И грязное-грязное небо

Фрак давит на ребра. Его всегда бесило, что портнихи отца не могут адекватно подобрать его размеры. Или он сам растет, как зверина, по часам. Или просто воздуха буквально не хватает здесь, на площади, среди толпы и мороси в воздухе. Погода чувствует его настроение, не иначе. Великие силы, мать ее, вселенной. Мерзко смотреть в лица людей верхнего города, особенно когда привык к нижнегородским. Лощеные, румяные, вот эта вот то ли пудра, то ли размазанные по щекам помидоры у девиц. И все смотрят на него в сотни пар глаз. Жрут, жуют, перемалывают. Тянь быстро, удерживая на лице дежурную улыбку, поправляет ворот чистенькой рубашки. Коротко бросает взгляд на Чэна рядом. Тот не двигается, стоит, как камень, и смотрит металлическим взглядом вперед себя. И не улыбается, совсем нет, даже фальшиво. Наверное, до сих пор бесится и злится за Ветер М-3, стоящий прямо за их спинами. От бессердечной машины веет холодом и северным ветром, вот-вот позвоночник им всем застудит. Тянь дергается каждые пятнадцать секунд, когда ловит себя на том, что выпадает из потока речи отца. Вглядывается в лица, чисто подсознательно. Чисто подсознательно надеется не заметить знакомый медно-янтарный мазок, резкие скулы и рыжий ежик волос. Хотя последний, очевидно, в этой серой толпе сложно было бы не заметить. Затылок — черный и с проседью — отца мелькает перед глазами, пока тот с деланным возбуждением говорит что-то о новой эпохе, эре, истории или остальной бессмысленной херне. И воротник его пиджака, обшитый золотыми вставками, слишком сильно приковывает взгляд. Тянь не знает человека, умеющего врать лучше, чем его отец. Ему самому, Чэну, матери, людям. Это в крови. Внутри их долбаной семейки. Тянь выхватывает из толпы знакомые светлые глаза и волосы в пучке. Цзянь смотрит прямо на него и придурочно подмигивает, даже, кажется, машет рукой. Этот дубина все прекрасно понимает, все до крупицы, просто старается держать лицо и… наверное, хотеть жить дальше. Но Тянь переводит взгляд на Чжаня, и вся энергия сгорает, как паленое топливо. Чжань смотрит на него осуждающим уставшим взглядом. И Тянь не может с этим не согласиться. — Мой сын, — громко говорит отец, — всегда служил нашему городу верой и правдой. Вы знаете, что из-под его пера и гаечного ключа вышел всеми нами любимый Ветер М-3, легенда дирижаблей! Он указывает рукой на Ветер, даже не оборачиваясь, и Тянь косо смотрит на то, как секундно у Чэна сжимаются челюсти. Так смешно, так до смешного грустно: инженер, изобретший поистине уникальный дирижабль, стоит сейчас здесь, на площади, анонсирует выход коммерческого устройства и спиной чувствует безжизненное тело своего изобретения. Тянь помнит, как Чэн пытался отстоять Ветер М-3. Тогда был единственный раз, когда брат назвал отца по имени, как чужого человека. Что-то вроде: Ливей, я не позволю. Глупые слова, до смешного глупые. Ливей не позволил. Тянь разрешает себе обернуться на пустой корпус Ветра М-3 всего на пару секунд. Дирижабль покрылся ржавчиной на стыке металлических пластин, кое-где видны трещины в районе кабины управления. Полиция города охраняет его днями и ночами, пусть и толка в этом ноль. Не убьют мародеры — убьют природа и время. Тянь вспоминает дурацкие металлические макеты на забегаловке нижнего города. Наверное, даже они сейчас выглядят лучше, чем сам Ветер. Тянь всматривается в толпу, где, кажется, наверное, скорее всего, Рыжего нет. Его не должно здесь быть, просто быть его здесь не может. Мало кто из нижнего города сейчас, днем, попрется сюда, чтобы послушать какие-то там объявления. У них на это времени нет — фабрики сами себя в работу не приведут. В этом объявлении вообще смысла нет. Верхний город и так знает, что такое Воздух и как он будет работать. Просто формальность. Показуха — о да, Ливей ее обожает больше, чем обоих своих сыновей вместе взятых. — После долгих обсуждений, — продолжает отец, — решено было назвать аппарат Воздухом. Подобное наименование будет символизировать наши намерения… Тянь резковато поправляет ворот рубашки. Как же ему, твою мать, сложно дышать. Он замечает, как бегло Чэн на него смотрит. Это означает прямое: веди себя нормально, дурак, я тебя всего лишь один раз попросил прийти сюда, не испорти все. И у него самого не то чтобы есть право