И грязное-грязное небо

Просыпаться — долбаный ужас. Тянь открывает глаза слишком резко, смотрит ими в дальний угол комнаты, не двигается. Там, у стены, стоит старая потертая мебель, на полу лежит ковер, есть небольшой столик с декоративным графином. Пытается понять все и сразу: какого хрена, чья это квартира, почему так болит башка, почему он… он… Вспоминает. И думает: ну, ахуеть. Сейчас, когда рвущее наружу сознание не так сильно сдерживают обезболивающие, становится страшно двигаться. Двигать пальцами, которых он уже не знает сколько, тем более. Поэтому Тянь просто какое-то время лежит, как мертвая рыба, и старается себе в мозг монотонно вдалбливать: все окей, все окей, все окей. Получается у него дерьмово, и он приподнимает ладонь к своему лицу. Из-за крови на чистых бинтах непонятно, что там с его ладонью происходит, но то, что кисть немеет и тяжелит всю его руку, понятно и без этого. Такая ситуация — проснуться однажды с утра без нескольких пальцев — из разряда тех, от которых ахуеваешь настолько, что практически никак не реагируешь. Как будто после убойной пьянки, наглотавшись дешевой водки. В голове примерно такое состояние — ватное, мокрое, всю черепушку изнутри облепляет. Тянь медленно вертит рукой, и та предупредительно выстреливает импульсом боли ему в голову, пусть пальцы практически и не двигаются. Он пропускает в голове тупую шутку: ну, как двигаться тому, чего нет? Сам с нее ухмыляется. Еще минута — и начнет ржать, как конченый кретин. Не успевает. — Э, — доносится сбоку. — Ты норм? Тянь переводит сонный замыленный взгляд и фокусируется на лице Рыжего. Уставшем и сером, с кругами под глазами, с покрасневшими белками, будто тот так и не лег спать за всю ночь. Там, сквозь плотно зашторенные окна, пробивается солнце. Значит, уже как минимум утро. — В полном порядке, — выдыхает Тянь и опускает руку. — Ты только что смотрел на свою раненую руку и улыбался. Это, блять, в порядке? Тянь усмехается. И чувствует дикое тепло по всему телу, смешанную с болью и ватной башкой. Теперь, когда сквозь плотину обезболивающих в его голове все же сочится чистая вода сознания, до него доходит в полной мере: Рыжий здесь. Рыжий рядом. Рыжий никуда от него не ушел, не бросил на кладбище механизмов, не оставил. Он здесь. С ним — с мудаком, который ни капли этого не заслуживает. — Эй, — тянет Тянь, — иди сюда. — Нахрена? — Ну. Рыжий грузно выдыхает и все же подходит. Наверное, у него за эту долбаную ночь вообще не осталось никаких сил, чтобы спорить. Это нечестно: Тянь пролежал в отключке сам не знает сколько часов, а он… а он был с ним. Перевязал ему руку, не один, скорее всего, раз. Вколол обезболивающее. Вообще в целом принес его домой. — Ты помнишь все? — хмурится Рыжий и бросает короткие взгляды ему в лицо. — Да. — Ну пиздец, — качает головой. — И как тебе? — Ну пиздец, — лыбится. Это даже для него, придурка со стажем, удивительно абсурдная ситуация: у него нет пальцев, Рыжий знает правду, Рыжий рядом. Наверное, остатки пелены и зарева от обезболивающего помогают с этим говном так спокойно справляться. Или организм всеми силами борется со стрессом, чтобы не загнуться. — Помнишь, — хмыкает Тянь и заглядывает Рыжему в лицо, — я сказал, что у меня стальной член и что я киборг? — Боже, — прикрывает глаза. — Заткнись. — Так вот. Теперь не только член. — Ты серьезно? — вскидывает брови Рыжий. — Типа… блять. Тебе отхуячили полруки, а ты шутишь свои тупые шутки? — Не полруки, — хмыкает Тянь. — Просто пальцы. Я ими и так особо не пользуюсь. Рыжий смотрит на него, как на конченого, и Тянь замечает, что становится