И грязное-грязное небо

— Что с руками? Тянь коротко дергается и чувствует, как мимо сердца пролетает удар. Закатывает глаза: когда он уже запомнит, что Чэн ходит бесшумно и надо закрывать двери на замок? — Упал, — врет он и потирает костяшки. Засохшая пленка крови растягивается и лопается при каждом движении, особенно сильно болят ладони — стертые, возможно, в занозах, он не всматривался. Домой, от мастерской Рыжего, он идет пешком и лишь под конец сворачивает во дворы, чтобы пролезть через брешь в заборе. И постоянно думает: о самом Рыжем, о заваленной мастерской, о дирижабле — Рубиконе — и о том, как странно этот парнишка смотрит. По-звериному. Диковато, словно пару лет нормально не общался с людьми. Даже сейчас, утром следующего дня, все еще думает. — Опять по крышам лазишь? — Чэн подходит и бросает косой взгляд на его руки. — Займись уже делом. — Например? — язвит. — Пойти к тебе в мастерскую подмастерьем? — Хотя бы. Чэн его бесит. Не так сильно, как отец, но есть в нем что-то от машин, которые он сам и собирает. Что-то механическое, ненастоящее, не допускающее человеческого фактора. Чэн всю жизнь пытается изобрести разумного робота. По итогу медленно сам в него превращается. И забота у него такая же — механическая. — Чем сегодня планируешь заниматься? — спрашивает Чэн. — А тебе есть дело? — Да. — Пойду в город. Доволен? — А там что, — клонит голову, — есть кто-то интересный? Тянь задерживает дыхание на две с половиной секунды — больше нельзя, иначе акула напротив заметит, почувствует вкус крови. Это все его гребаное седьмое чувство. Он всегда знает, когда что-то идет не так. Хотя, по его собственному мнению, сейчас все впервые идет так, как надо. Странно, медно и янтарно. Но как надо. — Нет, — сухо бросает Тянь. — Просто здесь тухло. Я уже говорил. Сколько раз еще повторить надо? Он поднимает взгляд исподлобья и смотрит Чэну в глаза — темные, мутные, механические. Если у Рыжего глаза в цвет медных механизмов, то у Чэна — в цвет ржавчины, которая эти механизмы неизменно покрывает. Тянь думает: засунь себе свою заботу в задницу, Чэн-ни. Устало выдыхает: — Уйди. Чэн еще пару секунд смотрит ему в уведенные в сторону глаза, а потом хмыкает и уходит. У них отношения сейчас куда лучше, чем пару лет назад, но Тянь все равно не собирается делать вид, будто все отлично. Пусть он уже и смирился. И с новым проектом — очистителем воздуха — он тоже смирился. С тем, что аппарат строится из деталей разобранных изобретений механиков нижнего города. С тем, что работать он будет только за деньги. С тем, что у бедняков нет денег. Нет денег, чтобы дышать. Люди нижнего города умирают от воздуха — от заболеваний легких, которые приносит бесконечный токсичный дым. Тянь чувствует, когда заходит туда, как неимоверно хочется закашляться и выхаркать из легких эту пленку. Как не получается этого сделать. Он смирился, потому что ничего не может с этим сделать. Иногда в жизни так нужно — не строить из себя героя. Зато он точно знает, куда сегодня вечером — бегом по крышам — пойдет. В старую мастерскую странного рыжего парня с глазами цвета волчьего оскала.