дерзить, точно не пока в его квартире лежат необходимые Рубикону детали. Тянь включается обратно в свое тело тогда, когда раздаются громкие аплодисменты. Коротко отряхивает голову, смотрит, как какие-то идиоты зачем-то бросают в небо свои позолоченные и украшенные безвкусными брошками цилиндры. Кто-то кидает платочки, кто-то свистит. Надо же, думает он, высшее, мать вашу, общество. И внезапно, всего на секунду, цепляется взглядом за чей-то уходящий затылок. Несколько человек — размазанных фигур — проплывают мимо толпы и тают внутри близлежащего двора. Тянь хмурится и чувствует, как кромсает его ребра дурное сердце. У фигуры, рванувшей из толпы, чертовы серые волосы.

*

— Почему ты не пытаешься ничего предпринять? Тянь ждал его. Даже не удивлен, что тот заходит без стука прямо в его гостиную, бросает ему в затылок слова, буравит — пилит — глазами. Он грузно выдыхает и на развороте фальшиво улыбается: — А что я могу сделать, ты ж мой принц-полукровка? Чжань смотрит на него из-под бровей, и там, на границе белой рубашки, виден наверняка несмываемый след от масла или мазута. Чэн сам такие же всегда спиртом изо всех сил оттирает, кожа высыхает и горит, а толку ноль. — Поговори с Чэном, — настойчиво говорит Чжань и делает шаг вперед. — Твой брат великий изобретатель. И что по итогу? — Что по итогу? — Не строй из себя дурака, — морщится. — Не при мне. Я тебя насквозь вижу. Тянь усмехается. Возможно, это правда. Возможно, именно этот сыночек крайне богатого папочки и крайне бедной мамочки видит его насквозь. У Чжаня всегда был талант кристально понимать все, что находится за чертой его личной жизни, и быть полным придурком в том, что он сам чувствует. Или, по крайней мере, Тяню просто всегда так казалось. — Ты же в курсе, — хмыкает Тянь, — что я бессилен. — Легко говорить так и нихрена не делать, Хэ. Виснет молчание. Свинцовое и металлическое. Совсем не такое, как их молчание с Рыжим — у них оно всегда какое-то… свое. Одно на двоих, пусть даже с уклоном в агрессию, ненависть и попытки прочертить на полу пропасть. — Мне нет дела до того, — говорит Тянь, — что станет с этим городом, ладно? Вообще никакого. Воздух, не Воздух, мне все равно. Чжань молчит, и это бесит. Он всегда молчит, всегда дает вскипеть, взорваться, остыть, застыть, а только потом закапывает с прахом в сырую землю. — Я тебе не Робин Гуд, Чжэнси, — усмехается. — Да? — кивает Чжань. — А детали тебе зачем? Тянь прикрывает глаза. Может, Цзянь и не додумался, может, просто не взял до головы, поленился сложить два плюс два, дописать предложение в собственной башке до конца. Но не этот парень. Этот парень, наверное, и вправду видит его насквозь. — То есть какому-то человеку ты помогаешь, а своему собственному городу помочь не можешь? — Не могу, — кивает. — И не потому, что я такой мудак. А потому что это не в моих силах. Он поднимает взгляд на Чжаня, и тот смотрит в ответ рысьими глазами. — И не в твоих, — продолжает Тянь. — Не время пытаться в великий альтруизм, пупсик. Я бы хотел помочь, но это невозможно. Иногда не нужно строить из себя героя и пытаться вершить подвиги. Мы не в книжке живем, помнишь? Чжань зачем-то коротко кивает и уводит взгляд в сторону. Это сквозит ветром в его движениях, в мимике, в его любви к старым образцам — желание мира во всем мире, вселенской любви и справедливости. И не потому, что он наивен, нет. Просто мир вокруг слишком грязный. Они все боятся с этой грязью просто не справиться. — Кто она, — Чжань осекается, — или он? — Очень хороший человек, — с невеселой усмешкой отвечает Тянь и бросает взгляд на стол, под которым в коробке лежат детали. — Ахринеть. Хэ Тянь решил кому-то помочь. Фантастика. — Ты слишком строг ко мне, милашка. Чжань хмыкает, и Тянь внезапно думает, что он чем-то похож на Чэна. Страстью к механике, строгостью и, наверное, какой-то ему самому непонятной мудростью. И мысль проскальзывает внезапно: хорошо, что у Чжаня нет отца, который отобьет у него чувство справедливости, как его собственный отбил его у Чэна. — Не испогань все, как обычно, — бросает Чжань и делает шаг в сторону двери. Тянь хочет ответить что-то вроде: я стараюсь, я, твою мать, стараюсь, слушай, я просто надеюсь, что он починит свой дирижабль, и… и… И… — Не сомневайся во мне, — отвечает. — Не сомневайся.