ему легче. Что в его глазах, уставших и тусклых, снова начинает гореть огонь. В такой ситуации, где, кроме слова пиздец, ничего сказать и нельзя, остается только шутить тупые шутки, даже если они не к месту. — Пальцы — это одна проблема, — буркает Рыжий. — Я знаю, солнце. Он в курсе, он все прекрасно понимает. Что у них тысяча и сто проблем, что их надо решать, что вся ситуация закручивается в воронку и горит, как сломавшийся двигатель, что нужно действовать как можно быстрее. Но Тяню это нужно — просто посмотреть Рыжему в глаза, в лицо, просто побыть рядом. Молча. Он ему все скажет, он все — если не сдохнет — успеет ему сказать. Рыжий замечает взгляд на своем лице и хмуро смотрит в ответ. Молчит, тоже молчит, просто смотрит, цепляется за него взглядом. Тяжело дышит, и Тянь старается в памяти себе отпечатать этот момент: когда этот рыжий паренек из старой мастерской рядом с ним. Потому что скоро, очевидно, этого не будет. — Че ты? — тянет Рыжий. — Просто любуюсь тобой. Нельзя? — Нельзя. А он любуется. Ему запрещают и цепями, как псину, оттаскивают, а он смотрит. И вот эта вот тянучка в полости желудка — дикое чувство, дико ему непонятное. Наверное, это какая-то хорошая эмоция, о которой он подумает позже, когда окончательно отойдет и встанет на ноги в прямом и переносном смысле. Не сейчас. Сейчас ему хватает полупрозрачных глаз цвета медных механизмов. — Лучше б ты помер вчера, еб твою, — качает головой Рыжий, и Тянь усмехается. — Мог просто не спасать. — Ага, блять. — Почему мы здесь? — спрашивает Тянь. — Потому что Ли не знает, где моя квартира. Не в курсе, знает ли про мастерскую, но про квартиру точно. — А я вчера сказал, что мой брат в курсе про него, или мне приснилось? Рыжий надломленно цепляется за его глаза своими. Уводит взгляд тут же, снова куда-то в стены. Хочется взять его лицо, повернуть к себе, приклеить, чтобы никогда больше он этих глаз своих не уводил. Здесь, среди чистой квартиры в темных тонах, он, взъерошенный, кажется чужим и своим одновременно. — Лучше б тебе приснилось. — Мы можем с этим разобраться, — откашливается. — С твоей помощью. — Нахрена я вам? — шипит Рыжий. — Типа. Скажи ему, кто такой Ли, пусть они его повяжут и все такое. — Так не работает. Было бы легко, если бы можно было так сделать. Варианта у них два: или все же обыскать Ли и его шайку, или пустить к ним в команду крысу. Учитывая последние события, вряд ли бунтовщики будут записывать свои планы на бумагу или держать у себя нелегальные аппараты. Если ничего такого полиция не найдет, их арестовать будет невозможно. Если полиция ничего такого не найдет, они выдадут себя. Если запустить крысу — Рыжего — в их шайку и выведать планы, шанс сесть жопой на вилы уменьшается в сотни раз. — Блять, — выдыхает Рыжий. — За что мне это? — Прости, — мягко говорит Тянь. — Но ты должен нам помочь. Они от тебя не отстанут. — Да что я сделать-то могу? Тяню до безумия хочется отдать Рыжему эти детали. Пусть он бежит, пусть сваливает, пусть улетает и больше никогда этого отвратного города в глаза не видит. Но сейчас, когда этот ублюдок с золотым блядством глаз знает, кто он такой, удар падает прямо в голову. Удар падает на Чэна. На Чэна, который эти детали долбаные Рыжему и отдал. Замкнутый круг, змея, кусающая сама себя за хвост, они все — в веревках, узлах, они все связаны вместе и ничего не могут с этим поделать. Чтобы Рыжий получил детали, он должен им помочь не подохнуть от любительского восстания шизофреников. Тяню становится почти нервно смешно от того, насколько его жизнь не любит. Насколько она обожает подкидывать ему эти