыкается взглядом на какой-то открытый люк в полу — широкий, металлический. Раньше многие мастерские нижнего города строились с минусовым этажом, где хранились ненужные материалы, но Тянь в таких ни разу не был. Сейчас такие не строятся вовсе — у бедняков и так запчастей не хватает, чтобы полки заполнить. Именно поэтому он подходит к люку и смотрит вниз. Там, в глубине, горит свет, вниз тянется лестница. Тянь хмурится: бесконечная, ужасно длинная лестница. Не видно пола, стен и вообще ничего. Как портал, ей-богу, в другой мир. Или в ад. Туда ему, неудавшемуся бегуну по крышам, и дорога. Это высший уровень мудачества: раздолбать крышу, упросить помочь, а потом лезть туда, куда не просят. Но его просто затягивает вниз эта бесконечная лестница, и он находит себя уже на ее середине, пытаясь проморгаться и привыкнуть к темноте. Он спускается бесконечно, бесконечно долго и даже удивляется, когда ноги касаются пола. — Господи, — фыркает Тянь и оборачивается. — Нахрена строить такие глубокие… Замолкает, сглатывает. Смотрит. Не отрывает глаз — пытается проанализировать. Потому что перед ним, в тусклом свете ламп, стоит небольшой дирижабль. Он и так в них не очень хорошо разбирается, но такую модель в принципе видит впервые. Рыже-медного — как символично — цвета. Но самое странное не это. Самое странное то, что он в принципе здесь находится. В нижнем городе уже давно никто не пользуется и не изобретает дирижабли, тем более образцов старого класса. — Какого хрена ты сюда залез, — выпаливает кто-то ему с лестницы, и Тянь только сейчас возвращается в реальность. Он терпеливо ждет, пока Рыжий спустится к нему. Судя по тому, как быстро и резко стучат его ботинки по доскам, спустится с не самыми добрыми намерениями. Так и происходит: как только его ноги касаются пола, он подлетает к Тяню, толкает в грудь и прибивает к стенке. — Кто ты? — рычит, как псина с улицы, в лицо. Тянь вздергивает брови. Не будь он в такой ситуации — раздолбавшим чужое имущество и под прикрытием — уже бы давно приложил этого птенчика в печень. Но он не двигается. — Меня зовут Тянь, — говорит спокойно, хотя от давки в грудину становится тяжело дышать. Надо же: худой, а держит по-волчьи. — Да мне насрать. Кто ты? — Э, — вздергивает Тянь брови, — даже не знаю, что тебе ответить. Человек вроде. — Ты из тайной полиции? Тянь застывает, смотрит на него и впервые замечает, как бешено, как испуганно глядят в ответ эти медные глаза. И не такие уж они и медные — скорее, янтарные, почти прозрачные. До него доходит. — Нет, — отвечает он. — Правда. А что, похож? Вопрос тупой: тайная полиция уже давно научилась бродить по улицам в одежде гражданских. Именно она курирует нижний город и никому не дает поблажек. А его прикид вполне подходит: нарочито грязное, но благородное лицо, измазанная, но хорошего качества одежда. — Тогда какого черта ты залез сюда? — рычит Рыжий и сжимает руки на его рубашке. Для убедительности резко тянет на себя и прикладывает обратно к стенке. Тянь коротко морщится от удара бетона в лопатки. От Рыжего прет жаром — энергией, поглощающей в себя свет. Возможно, именно поэтому тут такое тусклое освещение, возможно, поэтому Тянь начинает резко чувствовать себя уставшим. Как энергетический вампиризм — дурные гипотезы их современных врачей. — Успокойся, Рыжик. Мне просто стало интересно. Никогда не был в таких мастерских. А тебе есть, — он указывает глазами на дирижабль, — что скрывать, да? Рыжий сглатывает, так же остервенело и резко. Смотрит волчьими глазами, сжимает челюсти, но где-то в глубине сведенных бровей видно: боится. Он отпускает его рубашку, отталкивает еще раз в стену и отходит на два шага. — Не говори, — тяжело дышит, — никому. Блять. Этот дирижабль не зарегистрирован. И он не работает, понял? Тянь один раз коротко кивает, сам не знает зачем. Показать, что все нормально, можно не нервничать. Наверное. После того, как один придурок из нижнего города изобрел паролет, напичканный оружием, и попытался устроить мятеж, все летательные аппараты и изобретения обложили строгой регистрацией. У большинства просто не было для этого денег. А с незарегистрированными все просто: суд, тюрьма, изъятие и разбор по деталям. Если раньше над нижним городом постоянно летали металлические паровые машины, то сейчас, сквозь яд дыма, едва пробиваются сломанными крыльями обычные птицы. — Почему ты его держишь? — ведет бровью Тянь. — Не боишься закона, что ли? — Он… не мой, — цедит Рыжий. — Он моего отца. — Наследство? — Он в тюрьме, — уводит взгляд, переводит обратно, снова уводит. — И это, блять, не твое дело, просто… твою мать. Не говори никому. Я пытаюсь его починить и все. — Зачем он тебе? Планируешь очередной бунт? Рыжий поднимает на него глаза и щетинится, как еж. Это практически со звуком — со скрежетом металла и ржавых механизмов. Тянь клонит голову вбок и