*

Ему почему-то кажется, что вся эта мишура с Ли и его подпольным восстанием может доставить проблем. Не то чтобы ему не похер на войны, революции, верхний и нижний города, отца, просто… просто он не хочет потерять в этой заварушке Чэна. И решает: пусть ситуация уляжется, что-то решится, и вот тогда он отдаст Рыжему детали. Потому что Рыжий, несомненно, еще сможет им помочь в подавлении этого любительского бунта. Потому что, пока Рыжий им будет помогать, он будет рядом. Он не улетит первым же попавшимся — починившимся — рейсом куда-то сквозь грязное небо. Тянь прячет детали под досками в шкафу и плетется в мастерскую Рыжего. Ловит лицом прохладный ветер и почему-то прекрасно себя чувствует в снова порванной на рукаве и грязной рубашке. Как будто вновь надевает свою, змеиную, кожу. И это так стыдно, так глупо, настолько не его уровня — вот это вот волнение, растущее с каждым шагом, сопровождаемое гнилью в башке: а вдруг он был на площади, а вдруг я просто его не заметил, а вдруг, вдруг, вдруг. Вдруг он просто не заметил его рыжих волос, вдруг он потерял бдительность, вдруг… Тянь усмехается. Тупица. Вот кто из них двоих реально тупица. Подходит к мастерской, дергает за ручку и почти устало выдыхает, когда та оказывается закрытой. Когда не открывается даже после минуты бестолковых стуков. Он смотрит на небо и прикидывает, сколько сейчас времени. Рыжий уже не должен работать. И дома в это время его не найдешь. Тянь, может, и тупица, но прекрасно понимает, насколько тому тошно находиться в своей квартире. Насколько там все убрано, чисто, когда вся эта чистота — не его заслуга. Рыжий просто ее искусственно поддерживает. Он припадает спиной к двери мастерской и вдруг — осенило — осознает, что Рыжий, наверное, на этом долбаном кладбище механизмов. Наверняка в том полуразобранном паролете, в котором пару дней назад чуть не подох. Мерзкое чувство — когда по хребту пробирает злостью, как текущей по крови инфекции. Если этот мудак на этот раз реально сдохнет там, среди руин, так и не получив детали и не предотвратив восстание, это будет самое тупое свершение века. Тянь плетется на кладбище, только на полпути осознавая, что не взял с собой фонарь или вообще что угодно. А зрение в две единички на оба глаза, как показывает практика, бесполезно практически на сто процентов. Вход встречает его огромными металлическими каркасами, похожими на слоновьи бивни. — Эй! — вскрикивает он, пытаясь смотреть и вперед, и под ноги одновременно. Где-то впереди, через несколько метров, доносится мерзкий скрежет, как будто кто-то отламывает по живому пластины друг от друга, вместе с болтами-костями. Попался, мышонок, думает Тянь и идет на звук. Бьется ногой о корягу-деталь, торчащую из земли, и шипит себе под нос. — Рыжий-рыжий, конопатый, — скалится он, подходя к звуку максимально близко. — Блять, ты гонишь? Тянь улыбается. И чувствует облегчение где-то под легкими — слава богу, живой, не убился. Вслед за звуком из-за куска старого паролета высовывается Рыжий, и зрение едва привыкает к его лицу в темноте. Возможно, воображение само дорисовывает черты: хмурые брови, резкий оскал губ и недопонимание в глазах. Хотя, очевидно, из всего этого набора как минимум хмурые брови действительно реальны. — Привет, солнце, — нагло тянет Тянь и клонит голову вбок. — Как ты узнал, что я здесь? — хмурится Рыжий и равняется с ним. Тяня вставляет, что он ниже. Ненамного, но ниже. Не то чтобы он так чувствует свое