эмоциональные встряски. Так всю жизнь его сраную. Сначала все хорошо, потом умирает мама — и минимум полгода полного хаоса. Сначала все спокойно, потом на их семью однажды нападают — и еще полгода жизни в страхе засыпать по ночам. Сначала все стабильно, потом появляется Рыжий — и, ну, пиздец. Этот механишко-поваренок ломает его жизнь, как буханку хребтом хрустящего хлеба, пополам. Каким-то образом заставляет его задуматься о собственном брате. О жизни. Ценностях там каких-то, знал бы Тянь еще смысл этого слова. Что-то с ним вытворяет. Что-то ненормальное, но Тяню нравится. — Что они от тебя хотят? — спрашивает Тянь. — Изобретение, блять, века, — хрипит. — Оружие они хотят. Ли сам в механизмах нихуя не шарит, а его дружки все мозги себе давно пропили. Остальные механики нижнего им помогать не хотят, боятся. — Тогда сделай. — Что? — Рыжий вскидывает глаза. — Сделай им это оружие. Придумай что-нибудь. — Что я тебе придумаю? — недоверчиво тянет Рыжий. — Ты же изобретатель, а не я. Тянь нагло лыбится, как умеет только он — по-скотски, но обаятельно. Жаль, что Рыжий в этой улыбочке видит только скотину, никакого обаяшки. Тот грузно выдыхает и сжимает пальцами переносицу, а Тяню внезапно хочется его брови растянуть и распрямить пальцами. И улыбку натянуть на лицо его. Хотя бы фальшивую. Он не помнит, чтобы Рыжий улыбался. А сам сейчас, с отрубленными пальцами и пробивающейся в голову болью, лыбится. — Че делать-то? — сухо выбрасывает Рыжий и смотрит ему в глаза. Как-то даже неловко признавать, что его, человека высших кровей из высшего общества, тянет к обычному пареньку из нижнего города. Без родителей, с кучей тьмы и грязи в голове, со злобой на весь мир. С зашитыми вовнутрь эмоциями. К вот этому вот рыжему парню. Признавать стремно, но Тяню все равно. Его тянет. Хочется быть с ним. Защищать от Ли, от остального мира, от блядства, которое верхний город создает, а нижний — поглощает. Хочется отдать ему детали и спасти, показать, как нужно дышать чистым воздухом. Показать, что там, за грязным-грязным небом, можно отыскать чистую-чистую землю. — Для начала, — выдыхает Тянь и приподнимается на локтях, — можно мне, не знаю, воды? — Тебе бы пожрать, — выжимает Рыжий так, будто не хочет этого говорить. Тянь усмехается. Садится на кровати, игнорируя боль по всей руке, растущую, как чума, и глядит на него. Тонет, просто к черту тонет. — Почему ты, — говорит, — обо мне заботишься? — Потому что я еще более конченый, чем ты, судя по всему. Тянь внезапно забывает все слова, которые вообще знает, и бестолково пытается вспомнить имя этого ублюдка мелкого со стрелами. Вспоминает через секунду: Купидон. Долбаный косой придурок, он, кажется, попадает стрелой ему прямо в глазницу. Или в сердце, куда он там целится. В головной мозг. — Это самое милое, — выдыхает Тянь, — что я когда-либо слышал, малыш Мо. Рыжий краснеет, как спичка, и это милее, чем все на свете. Сжимает зубы, дергается, резко отводит взгляд, и уши эти, уши — все напрочь в краске. Тянь попал по самые гланды. Если раньше, со всеми целыми пальцами и без угрозы убийства, он еще не был так в этом уверен, то теперь знает наизусть. — Тебя так легко ненавидеть, — рыкает Рыжий, — что аж страшно. — Ты меня балуешь миленькими фразами сегодня. Совсем не заботишься о здоровье. Частично, это правда. Тяня легко ненавидеть, а от Рыжего легко ловить постоянные сердечные приступы. От каждого взгляда, бровей этих, скул, от атмосферы, которая все стены рушит, когда тот чинит Рубикон. Тяня легко ненавидеть. А в Рыжего, судя по всему, легко влюбиться, и это страшно. — Жрать, говорю, будешь? — цедит