*

— Твою мать, — выдыхает Рыжий, когда открывает ему дверь мастерской. — Я уже понадеялся, что ты мне приснился. — И я тоже рад тебя видеть. Тянь осматривает Рыжего: все та же одежда, только рубашка теперь чистая, руки в перчатках, зубастый острый взгляд. Смотрит из-под нахмуренных бровей и столбом стоит в дверном проеме, не желая его пускать. — Вообще-то, — притворно говорит Тянь, — на улице холодно. — Сейчас лето, — устало говорит Рыжий. — И что? — Сейчас градусов двадцать. — У меня обменные процессы в организме не так работают. — Ты что, — фыркает, — мутант? — Нет, ты что, — отмахивается Тянь. — Обычный киборг. Рыжий хмурится и бросает беглый, но заметный взгляд по его корпусу, и Тянь только спустя пару секунд понимает, что он ищет протезы. — Серьезно? — спрашивает Рыжий. — Да, — скалится. — У меня член металлический. Это удивительно — вот эта вот смесь из господи-блять и ты-что-серьезно на лице Рыжего. Едва мелькающая, быстрая, резкая, но Тянь ее замечает. Как мельком увидеть бельчонка среди деревьев. И это ужасно мило, он готов поклясться. — Можешь уйти и забыть дорогу до моей мастерской? — уныло спрашивает Рыжий, но все же делает шаг назад, чтобы Тянь мог войти. — У нас уговор, — ехидно тянет тот и проходит вовнутрь. Осматривает мастерскую детальнее, и общего бардака это не меняет. Ощущение такое, будто Рыжий только что разобрал по кусочкам целую фабрику и просто не успел разобраться, куда какие детали деть. Один из столов полностью завален чертежами — наработками и целостными, смятыми листами и свернутыми в рулоны форматами. К этому столу Тянь и подходит. — Эй, — рыкает Рыжий ему в спину, — не трогай ничего. — Что я плохого могу сделать с твоими почеркушками? — Ты — что угодно. Тянь усмехается и проводит ладонью по огромному чертежу на здоровенном формате, прибитому к столу канцелярскими иголками. — Ты меня совсем не знаешь, Рыжик. — Ты мне крышу нахрен проломил, — рычит. — Мне большего знать и не надо. Ты автоматически самый долбанутый человек во вселенной. Тянь оборачивается на него через плечо и, улыбаясь, сталкивается с его серьезными, но не такими уж и злыми глазами. С неприступной стенкой этого янтарного цвета, этого волчьего рыка. Ничего, думает он, я в любом заборе смогу найти брешь. — Пошли к твоему дирижаблю, — говорит Тянь. — Ты же тут только ради него ошиваешься, да? Рыжий молча смотрит в ответ, хмурит брови — как дворовая собака, всеми своими собачьими мозгами решающая, можно ли подойти к протянутой руке незнакомца. Варианта два: или в другой руке кусок мяса, или палка. В ответ ничего не говорит, просто отворачивается и подходит к тому месту, где… ...где вчера был люк. Тянь не сразу замечает, что его нет. Точнее, что сейчас этот люк скрыт однородным половым покрытием. Рыжий подходит к стенке и тянется за стол, который, заваленный деталями, стоит рядом. Что-то там жмет — и доски пола раздвигаются. Не то чтобы это чудо инженерии, но Тянь не думал, что в таких дешевых захламленных мастерских такое бывает. — Круто, — хмыкает он, и Рыжий бросает на него короткий взгляд. — Это не я построил. Отец. Он тут все построил. — А срач такой ты тут развел? — Господи, — шикает Рыжий, — ты всегда такой мудак? — Нет, — качает головой Тянь. — Просто не каждый день встречаю нелегальных ребят, которые у себя в мастерской скрывают целый дирижабль. Рыжий закатывает глаза и, не отвечая, открывает люк. — Погнали, — бросает он Тяню. — И люк за собой закрой. Изнутри нужно будет проход скрыть. Такими фокусами можно обмануть только тайную полицию. Тем не так уж и много платят, чтобы они по кусочкам перерывали каждую мастерскую и искали потайные ходы или этажи. А вот полиция верхнего города, будь им приказано, отрыли бы все: и пыль в точном количестве грамм, и скелеты мышей, умерших под половыми досками сто лет назад. Хотя в последнее время у них затишье. Нижний город не бунтует: нет сил, денег, лидеров и смелости. Как только выпрыгивает какой-то рецидивист, его садят. Парня, который поднял бунт с вооруженным паролетом, расстреляли где-то в лесу. После этого народ то ли успокоился, то ли просто потерял надежду. Тянь следует за Рыжим вниз и только сейчас ощущает, как больно касаться ладонями деревянной — и бесконечной — лестницы. Держаться приходится крепко, потому что вокруг адская темнота, и под конец пути у него ужасно жжет в руках. Когда он становится на пол, Рыжий дергает еще какой-то рычаг. Сверху, над закрытым люком, доносится звук, и Тянь только сейчас поворачивает голову на Рыжего. Тот подходит к столу и включает лампы, разворачивается и смотрит на него. — Бля, — хмурится, — что с руками? Тянь смотрит на свои ладони и только сейчас чувствует, что успел себе лестницей вскрыть засохшую корку — новая струйка крови течет к пальцам, следует линиям на ладонях. — Ты мне сейчас весь пол загадишь, — бурчит Рыжий. — Иди сюда. Тянь подходит к столу и щурит глаза от яркого света. Смотрит Рыжему в затылок — ужасно рыжий и яркий при таком освещении. Тот что-то достает из шкафа у стены, возвращается к нему. — Руку дай, — говорит он хмуро. — Что? — Руку дай, говорю. Я обработаю. Ты тут инфекцию подхватишь быстрее, чем моргнешь. Тянь вскидывает брови, но все же протягивает руку. Рыжий берет его за запястье, и у него чертовски холодные пальцы, но ему почему-то тепло. И странно. Тепло и странно, странно и тепло. Где-то. Может, под легкими, может, между ребер, но оно разливается, тянется, даже когда Рыжий прикладывает к его ладони вату с какой-то жидкостью. Даже когда эта жидкость жжет, а Тянь просто смотрит этому странному парню в лоб. Тот ниже, поэтому ему не удается увидеть все лицо, но сломанные брови, сведенные к переносице, никуда не деваются. Странные два дня. Вчера Тянь проломил крышу его мастерской, спалил его дирижабль, а сейчас ему обрабатывают стертые и поцарапанные ладони. — Кстати, — вспоминает Тянь, — как там крыша-то? — Залатал, — коротко бурчит Рыжий и продолжает втирать что-то ему в руку. Он выглядит хмуро, отвечает резко, но прикасается мягко. Придерживает его пальцы, чтобы не мешали, одной рукой, а второй обрабатывает царапины, и жидкость с ваты смешивается с кровью. — Неприятно, — говорит Тянь, хотя ему нормально. — Сам виноват, придурок. Ты что вообще на крыше делал? — Бегал. — Ну да, — язвит Рыжий. — Лучшего же места погонять нет. — В остальных местах скучно. И полиции много. Рыжий на секунду сильнее, чем нужно, прижимает ватку в царапине, и хмурится еще больше. — А тебе что, есть что скрывать от полиции? — Я думал, — лыбится, — тебе неинтересно. — Или я все еще думаю, что ты сам из полиции. Тянь усмехается и думает: знал бы ты, кто я на самом деле, Рыжик, не так бы сильно боялся тайную полицию. — Смирись, я не оттуда. — Тогда кто ты, блять? — Рыжий вскидывает глаза. — Ты уже знаешь про меня больше, чем кто-либо, а я знаю только, что ты Тянь. — Ты все-таки запомнил, как меня зовут, — ухмыляется Тянь. — Надо же знать долбоебов в лицо. Тянь усмехается и даже не может вспомнить, с чего этот разговор начался. Просто пытается сконцентрировать внимание на тепле холодных, как лед, рук Рыжего. И незаметно, едва дергая пальцем, осторожно гладит чужую кожу. — Я, — говорит Тянь прежде, чем подумать, — воришка. — Воришка? — хмурится Рыжий. — Да, — кивает. — Ворую детали. Не волнуйся, у тебя ничего брать не планирую. — По-моему, каждый