превосходство, просто это особенно мило — вот этот вот злющий щенок, на которого приходится смотреть сверху-вниз. — Интуиция, солнце, — щелкает Рыжего по носу, и тот морщится. — Отъебись. Боже, ты из-под земли меня достанешь. — Да, — лыбится. — Откопаю и воскрешу. — Завали, — Рыжий ежится и отводит взгляд. А Тянь впервые замечает, что тот встречает его без ощутимой агрессии. Все эти «отъебись», «завали» и «пошел нахуй» — это нормально, это часть системы, это незаменимые механизмы. Но от него больше не несет холодным ветром тайги, от него теперь просто моросит. И это приятно. Болезненно. — А теперь расскажи, красавица, какого черта ты тут одна делаешь? — клонит голову Тянь и всматривается Рыжему в лицо. — Че? — фыркает. — Я тут всю жизнь один лажу. — В этом и проблема. — Слушай, — выдыхает Рыжий. — Я тут практически нашел относительно нормальные детали. Не еби головы, пожалуйста. — Малыш, я никогда не ебу твою голову, я просто лишь… Он не успевает договорить, потому что сбоку доносится скрежет металла — громкий, по живому, с мясом, с костями и нервами. Они оба морщатся и дергаются, всматриваются, как болванчики, в темноту, туда, где звук разрывает барабанные перепонки. До Тяня доходит быстро. Вот этот вот скрежет — металл заостренным концом по металлу. — Отойди, — шепчет он Рыжему и машинально толкает его плечом в сторону. — Че ты… Скрежет усиливается, и уже непонятно: то ли просто звук приближается, то ли кто-то — и так понятно кто — вгоняет лезвие железки по самое нутро внутрь ржавых металлических боков старого паролета. Тянь чувствует тепло Рыжего рядом, тепло-холод, агрессию-боязнь, и повторяет про себя, как мантру: раз уж решил спасти кого-то, будь мужчиной. Если вляпался во что-то, выпутывайся сам. — Хватит, — рычит он в пустоту и пытается всмотреться в силуэт Ли поодаль. — Не привык, — отвечает ему темнота мерзким голосом, — слушаться богатеньких сыночков. Холодеет внутри. Мерзким липнущим холодом, изморосью, инеем, который вот-вот безвозвратно застынет. Остановит работу органов, заморозит его болезнь. Тянь сглатывает и инстинктивно отталкивает Рыжего еще дальше себе за спину. А тот, кажется, даже не сопротивляется. — Ли, какого хрена, — так же без интонации выдыхает за его спиной Рыжий, когда Ли подходит на обозримое расстояние. Блядей не меняет ни темнота, ни свет солнца. Они всегда такие — всегда с ублюдочными ухмылками, с прорезью крысиных глаз, со сжатыми на куске заточенного металла пальцами. Смотрят прямо, стоят ровно, сжирают. За спиной Ли, словно под копирку, стоят еще штук пять таких же блядей. — Надо же, — хмыкает Ли, — а я подумал, что это шутка. — Убирайся, — рыкает Тянь и делает шаг вперед. — Повторяю еще раз: я не слушаюсь богатеньких папиков. Тяню не приходится долго страдать, обдумывать или рефлексировать. Это простая математика: та самая размытая фигура с серыми волосами на площади, эти слова Ли сейчас. Все просто, как дважды два, даже он, не разбирающийся в механике, поймет с одного раза. И то, что сейчас его ломают, кромсают и задавливают, не проблема. То, что Рыжий прямо сейчас все узнает, вот так вот, спустя их — уже — двадцать дней полной мозгодробилки, тоже не проблема. То, что тот разорвет Тяня на куски после этого, тоже. Как там — все тайное когда-то становится явным? Он был к этому готов. Все и без того складывалось в его пользу: падение сквозь крышу, полоска грязи и чистой кожи на шее, детали Чэна. Детали, которые он в любом случае отдаст Рыжему — пусть даже под дверь мастерской подкинет, все равно. Все к этому шло. К тому, что Рыжий просто мог прийти на собрание, к тому, что его, Тяня, могли в нижнем городе опознать в любой момент, к тому, что Чэну бы надоело его покрывать, и он приказал бы Би рассказать все этому рыжему пареньку лично. Все было известно заранее. Это не проблема. Не сейчас, не здесь. Потом, позже. Сейчас его единственная задача — защитить Рыжего от этого золотоглазого ублюдка. — Я сказал тебе, — скалится Тянь, — убирайся. — Прекрасно, — хмыкает Ли и подходит максимально близко к нему. От этого ублюдка пахнет металлом. Без машинного масла, без пота или ржавчины, просто железным привкусом — крови — железки, которую он держит в руках так крепко, что белеют костяшки даже в темноте. — Рыжик, — говорит он, — а ты знал, кто твой папочка на самом деле? Дьяволом клянусь, что нет. Рыжий молчит. И это — худшее, самое болезненное, самое отравляющее. Тянь мысленно думает: ну давай, начни орать, начни расспрашивать, начни что-нибудь, давай же, просто не молчи, не стой, не надо. Но Рыжий не двигается — за спиной Тяня застывает его аура, как придавленная металлом. — А я все думал, — говорит Ли и заглядывает Тяню в лицо, — откуда мне твоя морда знакома. А ведь породистая, да? И брат твой похож на тебя. — Сдохнуть хочешь? — бесцельно выкидывает Тянь. Ему ничего не стоит пришить этого отморозка прямо здесь. Долбануть головой о близлежащую пластину, насадить глоткой на деталь, перерезать горло его же заточенной железякой. Дело трех секунд и парочки усилий. Он просто не хочет вляпываться в грязь. Проблема в том, что так думает каждый, кто уже давно по уши в грязи. — Хэ, да? — хмыкает Ли. — Надо было догадаться раньше. Хэ Ливей, администратор центра технологий и практически мэр верхнего города. Хэ Чэн, главный инженер верхнего города. Хэ Тянь. Их фамилию знает каждый. И каждый ее, эту фамилию, ненавидит. Народ нижнего города до сих пор кое-как уважительно относится лишь к Чэну просто за его изобретения. На деле же все их ненавидят. Рыжий за его спиной молчит, и это — больно просто пиздец как. — Неплохо маскируешься, папочка, — Ли ведет языком по губам. — Только вот, когда маскируются, обычно на площади рожей не светят. — Это не твое дело, — холодно отвечает Тянь. — А чье? А, да, дело же в нашем малыше Рыжике, да? Что, потянуло на бедноту? Надоели роскошные девицы? Тяня срывает. От молчания Рыжего, от блядства этих золотых слитков напротив и от того, насколько эхо всех этих слов рикошетит от бездушных кусков мертвых паролетов и дирижаблей. Он хватает Ли за шею и вдалбливает его в стену паролета, возле которого они стоят. Того самого, с выломанным куском в корпусе. Рядом, зияя острием сорванных пластин, гудит темнота его внутренностей. Звук внутри металлического аппарата разносится взрывом барабанных перепонок. — Не двигайся, — холодно говорит Тянь Рыжему, дернувшемуся с места. — Я не собираюсь тебе долго повторять, — хрипит он Ли, — убирайся отсюда. — Шее твоей ничего не мешает? Тяню ничего не мешает. Ни острие, приставленное к горлу, ни вся эта решительность в глазах Ли. Он уверен, что этот ублюдок воткнет лезвие, ему ничего не стоит. Останавливает лишь желание поиграть, как с животным. А такого Тянь не прощает — и это он тоже перенял от Чэна. Он позволяет себе секундную слабость — косит глаза на Рыжего. И тот испуган. Смотрит на них двоих застывшим взглядом, и даже кажется, что здесь, сквозь звук металла и громкое