пытается всмотреться в резкие — дерзкие — черты его лица. Думает: то ли красивый, то ли не очень. Что же ты такое, Рыжик? — Это не твое дело, — сквозь зубы выдавливает Рыжий. — Проваливай. Нихрена у тебя не болит. — Тут ты ошибаешься, — Тянь подходит ближе. — А почему я должен делать так, как ты хочешь? — Что? — Я могу пойти и сдать тебя полиции, — нагло ухмыляется. — Что ты можешь мне предложить взамен на молчание? Во взгляде Рыжего что-то трескается. Тоже практически со звуком. Тянь коротко хмурит брови, пытается вчитаться в лицо, в эмоции, в эти механизмы янтарных глаз — и ничего у него не получается, как будто пытается вдуматься в чертежи Чэна. Рыжий просто стоит, как остолоп, и раскраивает его глазами, как ручной пилой. — У меня нет денег, — сухо отвечает он. — Мне не нужны деньги. — А что тебе, блять, нужно? — щетинится он, делает шаг назад. Как волк. Как будто Тянь все еще там, за кустами, смотрит, как собаке в загривок вгрызаются острые слюнявые клыки. Рвут без жалости и остановки. Вот так смотрит этот парень. И никак иначе. Тянь часто говорит что-то прежде, чем хорошо подумать. В девяноста девяти процентах случаев выходит в его пользу. И пока что он не задумывается, будет ли то, что он собирается сказать, в этом секторе. И вообще зачем. — Смотри, — ехидно лыбится он. — Я совершенно ничего не понимаю в механике. Так вот: я молчу, а ты позволяешь мне иногда с тобой зависать здесь. — Тебе что, — изгибает бровь Рыжий, — совсем делать нехуй? — Вроде того. Тянь даже почти не врет: он не самым лучшим образом разбирается в механизмах, как Чэн ни пытался его научить, и делать ему тоже особо нечего. Пока он не ходит — благодаря брату — на званые ужины и светские вечера своей семьи, он практически полностью свободен. Не считая редких поездок в другие города с целью налаживания коммуникации и попыток продать новые изобретения. — Ты кто вообще? — хмурится Рыжий. — Ты торговец? — Нет, — жмет плечами. — Так, бродяга обычный. — По лицу — ты проститутка. Тянь вздергивает брови — такого ему еще не говорили. Обычно это звучит иначе: «ты такой красивый», «у тебя такое благородное лицо», «такая чистая кожа» и так далее. Но ни разу не вот так вот. И это… подкупает. — Интересное заявление, — фыркает он. — Так что, ты согласен? — Нет, — качает головой Рыжий. — Но у меня нихрена нет выбора. — Верно. Рыбка на крючке. И он даже не знает зачем. Рыжего не порекомендуешь Чэну — тот не станет вести дела с нелегалами, а узнает про этот незарегистрированный дирижабль сразу. Всех своих помощников пробивает за секунду и прицельно. Рыжий же к нему самому не то чтобы доброжелательно настроен. И, наверное, в этом вся суть. В этом дымном дыхании, прямолинейности, злости. В этой вот медно-янтарной грязи по дешевке — бери, если хочешь, и проваливай, если не хочешь. В том, что Рыжий не начинает ныть, только открыв рот, на то, какая у него хреновая жизнь. Просто выплевывает свою злость в лицо без лишней тягомотины. Это затягивает. С первых секунд — как любовь с первого взгляда, в которую он не верит. — Как тебя зовут? — клонит голову Тянь. Задумывается, что этому парню и имени не надо — его можно смело называть просто Рыжиком. Большего и не надо. Но все равно интересно. — Какое тебе дело? — щетинится Рыжий. — То, что ты ебнулся на мою крышу и увязался каким-то хреном тут быть, не значит, что мы друзья. — А разве имена друг друга могут знать только друзья? Рыжий смотрит в ответ, как на дурака, и закатывает глаза. Тянь улыбается в одну сторону рта, потому что это выглядит очаровательно. Ужасно мило — вот этот вот жест, который рикошетит ему в лицо пошел-ты-к-черту отголосками. — Мо Гуань Шань, — сухо отвечает Рыжий. — И мне все еще похер, как зовут тебя. — Тянь. Просто Тянь. — А мне просто похер. Усек? Тянь тихо смеется. Ему было интересно просто бродить по улицам нижнего города, пытаться вербовать инженеров, глотать дворовую пыль и чувствовать себя свободным от обязательств высшего класса. Но это куда интереснее — вот этот вот уличный мальчишка с рыжими, как огонь в котельной, волосами. И дирижабль за его спиной — тоже интересно. Тянь кивает на него и спрашивает: — А у этого малыша есть имя? Рыжий ведет головой через плечо, смотрит на дирижабль. Каким-то тоскливым, практически болезненным взглядом, и Тянь видит это в отблеске янтаря даже через сухой тусклый свет. Или ему просто кажется. — Рубикон, — отвечает Рыжий и снова на него смотрит. — Но это не твое дело. Усек? Тянь хмыкает, а потом усмехается. Черт, думает, как символично. Если этот шаг — навязаться на шею этому парнишке из старой мастерской с ужасно хлипкой крышей — и есть какая-то точка невозврата, то он ее прямо сейчас переходит. Думает: перейти Рубикон. Да, интересно. Вот это вот точно интересно. — Усек, — отвечает он и пытается всмотреться в эти глаза цвета машинных медных механизмов.