вор говорит, что он нихрена не собирается воровать, правда? — Ну, — жмет плечами Тянь, — можешь обыскивать меня на выходе. Рыжий не отвечает, но Тяню почему-то внезапно этого хочется. Он вспоминает вчерашний день, вон у той стены напротив: сжатые на собственной рубашке пальцы, дыхание практически в лицо и уничтожающая энергетика. Он почему-то только сейчас понимает, насколько это было сексуально. — Могу и для тебя, — продолжает он, — детали своровать. — Нет, спасибо, — обрубает Рыжий. — Если хочешь сделать что-то для меня, то можешь отвалить. — У нас уговор, малыш. Рыжий резко давит ему на ладонь — не ваткой, прямо пальцем, и Тянь выпускает воздух через рот и немного сгибается, сжимая челюсти. — Не называй меня так, придурок, — шипит Рыжий и тут же отпускает его ладонь. — Да ладно, — Тянь трясет рукой и сжимает пальцы. — Ничего такого. — Это ты так думаешь. Рыжий бросает ватки в какое-то ведро и хрустит шеей. Тянь коротко трясет головой, чтобы сбить это пеленой стоящее наваждение: ощущение холодного тепла только что и Рыжий, прижимающий его вчера к стенке. Это странно — то, что его именно сейчас от этого прибило. Оглядывает Рубикон и подходит к нему ближе. По корпусу видно, что аппарат старый, перелатанный, но крепкий. Таких сейчас уже не делают, и Чэну этот точно понравился бы. Все старые и изъятые дирижабли верхний город или распродал, или разобрал на запчасти. — Что с ним не так? — спрашивает Тянь и проводит рукой по холодному корпусу аппарата. — Ты же не разбираешься в механике. — И все же? — У него как-то двигатель навернулся, — нехотя тянет Рыжий. — Пришлось выкинуть к херам. А восстановить полностью хер там. Деталей не хватает. Тянь прижимает руки к корпусу дирижабля, и тот приятно охлаждает стертые поврежденные ладони. Лишь спустя несколько секунд он додумывается, что все старания Рыжего по обеззараживанию улетают в топку: корпус наверняка пыльный и грязный. — Ты инженер? — спрашивает Тянь, убирая руки. — На фабрике работаешь? — Нет, — отвечает Рыжий. — Я повар. Тянь хмурится и почти кашляет пылью и сырым запахом подземелья. — Серьезно? — Да, — хмурится Рыжий. — Возле железнодорожных путей. На окраине. Блять, — осекается, — зачем я тебе это только что сказал? — Так ты готовишь, — хмыкает Тянь и подходит ближе. — Покормишь? — Ага, крысиным ядом. — Но ты же механик, — клонит голову Тянь и заглядывает ему в лицо. Так, при достаточно ярком свете, Рыжий все же кажется ему красивым. Почти. Есть в нем что-то дерзкое, грубое, резкое, и из всей этой каши складывается особая привлекательность. Настоящая, ничем не прикрытая. В простой одежде, здесь, на нулевом этаже мастерской, с хмурыми бровями и растрепанным ежиком волос. Странный мальчишка с нелегальным дирижаблем. Обрабатывает ему руки, ежится, дерзит и даже, черт возьми, не знает, кто он такой, даже фамилии. Тянь сглатывает ком в сухое горло и почему-то чувствует себя странно. Неуютно. Как будто во что-то влипает. В какую-то мазутную грязь или расплавленную медь. — Отец мой был механиком, — Рыжий отворачивается. — А я просто от него научился тому, чему успел. — За что его посадили? Тянь знает, что рискует, что этот парень не из тех, кто в баре за бокал пива расскажет всю подноготную и еще немного сверху присыплет. Но почему-то где-то там — под ребрами или легкими — ужасно жжется желание его узнать. Иррациональное, ненормальное. Просто ему хочется и все, а если Тяню хочется — он делает. — Он мертв. Тянь сглатывает. Пытается удержать выдох внутри грудной клетки и смотрит Рыжему в профиль, на сжатые челюсти и ходящие желваки. — Ты говорил, что он… — Он умер в тюрьме. Подхватил пневмонию и умер, — бросает Рыжий. — И хватит, блять, задавать вопросы. Что тебе вообще нужно? — Просто интересно. — Не должно быть. Я тебя не знаю, ты меня тоже. — Я знаю, — мягко говорит Тянь, — как тебя зовут и что у тебя в мастерской незарегистрированный дирижабль. И что ты повар. И где ты работаешь. И я не собираюсь использовать это в каких-то целях. Рыжий переводит на него стеклянный и разбитый — весь в трещинах — взгляд. Здесь, в нижнем городе, никто никому не верит, потому что все друг друга сдадут, все отгрызут друг другу глотки за пару монет. Именно поэтому Рыжий так на него смотрит, именно поэтому — потому что Тянь не из нижнего города — так сложно этот взгляд выдерживать. — Похер, — бросает Рыжий. — Мне работать надо. Делай что хочешь. Если бы Тянь делал то, что хочет, он бы прижал этого странного механика-повара к стенке и просто шептал бы ему на ухо «давай дружить» до тех пор, пока это не подействовало бы. Сжал бы его рубашку в своих пальцах так же, как его собственную сжимали вчера. Вдолбил бы ему в голову что-то, чего он сам не знает. Тянь почти всегда делает то, что хочет. Но сейчас — тот самый случай, когда нужно захлопнуть пасть, сесть на пол, привалившись к стене, и просто смотреть, как Рыжий пытается починить Рубикон. Как он матерится, чертыхается, как иногда отбрасывает детали в сторону, а иногда рассматривает их под светом лампы и совершенно — до безобразия — его игнорирует. Так выглядит Чэн, когда поглощен работой, если убрать мат, нервозность и броски предметов в стены. Чэн больше похож на машины, которые строит. Рыжий же похож на человека, которого строят машины, потому что только сейчас, во время работы, он не так сильно хмурит брови и режет воздух резкими чертами лица. В какие-то моменты, когда у него что-то, видимо, получается, он выглядит спокойным. И это спокойствие сжигает изнутри — все конечности уже в огне. Тянь чувствует себя как под гипнозом, в трансе, в каком-то вакууме, потому что просто смотрит — и ему нормально. Изучать, как странного дикого зверя. Глядеть из кустов на волка. Бояться подойти и погладить против шерсти. Вообще как угодно погладить. Тянь не знает, сколько времени так проводит и что такого находит в Рыжем с каждым его движением. Когда тот устало потирает лоб тыльной стороной ладони, бурчит, что ему пора проваливать, говорит не возвращаться и закрывает за ним дверь мастерской. Когда Тянь идет домой уже ночью, пробирается сквозь дыру в заборе и, приходя в квартиру, валится прямо так, в грязной одежде, на кровать. Ужасно мягкую после нескольких часов сидения на холодном бетоне мастерской Рыжего. Когда пытается вспомнить, как его вжимают в стену. Как хмурят брови. Говорят. Смотрят на него — грубо, резко, как грязное-грязное небо, прозрачно-черное, медно-янтарное. С обжигающим дыханием паровых машин и до тепла холодными руками. Когда задумывается, что ему ужасно хочется попробовать то, что Рыжий готовит. Когда пытается прикинуть, с кем и где он живет. И есть ли у него кто-то — хотя, судя по поведению, нет. И когда от всех этих мыслей хочется просто убить себя гаечным ключом по башке. Он чертовски, до отваливающегося от костей мяса, сварился в своем круге существования: во лжи отцу, в ненавистных взглядах обычных людей, в том, как его семья и весь верхний город плюют на обычных инженеров и бедняков. В том, как он убегает, грязный и с нарочно сбитыми костяшками, дышать грязью и пепелищем когда-то живого нижнего города. То, как Рыжий за полтора гребаных дня умудрился заставить его почувствовать эту грязь до самых костей — от трескающегося стеклом взгляда до вечно сведенных бровей. И, главное, то, как ему чертовски хочется чувствовать это снова и снова.