дыхание, слышно его сердце. Тянь мысленно считает: раз, два, десять, двадцать… — Не позволю, — насмешливо говорит ему Ли, — чтобы какой-то богатей думал, что он выше. Тянь снова бросает взгляд на Рыжего — и это убивает. Что-то в глазах Рыжего, в его прозрачных округлившихся глазах, немых и слепых, убивает. И пока что, за пять секунд до, он не понимает, что именно. — Ползи в свою верхушку, папик. Тянь хмурится прежде, чем понимает, что Ли, как в замедленной съемке, тянется в сторону выломанной пластины в корпусе мертвого дирижабля. И не успевает. Ничего не успевает — ни среагировать, когда тот хватает его за кисть, ни понять, что ведет его запястье со всей одури к острой, как лезвие, пластине. Смешно. Ужасно смешно — то, что они с Рыжим буквально несколько дней назад выломали в этом несчастном паролете боковину с мясом, разломали корпус, оставили острый скол обнаженной металлической пластины. Тот самый, в который Ли сейчас вдавливает его пальцы. Это не больно — спустя пять секунд после болевого шока уже совсем нет. Может, тянет немного, но в основном просто шумно. В голове, в сердце, в крови, пульсирующей из пальцев, как из пробитого водоканала, как из реки, в которой нижнегородские топят ненужных котят. И не сложно — просто машинально отступить назад и сжать кисть правой руки. И жидкое, что-то жидкое течет и течет, течет и течет, утекает, как песок, через пальцы. Просто мутнеет в глазах — тяжело видеть. Тяжело чувствовать. Тяжело быть. Тяжело. Тяжело осознавать грохот вокруг себя, когда его отталкивают, когда вокруг что-то рушится, когда его тянут, как собаку за поводок, куда-то. Приходится идти чисто на автомате, не думая куда, не думая за кем, просто не думая. Он внезапно вспоминает, как его и маленького щенка уносит течением, а Чэн бросается прямо к ним. Как у того мутнеет в глазах, когда острие камня перерезает шею. И как он при этом решительно сжимает зубы, хватает их двоих и несет к берегу из последних сил. Наверное, вот оно — вот о чем эта фраза: раз уж решил спасти кого-то, будь мужчиной. Наверное, об этом. И Тянь пытается. Открывает глаза, моргает, продолжая куда-то бежать от шума и грохота позади, пока его тянут вперед, а по рукам течет жидкое и жидкое, течет и течет, течет и течет. Как река, которой их со щенком туда унесло. И человек, который его сейчас тащит, совсем как Чэн, который их двоих выносит на берег. — Давай же, — говорит ему кто-то и тянет, тянет. — Давай, беги, идиотище. И Тянь бежит. Сквозь туман, воды реки и шум позади. И кто-то ему говорит: — Давай, быстрее, ну же. И: — Не отключайся. И еще: — Давай, немного осталось, беги, твою мать, Тянь! Он реагирует на свое имя. И внезапно, cквозь пустоту, темноту, пыль и грохот понимает, что это голос Рыжего, что это механический холод пальцев Рыжего, что это кровь на его руках, что это грохот обваливающегося корпуса паролета позади. Что они бегут. Долго-долго, цепляя ногами старые механизмы-корни. И Рыжий тянет его за руку, как Чэн тянул его из потока реки на берег. И, кажется, пальцы у них одинаково холодные в этот момент. И, кажется, где-то там, поодаль, тоже лают собаки. Он практически отключается, когда они пробегают к спальным районам, как-то забегают по лестнице и попадают в квартиру Рыжего. Он практически отключается, когда видит капающую по полу — чистому и вымытому — кровь. Он практически отключается, когда начинает заново чувствовать боль. И все-таки отключается, когда кто-то зовет его по имени.