Рыжий и исподлобья поглядывает ему в лицо. — Буду, — кивает. Странно-дерьмовая ситуация — вот так вот втянуться за такой короткий срок. Мама говорила, что любовь не математика, не считается ни днями, ни формулами. Тянь понимает это только сейчас, спустя отрубленные пальцы, обезболивающие и полыхающий двигатель головного мозга. Рыжий куда-то уходит, а Тянь садится на кровати. Еще раз смотрит на руку и пытается прочувствовать, чего там не хватает. Мизинец и безымянный. Думает: супер, теперь я как долбаные щипцы. Пытается двигать — и тут же не пытается, потому что импульс проходит вплоть до плеча, куда-то в голову уползает. Тянь морщится и сам себе шипит, уже прикидывая, как будет рассказывать это Чэну. Придумывает мысленно тупорылые шутки, типа: теперь, чтобы послать тебя нахрен, можно будет зажимать на два пальца меньше. Устало выдыхает. Чэн его убьет. Чэн его просто к стенке пришьет. И пальцы его пришьет обратно, уже неживые. Знать бы еще, где они, было бы супер. Хотя они, скорее всего, именно там, где и должны быть — на кладбище сраном. Не сам, так хоть частично. Он сам задумывается, почему, сидя у Рыжего в квартире с разъебанной кистью руки, не паникует. Может, обезболивающие, может, он уже ничему в своей жизни не удивится, может, могло бы быть хуже. Может, просто нет смысла паниковать. Паника — для дураков, неспособных решить проблемы. А он не дурак. Спустя пять минут Рыжий возвращается с тарелкой какой-то каши и протягивает ее Тяню. Осекается и тянет: — Ты, э-э… — Уж поесть-то я смогу сам, — хмыкает. — Поставь на колени, пожалуйста. Рыжий послушно ставит, даже не так, кажется, злится. Хотя Тянь на его месте ахринеть как бесился бы: втянули в какое-то дерьмо, обманывали, а теперь сиди, как нянька, бинты меняй и кашу носи. То ли забота, то ли сраные обстоятельства. — Ты правша? — хмуро спрашивает Рыжий, и Тянь только сейчас об этом вспоминает. — Кстати, да, — коротко смеется. — Вот сука. Он пытается взять ложку левой рукой, и выходит это отвратительно нелепо, как больной щенок или ребенок, который вовсе еще руками пользоваться не умеет. Но получается — пока речь идет о таком простом деле, чтобы пожрать, все нормально. Тянь сгибает корпус и ест, только сейчас замечая, как стягивает от голода желудок. — Так и че за план-то? — тянет Рыжий. — План прост, — жмет плечами. — Примкни к ним. Понарошку. Как в детстве, в песочнице. — Харэ метафорами стрелять. — Прости, — Тянь фыркает. — Разузнай, чего они хотят. А потом ты встретишься с моим братом. Рыжий хмурит брови и непонимающе на него смотрит, но Тянь видит в его глазах этот диковатый огонек, как лопающаяся лампочка. Каждый механик нижнего города, даже самый озлобленный, хотел бы поговорить с Чэном. И, пусть ситуация не особо веселая, Тянь видит, что Рыжий тоже. Может, его брат такой себе человек, но механик он первоклассный. Пусть и цепями по рукам и ногам скованный. — И как ты себе это представляешь? — фыркает Рыжий. — Да меня на входе в верхний город стопорнут сразу же. Тянь усмехается. И улыбается — тоже. — Не волнуйся, у меня есть свои лазейки. Рыжий грузно, как тысячи килограмм металла, выдыхает, а потом тупит глаза в его ладонь, лежащую на колене. На тарелку каши с яблоками. Выглядит неимоверно уставшим и запутавшимся. Тянь тоже такой — запутавшийся. Зато прекрасно знающий, что правильно, а что нет. Правильно — отдать детали Рыжему. Правильно — заставить его свалить из этой помойки. Правильно — не дать этим мудакам пристрелить Чэна. Не дать им пристрелить себя самого. А вот мусорка чувств и мешанины в голове под вопросом. — Эй, — мягко