*

Он совершает нечто абсолютно странное, до смеха придурковатое — ворует продукты с их кухни. Какое-то дорогое мясо, свежие овощи и фрукты. Закидывает все это в старую потрепанную сумку и вечером идет к Рыжему. С сумкой сложнее пробираться в заборной бреши, и Тянь случайно разрезает себе рукав рубашки о пластину металла, которой обычно прикрывает дыру. По крышам особо не побегаешь, и это — самое хреновое, потому что в это время суток оживает даже нижний город. Тянь пытается максимально слиться с толпой, и в таком прикиде — пыльной порванной рубашке и со старой сумкой — у него отлично получается. Город выглядит мертвым даже тогда, когда должен казаться живым. Много людей, но лица у всех серые и уставшие. Много голосов, но почти все ругаются или жалуются. И небо, грязное небо над головой — там, где птицы ломают себе крылья о густые облака дыма, где они питаются гарью и подыхают в лужах липкого дождя. Тянь старается не думать. Да и настроения у него рефлексировать нет — он и так всю ночь провел с мыслями о том, что же такого в этом рыжем подонке из дешевой старой мастерской, в которой он так легко проломал крышу. Поэтому он просто максимально быстро приходит к Рыжему и стучится в дверь. Это самое забавное — выражение лица Рыжего, когда тот открывает дверь: закатывает глаза, грузно выдыхает, едва откидывает голову назад. — Ты серьезно? — выдыхает он. — Че, реально каждый день будешь приходить? — У-го-вор, — чеканит Тянь и нагло проходит вперед, не дожидаясь, пока Рыжий уступит место. Он проходит в мастерскую, глубже, и внезапно на пару секунд стопорится, как ударенный в затылок. Прошло два дня, а он помнит, на каком из столов больший бардак, на каком чертежи, а на каком детали. И это… стремно. Нет: стремновато. Тянь маскирует это тянущее чувство внутри наглой ухмылкой, разворачивается к Рыжему. — У меня для тебя кое-что есть. — Не дай бог, — скептично фыркает Рыжий, но потом все же кивает, мол, валяй. Тянь довольно растягивает губы в косой однобокой улыбке, снимает с плеч — лямка больно натерла даже сквозь рубашку — сумку и открывает ее. Специально держит поодаль, чтобы Рыжему пришлось подойти. Приманивает, как собаку. Ну же, дружочек, кто у нас хороший мальчик? — Заебешь, — устало выдыхает Рыжий и подходит, заглядывает в сумку. Тянь ожидал немного другого. Чего-то вроде: где ты это взял? Или: мясо дорогое, ты что, ограбил мясника? Или: о, супер, давай вместе поужинаем, я все приготовлю. Но Рыжий просто вздергивает бровь и выплевывает: — Нахрена? — Чтобы ты приготовил, — скалится. — Ты же повар. — Не собираюсь я тебе готовить, кретин, — цедит Рыжий и демонстративно ударяет ладонью по сумке. Видит бог, он не хотел. Но с этим щеглом, походу, только так и можно справляться — не пряником, так кнутом. — Ты забыл, что я в курсе твоей тайны? — У нас был другой уговор, какого хрена? — шипит Рыжий. — Там не было пунктика про готовку. — Я его только что добавил. — Блять, — Рыжий устало потирает переносицу. — Может, легче тебя реально прибить куском металла и спрятать труп внизу? — Вместо того, — лыбится, — чтобы кормить моим телом крыс, лучше покорми нас обоих. Ну давай, Рыжик. Ну давай, давай, давай. Побудь человеком. Сделай что-то нормальное. Не смотри, сука, так. — У меня, по-твоему, есть кухня в мастерской? — А дом у тебя есть? Это лютый кайф, как удар морфия в кровь, как долгий сон, как чувство, когда долго не разговаривал с отцом и не собираешься. Вот это вот — дикое, уличное, нижнегородское выражение лица. На грани: я-тебе-сейчас-морду-разнесу и ну-как-же-ты-заколебал. И ему уже не так хочется есть мясо и овощи, просто хочется жрать эту эмоцию на его лице. — Хрена с два я тебя к себе домой пущу. — Почему? У тебя там что, второй дирижабль? Или паролет? Рыжий закатывает глаза, устало выдыхает, качает головой. Делает все, кроме нормального поведения, кроме человеческих спокойных эмоций. Похоже, его просто не научили такому — или он просто дубень. Да, Тянь склоняется ко второму. — Просто не хочу иметь с тобой дел, — отвечает Рыжий и отворачивает голову. Ей-богу, он не хотел. Но почему-то это внезапно становится единственным выходом. — Знаешь, как отличить тайную полицию в гражданском? — спрашивает Тянь и клонит голову набок. — Как? — нехотя, но все равно заинтересованно спрашивает Рыжий. Тянь думает: как же легко тебя зацепить, солнце. — Не знаешь? — издевается. — А я знаю. До Рыжего доходит. Он хмурится, и лицо его становится похоже то ли на камень, то ли на нервный тик. От глаз до подрагивающих уголков рта. — Тебе реально, — выплевывает он, — делать нехуй? Отвяжись от меня. Иди найди себе другого. — Не нужен мне никто другой. Да и вряд ли у кого-то еще хватит смелости прятать нелегальный аппарат. Возможно, в этом дело — в непревзойденной смелости. В яйцах, которые как-то этот рыжий щенок умудрился себе отрастить. Скрывать дирижабль старого класса у себя в мастерской — это преступление. Скорее всего, смертельное. Но Тянь бросает взгляд на пол, под пластинами которого находится здоровенный металлический люк, и знает, что там все еще стоит Рубикон, как бы долго он ни спал. — Пиздец, — качает головой Рыжий. — Короче. Я приготовлю. Один раз. И все. И ты отъебешься. — Не пойдет, — фыркает Тянь. — Ты приготовишь. Мы поедим. И если мне понравится, я буду дальше приносить продукты. В конце концов, есть же мы оба будем. Ты наверняка ничего кроме сырой кукурузы не жрешь. Рыжий хочет что-то сказать — хотя слово «сказать» не совсем верное. Выплюнуть, крикнуть, рыкнуть, укусить, сожрать его одним своим голосом. Открывает рот, закрывает, отводит взгляд. Тянь думает: сейчас сгоришь, солнышко, осторожно. И добавляет: и меня сожжешь. И ему нравится. Отвратительно нравится эта короткая мысль. — Блять, за что мне это, — качает головой Рыжий и прикусывает нижнюю губу. — За все хорошее. — Не хочу, — сжато говорит, — впускать тебя к себе домой. Тянь хмурится. У него там собрание оппозиционеров? Армия дирижаблей? Трупы таких же придурков, которые херово прыгают по крышам? — У тебя там кто-то есть? — Тянь заглядывает ему в лицо, пытается вчитаться. Не получается, ни черта у него не получается. — Нет, — ежится. — Просто нахрен надо. — Ты один живешь? — Какая разница? — Рыжий резко на него оборачивается, и они практически сталкиваются лицами. У Тяня лицо будто припаливает — то ли солнцем, то ли пламенем, то ли дымом из котельной. И сердце внутри как-то странно себя ведет. То ли ритм сбивает, то ли останавливается, а на вопрос «какого хрена?» отвечать совершенно не хочет. — Не хочу никого стеснять, а жрать хочется, — жмет плечами Тянь. Ему хочется отодвинуться. Или приблизиться на двадцать сантиметров ближе. Если между ними вообще есть эти двадцать сантиметров. Рыжий бычит, тяжело дышит, сверлит его морду взглядом, не отодвигается. Хотя Тянь видит, как ему хочется. Тяню же хочется притянуть его, вдолбить в стену и попытаться выпилить из его тупой головы всю эту нижнегородскую грязищу. Теперь уж точно, с огромным желанием хочется. И бороться с этим желанием едва удается даже самыми огромными усилиями. Они так и стоят. Один на один. Практически интимно. Если не считать жгущего взгляда и раздувающихся крыльев носа Рыжего — вот так он на него смотрит. Долбаный рыжий волчонок. — Один, — рыкает Рыжий и отстраняется. Тянь чувствует, как становится легче дышать и как одновременно не хватает кислорода. И это странно. Это — ненормально. Это пиздец. — Тогда пошли, — лыбится он и пытается тупым вдох-выдох остановить дебильное сердце. — Раз тебе нечего скрывать.

~

Рыжий готовит как долбаный бог. Как будто с неба спустился — не как он, не с крыши, а именно с неба, грязного и хмурого. Тянь косо оглядывает его квартиру: старая мебель, невысокие потолки, много всяких вещей и… никакого беспорядка. Как будто его мастерская и его дом — два противоположных полюса. Вещи лежат на своих местах, и он даже коротко, пока Рыжий не видит, проводит пальцем по полке с книгами. И пыли нет. Даже чертовой пыли нет. Как будто тот здесь убирает каждый день утром и вечером. Как будто он здесь живет — или жил — не один. И выглядит еще спокойнее, когда готовит, даже более расслабленным, нежели при ремонте своего Рубикона. Тяню не то чтобы очень уютно смотреть ему в спину, в затылок и плечи, но выхода нет: пройтись по квартире он не может, ровно как и заставить себя оторвать глаза. Мокрый — Рыжий ополаскивает пыльную голову и лицо водой — ежик волос, худое, но крепкое тело. Руки, которые что-то там ножом делают настолько четко, что, захоти Рыжий его прирезать, справился бы за секунду. Какие-то махинации с едой, которые Тянь понимает даже меньше, чем чертежи. А Тянь просто на него смотрит. Пытается прикинуть, как долго еще ждать и почему это так сложно — когда этот механишко-поваренок на него не смотрит. Пусть лучше смотрит, пусть так, как умеет: злостно, зверино, блевотно. Но смотрит. А Рыжий, мать твою, не смотрит. Даже когда заканчивает с готовкой, когда толкает к краю стола тарелку для Тяня, садится напротив и начинает есть. Тупя глаза в тарелку. Как будто мясо и овощи — ахринеть как интересно. Куда интереснее, чем смотреть ему в лицо. — Как долго ты живешь один? — спрашивает Тянь, покручивая тушеные овощи вилкой по тарелке. — Какая тебе разница, — без интонации шипит Рыжий и напрягает плечи. Ей-богу, просто не научили общаться с людьми. Тяня уже бесит. Он просто не привык к такому: чтобы его в хуй не ставили, чтобы его просто игнорировали, ненавидели за факт существования, хотели — он уверен — его сиюминутной смерти. Это всегда было так легко и так скучно: приходить в любую забегаловку верхнего города и цеплять любую девчонку, которая дышать нормально не может из-за корсета. Так, твою мать, легко. — Общайся нормально, — резковато говорит Тянь. — Что я тебе сделал? — Проломил мою крышу, навязался на башку и теперь шантажируешь. Тяню хочется кинуть в его голову тарелкой. Вместо этого он холодно и сдержанно выдыхает. И только в этот момент ему кажется, что это бредовая идея — пытаться до этого мальчишки достучаться. Ему следовало просто пропускать по стакану пива в барах, слушать нытье и нихрена ни во что не влезать. Вместо этого он здесь, на чьей-то убранной кухне, ест адски вкусное мясо, которое сейчас застревает в глотке, и слушает эту помойку. Поджимает ушки с хвостиком и слушает. Мысленно считает удары сердца. Думает, какого вообще черта это все происходит — и не понимает. — Да, — сжато говорит Тянь, — а теперь я приношу тебе еду, которую хрен достанешь. Что, обосрешься от такой наглости? И самое обидное, что впервые за долгое время что-то интересное оказывается таким куском говна, как Рыжий. Блядским куском говна. Он знает его три дня, но терпеть уже невозможно. Хочется чего-то. Но Рыжий не дает ничего. — Мне не нужны твои подачки, — хмуро говорит Рыжий. — Я тебя не просил. — Да, — кивает. — Но я сделал. Ответь: обосрешься от такой наглости или нет? Рыжий сжато и дерзко поднимает на него глаза, грузно выдыхает через нос, потирает пальцами вилку. Как будто на секунду, всего на миг, в его глупой голове возникает маячок: мое поведение — ненормально. И сразу же затухает. — Не обосрусь, — жует Рыжий слова. — Просто… блять. Ну нахрена? Тебе это нахрена? — Что нахрена? — Влезать в мою жизнь. Тянь не знает. Хочет ответить что-то типа: просто мне интересно. Или: просто ты интересный. И: да я не в курсе. Побудь просто нормальным человеком, господи, это несложно, твою мать, Рыжий, очнись, я тоже человек, какого хрена я вообще перед тобой распинаюсь, да если б ты знал, кто я, если б ты вообще хоть куском своего мозга осознавал, что творишь, я бы… Я бы сидел с тобой на твоей драной кухне и слушал, как ты поливаешь меня говном. Отвечает: — Просто попробуй нормально общаться. Я тебе ничего плохого не желаю. Это болезнь. Что там: чума, оспа, холера? Это как, адекватно вообще? Нормальные люди так делают? Так чувствуют? Просто смотреть в эти глаза, пытаться понять, что в них такого, когда в них, наверное, ни черта такого и не существует. — Давай попробуем, — ухмыляется Тянь. — Как долго ты живешь один? — Полгода, — сухо отвечает Рыжий. — А что до этого? — Мама у меня умерла, — выпаливает тот и поднимает взгляд. — Заболела. Пневмонией. Очень необычно, правда? Тянь сглатывает. Пытается считать: раз, два, три, тридцать, сорок пять, остановка. Сердце — дурное, глупое — лупит, бьется, стучит в ушах. И ничего с этим не поделаешь: ни с сердцем, ни с тем, что люди нижнего города умирают от болезней легких. Подхватывают простуду и сдуваются за пару недель от осложнений. Никак и ничем не дышат. — Сгорела за месяц, — продолжает Рыжий. — Никто не стал спасать. У Тяня в узелок заворачивается что-то в желудке, то ли тошнота, то ли уже блевота. Он на секунду вспоминает аппарат, который Чэн уже почти достраивает. Работает за деньги. Денег у людей нет. Люди умирают. Он топит эту мысль в желчи своего мозга, как нижнегородские топят ненужных котят в реке, из которой потом берут воду. — Мне жаль, — зачем-то говорит Тянь, хотя это не работает. Он помнит, как ему, после смерти его матери, говорили много такого: нам жаль, очень сочувствуем, она была прекрасной женщиной. Говорили маленькому ребенку, который все равно понимает: умерла и все. От какой-то там болезни. Он до сих пор не знает, от какой именно. Но Рыжий внезапно, совершенно неожиданно и абсолютно треснуто говорит: — Спасибо. И это бьет. Это ранит, травит, это невозможно терпеть. Это захлопывается капканом на ноге и волчьими челюстями на холке. Тянь закусывает нижнюю губу и улыбается. Пытается этого не делать, но у него не получается. Просто смотрит в дерзкие, но честные и чистые глаза Рыжего — медные механизмы, прозрачный янтарь, солнце сквозь грязное небо. Какие-то там лучи чего-то там. Думает: твою мать, солнце. Рыжик. Почему ты так сильно жжешься? Чэн его много чему учил. Говорил: раз уж решил спасти кого-то, будь мужчиной. И: если вляпался во что-то, выпутывайся сам. И это первый гребаный раз, когда Тяню не хочется выпутываться, хотя вляпался он по самые уши.