говорит Тянь. — Все в порядке? — Да хуй знает, — отмахивается. Выглядит побито и замученно. — Срань какая-то. Тяню хочется его поцеловать, и он впервые настолько дико, резко и прямо это осознает. Как будто внутри взрывается двигатель и осколками в глазницы попадает — перед глазами все плывет и мутнеет. Как вода, в которой нижнегородские топят котят. Как сознание, в котором он топит этот порыв, потому что это будет нечестно. Нечестно по отношению к Рыжему. — Мне нужно идти, — кивает Тянь. — А то мой брат начнет волноваться и пошлет своего любимчика-громилу проверить, не сдох ли я здесь. — Да лучше б ты уже… — запинается и осекается. — Забей. Вали. Только это, не спались. Наверное, это значит что-то вроде: будь осторожней. Может: я за тебя волнуюсь. А Тяню уже все равно, как это переводится — он смотрит в глаза Рыжего, и, хоть они и цвета машинных механизмов, в них нет ничего механического. Они абсолютно живые и разрушающе искренние. — Тебе надо бинты сменить, — буркает Рыжий. — Я не умею, — нахально и нагло жмет плечами Тянь, зная, что его это выбесит. Рыжего выбешивает. — Блять, ты нихрена не остроумный, Тянь. Дай сюда руку свою ебучую. Дожили. Проебали и проебались. Его посылают нахрен, а потом все равно перевязывают поврежденную кисть, и он, черно-голубых кровей парень, готов облизывать этот момент со всех сторон, как собаки облизывают руки, пахнущие мясом. Наверное, руки Рыжего, сквозь слои презрения и агрессии, пахнут заботой, которой ему всю жизнь не хватало. Забота от Чэна — в грубой форме показать, что ему не похер. Забота от отца — ну, наверное, не застрелить. Здесь что-то другое. То, что, возможно, напоминает ему смесь самого себя и собственной матери, которую он плохо-плохо помнит. Рыжий берет со стола бинты и какие-то бутылочки, садится рядом, на кровать, и Тянь чувствует, как от него пахнет… чем-то. Есть запахи, которые ничем не вызваны: ни мылом, ни машинным маслом, ни потом, ничем. Просто они существуют. Так — по-своему — обычно пахнут обжитые дома или близкие люди. Он аккуратно разматывает бинты, держа Тяня за предплечье, и пальцы его рваными кусками отдают тепло. А Тянь терпит — пытается сконцентрироваться на прикосновении и запахе, а не на боли, с которым бинты, присохшие к крови, медленно отдираются от кожи. Картина — отсутствие двух пальцев — дикая и жуткая. Тянь помнит, как однажды Чэну почти отрубило указательный палец внезапно слетевшей деталью Ветра М-3. Крови было много, но и помощь была быстрая. Если бы врачи все-таки не успели спасти, они были бы как два брата-акробата. Один хуй, другой лопата, или как там Цзянь когда-то ему затирал. На руку свою лучше не смотреть — так боль усиливается, просачивается сквозь зрачки прямо в голову. Поэтому Тянь смотрит на хмурое лицо Рыжего, у которого брови ломаются и выгибаются, и вдруг начинает казаться, что боли вообще нет. Что есть только эти глаза ржаво-золотистые и сжатые челюсти. Он практически не замечает, как Рыжий перевязывает ему кисть, и лишь потом смотрит на чистые новые бинты, сквозь которые тихонько начинает проявляться свежая кровь. Рыжий тянет ему какую-то таблетку и стакан воды, и Тянь послушно ее пьет. Глядя в глаза. Не в состоянии вообще взгляд оторвать. — Че смотришь? — фыркает Рыжий, но с места не встает. Так и сидит рядом, а Тянь все еще чувствует жжение от его пальцев на своей коже. — Просто смотрю. — Не надо. — А я хочу, — клонит голову. — Спасибо тебе. — Был бы выбор, — шикает Рыжий и встает с дивана, — оставил бы тебя там. Тянь улыбается. Даже эта хрень почему-то звучит мило. — Выбор есть всегда, малыш.