*

Его жизнь становится странной. Или ненормальной, больной, придурочной, шизофренической. Потому что он каждый вечер тянется к Рыжему в мастерскую или домой, с продуктами или без, по крышам или пешком, и уже даже перестает считать, сколько это длится. Пытается не думать о том, насколько сильно поехал башкой, если просто смотреть, как Рыжий чинит Рубикон, уже интересно. Как кидается деталями в стены, а потом, тяжело дыша, минут пять просто стоит — успокаивается. И по новой: запах железа, жар пара, тусклое освещение. И Тянь, привалившийся спиной к стенке, стянувший откуда-то со стола книгу и пытающийся читать этот латинский язык под названием механика. Наверное, он и есть самое большое разочарование Чэна. И уж точно самое большое разочарование отца. Пусть он и отлично справляется с дипломатией. Пусть он всегда делает то, что от него требуется, на сто сорок процентов. Пусть он хоть что угодно. Всем насрать. И ему тоже. Кто-то из нижнего города однажды в пабе ему сказал: «Если у механика не горит душа, он никогда не сможет ее отдать своим изобретениям. А изобретения без души — просто куски металла». Тогда Тянь подумал что-то вроде: надо же, как сказочно. Сейчас, глядя на Рыжего, который даже, кажется, умеет коротко улыбаться, когда умудряется откопать подходящую деталь среди завалов мастерской, уже так не думает. Он в такие моменты ни о чем не думает — просто на эту крысу подземельную смотрит во все свои глаза.

*

Однажды Тянь режет себе плечо о пластину металла, стоящую рядом со стеной, и заливает кровью пол. Это не так больно, как в тот раз, когда он долбанулся с крыши впервые и раскроил себе руку. Но все равно неприятно. Рыжий матерится, грозится его выгнать и добить этим же куском металла. Накладывая ему повязку плечо. И это болезнь. Страшная, ужасная, смертельная болезнь — его глаза в этот момент. Тянь закачивает ее в шприцы и колет себе в вены. Смотрит ему в глаза и, кажется, перестает считать сердечные удары.

*

— Ты конченый кретин, — фыркает Рыжий и забирает у него из рук книгу. — Хоть не вверх тормашками читаешь? Он только что вылез из Рубикона, весь в пыли и грязи, даже сквозь лицо проходят полоски чего-то черного. Половинят, распиливают. Как лучи какого-то грязного-грязного солнца из грязного-грязного неба. Хрустит позвонками и бегло просматривает страницы книги. Тянь смотрит на него снизу-вверх и ухмыляется, сидя на полу и аккуратно напрягая уже почти зажившее плечо. Было сложно скрыть это от Чэна — приходилось постоянно надевать черные рубашки или накидывать пиджак. — Помню, — задумчиво говорит Рыжий как будто сам себе. — Эту книгу батя купил у старого придурка по кличке Дурной. Жил раньше на окраине. — А теперь с ним что? — лениво спрашивает Тянь и клонит голову вбок, чтобы лучше видеть его лицо. — Не знаю. Помер наверно. Ему уже и так лет за три пизды было. — Интересная книжка. — Прям-таки, — Рыжий садится рядом на пол. — Как будто ты хоть что-то понял. — Немного. Он ни черта не понял, и не потому, что вообще ничего не соображает в механике, а потому, что в голове варится и закипает какой-то суп из мозгов и мыслей. Немного перца, соли, три литра загонов, щепотку непонимания, два кубика янтаря, засыпать в котел, залить грязью и варить на медленном адском пламени. Примерно так он себя чувствует, когда Рыжий просто сидит рядом. Очень рядом. Слишком рядом. Тянь чувствует его запах: сталь, пот, машинное масло. И тепло чувствует. Они тут, в замкнутом помещении, как в аду. — Ну вот видишь, — начинает Тянь, — ты справляешься. Рыжий не спрашивает, просто вопросительно-хмуро на него смотрит. — Сколько мы уже видимся? Держишься. — Нет выбора, — цедит Рыжий и уводит взгляд на дирижабль. — Да признайся, — Тянь коротко толкает его плечом в плечо. — Я тебе нравлюсь. — Больной, что ли? — Ты просто не признаешься. Отвечаю. Это самое благоприятное время — почти под ночь — для того, чтобы попытаться поговорить с Рыжим. Тот настолько уставший, что даже не пытается откусить ему голову своими клыками то ли волка, то ли лиса. Просто отстраненно втыкает в стену, лениво бросает что-то в ответ и существует рядом. Тянь мусолит глазами острый кадык Рыжего. Его резкие скулы. Его лицо. Его. — Мне надо на кладбище, — внезапно говорит Рыжий и быстро-быстро моргает, чтобы снести с ресниц пыль. — А, — открывает рот Тянь прежде, чем успевает подумать, что сказать. — Годовщина какая-то? Рыжий смотрит на него непонимающим взглядом, как-то слишком долго, почти зависает. А потом выдыхает. — Еблан ты, — качает головой. — На кладбище механизмов. У Тяня что-то отпускает внутри. Вопросы с кладбищами и мертвыми людьми никогда не бывают приятными, они всегда скребутся где-то, шипят, как дикие кошки, и бросаются в шею. Кладбище механизмов — свалка ненужных деталей за чертой города. Переполненная, заваленная, настолько бесполезная, что даже воришки перестали тащить оттуда какие-то вещи. — Зачем тебе туда? — спрашивает Тянь и клонит голову. — Догадайся, блять. — Пытаешься найти нужные детали? — Бинго. Тянь кивает пару раз. И внезапно ему становится стремно от того, насколько Рыжий хочет починить Рубикон. Это сквозит, как при открытых окнах и дверях, в движениях, в мимике, в голосе, в том, как он тоскливо на него смотрит. Возможно, сходить на кладбище механизмов, чтобы найти для него детали, и есть вот это вот — сходить на кладбище проведать отца. Вернуть его. Хоть что-то, что от него осталось — небольшой сломанный дирижабль рыже-медного цвета. — Я пойду с тобой. — Ну и нахрена ты мне там? — устало тянет Рыжий. — У меня идеальное зрение. — Сейчас ночь. — Идеально вижу в темноте. Ты не знал? Рыжий падает лицом в колени. И, кажется, ему просто кажется, ухмыляется. По крайней мере, пытается это сделать. — Ладно, — говорит он и встает на ноги. — Но будешь, сука, под ногами ползать, оставлю тебя там. Тянь думает: возможно, это единственное решение проблемы. Отвечает с наглой ухмылкой на разрезе губ: — Конечно, солнце.

~

Кладбище механизмов выглядит еще более уныло и серо, чем обычное кладбище. Завалы старых деталей, огромные металлические пластины, каркасы и скелеты — мертвые — дирижаблей. Как будто трупы просто свалили в одну кучу, без памятников, кремации или погребений. Тянь никогда не был здесь ночью. Тянь вообще давно здесь не был. В детстве ему удалось уломать Чэна сводить его сюда, и тогда кладбище механизмов выглядело маленьким и более-менее… живым. Сейчас, ночью, спустя практически пятнадцать лет, это просто руины. Он то и дело ударяется ботинками о какие-то пружины и детали, валяющиеся на земле, и пытается в свете тусклого фонаря рассмотреть траву. Здесь ничего не растет — все выжжено. Как будто земля пожирает металл и медь и пропитывает ими свои корни. — Твою мать, — шипит Тянь, ударяясь ногой о полукруг металла. И это немного странно — видеть, как Рыжий ловко маневрирует между завалами, пытается отыскать что-то в конкретных местах, перепрыгивает по огромным металлическим скелетам. От этого в груди что-то тяжело тянет, ерзает, говорит: это неправильно, неправильно, неправильно. Что-то типа: ты посмотри на него, посмотри, что ты делаешь рядом с ним? И: он не твой класс, не твой ранг, не твой уровень, ты действительно хочешь лазить здесь вместе с ним, действительно хочешь в такое превращаться? Тянь глушит этот голос скрежетом металла, по которому ступает. — Тут хрен пройдешь, — вскрикивает он так, чтобы Рыжий услышал. — Нечего было за мной плестись, — раздраженно отвечает тот. — Я тебя не звал. — Не могу позволить тебе тут самому таскаться. Тяню кажется, что он слышит, как эхом отскакивает от металла звук, с которым Рыжий закатывает глаза. И его тяжелый выдох. Ему кажется, что он слышит все, кроме голоса разума в своей голове, который говорит, что ошиваться здесь ночью — не самая лучшая идея. Возможно, худшая из всех существующих. Кроме, конечно, той, где он все-таки решает влипнуть в жизнь этого паренька из старой мастерской. Тянь не врал: зрение у него потрясающее, строгая единичка на оба глаза. Но здесь, в полной темноте, с бестолковым лучом фонарного света, он все равно почти слеп. И до тупого бесполезен. Поэтому он просто пробирается к Рыжему, который копается внутри полуразбитого — разложившегося — паролета. — По-моему, — говорит он громким тоном, — это бесполезно. — По-моему, — кряхтит Рыжий, — мне похер, что ты думаешь. — И часто ты тут ошиваешься? Тянь пару раз освещает фонарем пространство вокруг себя, и мертвые детали замыкают его в ловушку. Как петля — вот-вот стянется, зажмет. В какой-то момент света фонаря не хватает для того, чтобы разглядеть Рыжего. — Отъебись, Тянь, — шипит тот изнутри. — Мешаешь. Тянь сглатывает. Это первый, гребаный первый раз за хрен знает сколько дней, когда тот называет его по имени. Притом, что у Тяня нет никаких подходящих кличек, чтобы его обозвать. Сам он зовет Рыжего Рыжиком, потому что — потому что это, твою мать, логично. Потому что ему как-то стремно называть его по имени. Он хочет что-то сказать, что-то типа: «вау, ты все-таки помнишь», или «повтори-ка еще раз, я не расслышал», или «черт, это приятно». Открывает рот — и именно в этот момент что-то происходит, и мозг не успевает моментально среагировать на звук. Не успевает моментально проанализировать звук — короткий вскрик и скрежет металла изнутри мертвого тела полуразобранного аппарата. — Твою мать, — вскрикивает Тянь, бросает фонарь на землю и дает деру вперед. Пытается пробраться сквозь завалы, бьется коленями о металл и слышит, как внутри паролета утихает шум. Тянь сжимает челюсти и пытается понять, как забраться внутрь. Видит сверху, слева, длинную балку, и долго не думает. Никогда долго не думает. Подпрыгивает, цепляется за нее руками и подтягивается. Ему хочется резко прыгнуть и залететь внутрь этого паролета, но если и он сейчас переломает себе ноги, они тут просто подохнут вместе. Поэтому он аккуратно, но максимально быстро перебирается наверх аппарата, заглядывает внутрь и кричит: — Рыжик! — и ему не отвечают. — Рыжик, ты живой? — не отвечают. — Рыжий, твою мать! — Да не ори ты, блять, — доносится снизу сжатым пыльным голосом, и Тянь выдыхает. Позволяет себе на секунду прикрыть глаза. Унять бьющееся сердце. Не получается. — Я сейчас спущусь, — кричит он вглубь паролета, откуда не идет никакого света, только темнота. Совсем как долбаный нижний этаж мастерской. — Не надо, — говорит Рыжий снизу. — Уебешься, и тогда точно не выберемся. Со мной все нормально. Тянь дергается, чтобы все равно слезть внутрь. Но останавливается, потому что Рыжий прав. И это дебильно отвратное ощущение. Раз уж решил спасти кого-то, то будь мужчиной. И он не может этого сделать — просто сидит сверху и ждет, когда что-то произойдет. Если хоть кто-то из них что-то себе внутри этого металлического ублюдка сломает, они не выберутся. Поэтому он просто ждет. Долгие, долгие сраные минуты. В какой-то момент снизу, у земли, доносится скрежет, и Тянь понимает, что Рыжий пытается выломать одну из пластин корпуса паролета. Что ему мешают завалы металлолома рядом. Тянь смотрит вниз и прикидывает, куда легче всего прыгнуть, находит относительно пустое место и скользит по корпусу на землю. Подбегает к тому месту, растягивает рухлядь — детали, механизмы, блоки — и помогает отогнуть пластину. Разломанное место неимоверно острое, можно легко вскрыть или вовсе отрубить себе руку, и он максимально аккуратно отодвигает его в сторону, чтобы Рыжий смог пройти. Встречается с его взглядом. Сглатывает. По его лицу тонкой струйкой течет кровь. — Блять, — выдыхает Тянь и тянется к его лицу. — Ты в порядке? — Просто царапина, — хмуро отвечает Рыжий и отталкивает его руку. — Хуйня ебаная. Блять. Только фонарь просрал. — Ты не знал, — говорит Тянь и отступает, чтобы Рыжий мог выйти, — что он провалится. — Я вообще на него ни разу не залазил. И не стоило. Он, блять, стоит тут уже лет десять, сгнил, как падаль. У Тяня колотится сердце. Колотится ебаное сердце, и он ничего не может с этим сделать: ни унять, ни дышать, ни посчитать количество ударов. Просто фокусирует взгляд на крови, которая течет откуда-то из раны между рыжих волос. — Зато, — пытаясь отдышаться, говорит Рыжий, — теперь можно пройти внутрь. Вон какую дыру проделали. — Сейчас мы пойдем домой. Рыжий хмуро на него смотрит, дергает бровью и слегка морщится от боли. Выдавливает: — Пиздуй домой, я сам дойду. — Мечтай, — резко говорит Тянь и отходит. — Я помогу тебе раны обработать. — Это просто царапина, — цедит Рыжий сквозь зубы и следует за ним из завалов. — Иди. — Я тебе повторяю: мечтай. Любишь мечтать? Рыжий любит. Мечтать о том, чтобы Рубикон снова взлетел, и, наверное, о том, чтобы Тянь от него наконец-то отстал. Но