*

Будь у него способность запоминать моменты в абсолютных деталях, он бы запомнил лицо Чэна в этот момент. Потому что приоткрытый рот, сломанные брови и тотальное непонимание в глазах от него, безэмоционального камня, можно продавать дороже долбаного золота. Тянь прекрасно понимает, что ситуация отвратительная, но не может удержаться — мерзко растягивает губы в противной ухмылке. Удивительно, что Чэн его не прибивает к столу и даже не злится. — Что ты натворил, — без интонации цедит тот и глядит то на руку в бинтах, то ему в глаза. — Это не моя вина, — кивает. — Тот парень, который готовит восстание. Чэн сжимает челюсти и впервые за очень долгое время становится похож на абсолютно нормального человека, которого изнутри по швам на эмоции разрывает. Прикрывает глаза и отворачивается в сторону. — Блять, — шипит. — Все нормально. Поверь мне. Рыжий поможет нам. Чэн хмурится и устало — разбито — смотрит ему в глаза пустым взглядом. Говорит ему одними глазами: ты думаешь, у меня кроме тебя нет проблем? Или: как же меня заколебали твои выкрутасы. И: господи, как я от тебя устал, когда же ты станешь нормальным? И может, может быть, где-то за сетчаткой: у меня кроме тебя никого нет, Тянь, ни-ко-го. — И что ты предлагаешь? — спрашивает он, и Тянь хмыкает: — Они хотят, чтобы он изобрел какое-нибудь оружие. Ты представляешь, насколько это золотая жилка? Чэн понимает. Он все наперед наверняка понимает, просто сейчас, глядя на порубленную в салат кисть Тяня, ему совершенно не хочется ничего анализировать. По крайней мере, так кажется. Сколько раз за всю жизнь Тянь ни пытался влезть к брату в голову, там всегда встречали решетки и замки из самых крепких сплавов. — Мне надо с ним встретиться. Я помогу, — качает головой Чэн и откидывает голову к потолку. — С рукой надо что-то сделать. — Соорудишь мне протез? — лыбится. Чэну не смешно. Чэн смотрит на него черными, как уголь, глазами, слегка их щурит, будто пытается понять, почему его брат вырос таким мудаком. Наверное, потому что в него самого, как в зеркало, смотрелся. — Вколю тебе обезболивающее и отправлю спать. Протез — дело тонкое. Носи пока что перчатки и не попадайся отцу на глаза. Тянь кивает. Если Чэн захочет сделать ему протез, он не станет делать его на скорую руку, как ничто в своей жизни по такому принципу не делает. А отцу знать нельзя — он психанет и сломает всю тонкую структуру их и так поломанного по кускам плана. — Болит? — Чэн кивает на руку. А Тяню внезапно хочется спать. Ебанистический день, лучше и не скажешь. Проснуться дома у Рыжего без пальцев, объяснять Чэну, что произошло, все еще чувствуя в голове бесплотную плотину из обезболивающего. Все еще чувствуя на руках жжение чужих пальцев. Он встает и, усмехаясь, отвечает: — Не больнее, чем уже было. Чэн поймет. Чэн всегда понимает, просто не всегда может сделать что-то правильно. Тянь понимает, как правильно, и знает, как это нужно сделать. Понимает, что без Рыжего они не справятся, и знает, что нельзя просто так его отпускать. Понимает, что Рыжий улетит, как только починит Рубикон. И знает, что иногда отпускать — нужно.