некоторым мечтам не суждено сбыться, и речь идет не о поломанном дирижабле. — Ладно, — устало тупит глаза Рыжий. — Хуй с тобой. Это время — ночь — самое идеальное для того, чтобы попытаться Рыжего в чем-то убедить. И у Тяня со свистом отпускает внутри, что не придется сейчас полчаса убеждать его в неизбежном. Они идут в мастерскую, потому что та ближе, и Рыжий изо всех сил отбрасывает руки Тяня, когда тот хочет помочь ему дойти. Смелая, смелая дворовая собака. Никому не верит, какими костями ее ни корми. Открывают дверь, заходят внутрь, и Рыжий достает из одного из столов аптечку. Слава богу, думает Тянь, что их тут несколько, а не только та, снизу. Его бесит, что Рыжий пытается делать все сам: обмакивать вату в антисептик и пытаться вслепую найти рану на голове. Шипеть и не находить. Морщиться и кривиться от боли. — Отдай, — Тянь забирает у него из рук, холодных до безобразия, вату. — Повернись спиной. — Хрен тебе. — Делай, Рыжий, — резко цедит он, и Рыжий нехотя поворачивается на стуле. Все куда лучше, чем думал Тянь: просто небольшой раскол, обширная царапина, из которой уже даже почти не идет кровь. Проблема в том, что все волосы и кожа головы в пыли. Сложно представить, как много ржавчины и всякого остального говна хранилось внутри того мертвого паролета. Тянь аккуратно выжимает излишки антисептика из ваты и прикладывает ее к царапине. Рыжий коротко, как будто сорвавшись, шипит и дергает плечами. — Терпи, — мягко говорит Тянь и кладет руку ему на плечо. Для удобства. Не более. У Рыжего всегда холодные руки и всегда горячее тело. Как будто сердце изо всех сил старается его прогреть, но пальцы забирают себе холод машинных деталей. Тянь мягко держит пальцы возле его шеи, чувствует подушечками, как бьется где-то рядом сердце. А у него самого — не бьется. Замирает. — А еще говорил, — тянет Тянь, чтобы стало легче, — что я под ногами буду мотаться. Рыжего на многое не хватает. Он наверняка весь день работал, весь вечер провел в мастерской, чуть не подох к чертям на кладбище — как иронично — металла. У него нет сил, и Тянь понимает. — Заткнись, — устало отвечает он и роняет голову себе на грудь. Тянь мажет кровавой ватой по волосам. Смотрит на его затылок и открывшуюся часть шеи — там, где резко выступает последний позвонок, где ворот рубашки немного оттопыривается и показывает чистую кожу. У него дрожат пальцы. У него дрожат нахрен пальцы — видно по тому, как этот тремор отдается в ватку с бинтом. А от Рыжего все так же несет солнцем — жаром, запахом, гарью, от него так сильно веет теплом, что хочется застрелиться. А его, Тяня, рука все еще лежит на шее, пыльной и грязной, протяни палец немного дальше — и можно дотронуться до чистой кожи. И у него что-то срывает. Он долго, мать твою, не думает, и это впервые его убивает. Он сгибается пополам и целует Рыжего в верхний позвонок, там, прямо на границе чистой кожи и пыльной шеи, там, где проходит размытая линия. Это болезнь с полным набором симптомов: с тремором в пальцах, повышенной температурой тела, онемением конечностей, ознобом и жаром в губах. С янтарным прозрачным раком в костях. Метастазами в мозг. Рыжий дергается, застывает на пару секунд и дергается еще раз — вперед, спрыгивая со стула так, что тот падает на пол прямо к ногам Тяня. — Ты что творишь? — шипит Рыжий, и все его лицо разбивается о рубец бровей. — Ничего, — Тянь приподнимает руки вверх. — Просто. Потому что ему нечего сказать. Потому что правду сказать не получится. Ты меня ломаешь, ты меня убиваешь, ты меня сжигаешь, что с тобой не так, почему ты такой, почему ты так себя ведешь, почему ты не позволяешь, почему ты не подпускаешь, почему ты не достаешься, почему ты не хочешь, почему ты не видишь, не веришь, не надо, не останавливайся. — Ты… — выдыхает Рыжий и пятится назад. — Убирайся, блять, отсюда. Иди куда хочешь. Хоть в свою сраную тайную полицию. Отвали, блять, от меня уже. Тянь хмурит брови и почему-то резко ничего не чувствует. Ничего хорошего. Какую-то липкую, мутную пустоту, как будто ему ножичком тыкают под желудок, а тот и так не работает. Ничего в нем не скручивается, никакие бабочки не летают. Лежат себе мертвыми скелетами машин. Не двигаются. — Ты серьезно? — спокойно говорит он. — Для тебя я хуже, чем полиция? — Просто… — выдыхает Рыжий и отворачивается. — Уходи. Заведенный, как на иголках. Острый, как в иголках. Тянь видит: Рыжий сам не понимает, что чувствует, путается в телодвижениях, в своем холоде-тепле и меди-янтаре, в своих тоннах деталей и механизмах головного мозга. Вот так он на него сейчас смотрит — как волк, на которого наставляют дуло, а он все равно продолжает злиться. — Ладно, — кивает Тянь, и это самое худшее. То, когда пустота внутри сменяется бешенством. Пеной у рта и воем в горячей дурной башке. С этим же бешенством он до сих пор срывается на отца за то, что тот не смог вовремя спасти маму, и на Чэна за ту гребаную уличную дворняжку, которая сейчас своими костями украшает чей-то — их — грунт. Так же он злится сейчас — за то, что его не принимают, не хотят и не гладят по головке. — Ладно, — снова и резче кивает он. — Класс. Отлично, Рыжий. Как, блять, хочешь. Варись дальше один в своей мастерской. Он подается назад и только сейчас, впервые за несколько лет, чувствует себя здесь, в нижнем городе, чужим. В этой грязной простой одежде, в этой старой мастерской с ужасным бардаком, рядом с этим быдловатым рыжим парнем. Его мозг повторяет: не твой уровень; не твой класс; не в твоих принципах; не твое дело. Беды с башкой этого щегла — не его дело. И то, что он ему, этому щеглу, не нравится, что этот щегол не хочет его принимать, понимать, уважать, что угодно, — не его гребаное дело. — Желаю тебе не одичать от одиночества, — Тянь не оглядывается и подходит к двери. — И достроить Рубикон, чтобы улететь туда, где тебя наконец-то никто не будет трогать. Он открывает дверь и застывает ровно на полсекунды. Он не хочет, он не будет, он не собирается оборачиваться. Это не от разума, а от тела, это оно хочет обернуться. Это оно хочет Рыжего, хочет прижимать его к стенке, чувствовать его тепло и холод, злость и доброту, дыхание и стук сердца. Не он. И эта установка — то, в чем он будет пытаться себя убедить. У него нет времени страдать, теперь есть много работы. Куда больше, чем просто каждый вечер сбегать от своей блядской жизни хоть к чему-то настоящему и живому среди пропахшего дымом города. Он не оборачивается. Чэн ему говорил: если вляпался во что-то, выпутывайся сам. И он выпутается. Не так уж глубоко и увяз. Захлопывает за собой дверь и плетется по почти пустым узким улицам нижнего города. А сверху его сопровождают механические птицы производственных паролетов и грязное-грязное небо.