*

Создатель головной боли — пидор. Это первая мысль, которая приходит ему в голову, когда он осознает, что очнулся. Треск в башке, в костях, почему-то по всему телу, везде треск, треск, треск, никакой стабильности. Если он сам уникально нестабилен, то его тело сейчас — просто решето. И чувство такое же, когда он провалился сквозь крышу мастерской, будто хочется лечь и полежать, отдохнуть хотя бы немного, хотя бы чуть-чуть. Да-да, мам, я уже встал, уже встал, да мам, дай пять минуточек. Он лежит, по ощущениям, все сорок. Слышит, как там, за закрытыми веками, кто-то ходит, доносятся какие-то звуки, которые он сам едва различает за колотилкой в собственной голове. Даже как-то уже и не больно, просто мутно, тяжело и грязно. Тянь сухо сглатывает и не решается открыть глаза. Ему и так, с закрытыми, хорошо. Хотя бы пять минуточек — просто передышка. Подготовиться, вспомнить. Это нормально, он может себе это позволить. Выстроить цепочку событий сегодняшнего дня: площадь, Чжань, детали в шкафу, мастерская, кладбище механизмов, Рыжий, Ли, острие, пластина, пальцы. Пальцы. П-а-л-ь-ц-ы — и пустота. Нет, не пустота — шум, грохот, размытость. И как его куда-то тянут. И голос, голос Рыжего. Тянь открывает глаза резко, и это ошибка, потому что приглушенный свет лампы жует его зрачок, вливает туда что-то через иглы, сужает его до состояния атома. Снова ничего не видно, дерьмо собачье. Так, ладно, думает он, попытка номер два. Тянь медленно размыкает веки и пытается аккуратно привыкнуть к тусклому свету. И внезапно осознает, что чувствует себя как в каком-то вакууме, коконе, будто в жидкой субстанции. Плавает, как сардина в банке. Дергает головой — вроде лежит на кровати, вроде под башкой подушка обычная. Вроде кровать даже мягкая, совсем не как пол в мастерской Рыжего. Вроде в одежде, вроде живой, вроде потолок над головой знакомый — однотонный и умиротворяющий, как кабинеты психбольницы с мягкими стенами и решетками на окнах. Вроде живой. Тянь повторяет про себя три раза: живой, живой, живой. — Господи, еб твою мать, — доносится сбоку. — Очнулся, наконец-то. Сначала доходит голос — голос Рыжего. Не такой, как обычно: обычно он злющий, резкий, дебильный, сейчас же практически… он не может подобрать правильное слово, ни одно не подходит. Мягкий? Спокойный? Не противный? Думает: свой. И косо ухмыляется, как дурак. Потом, спустя пару секунд, доходит, что нужно повернуть голову. Тянь медленно пытается это сделать, но по итогу просто роняет ее, как мяч, на правую сторону, и встречается глазами с Рыжим. С его скулами, лицом, чертами, как у лиса, с ним. И с глазами цвета прозрачного янтаря и одновременно самых новых и самых чистых медных механизмов. С глазами цвета ржавого неба. — Привет, малыш, — хрипит Тянь, и говорить получается с болью. — Блять, — качает головой Рыжий. — Ты… боже, ты просто кусок говна, реально. Просто… нахрена ты полез? Вопрос риторический. До тупого. Тянь прекрасно понимает, что произошло. Прекрасно, почти детально — кроме последнего — все помнит. Просто сейчас что-то не так с тонусом мышц и ясностью сознания, как будто его накачали наркотой, ничего не поделаешь, хоть кровь выкачивай. — Прости, — глупо говорит Тянь и ведет в сторону уголки рта. С ним что-то не так, потому что сейчас он прекрасно осознает, что Ли выдал про него все, а Рыжий все еще здесь, и сердце чаще не бьется. Сердце просто болтается, как на веревке, внутри организма, стучится о ребра, падает в желудок. Тянь просто пытается это чувство запомнить: вакуумный мозг, блестяще пенное сознание и Рыжий рядом. — За то, что ты еблан? — хмурится Рыжий. — Не прощу. Он понимает лишь краем мозга: Ли выдал про него все, но Рыжий все еще рядом. И хочет спросить что-то вроде: какого хрена, мать твою? Или: что происходит? Или: что ты здесь делаешь? Вместо этого просто выдыхает: — Ты знаешь. Его не хватает даже на вопросительную интонацию, он просто надеется, что Рыжий поймет. Рыжий, видимо, понимает — скалываются брови, сжимаются челюсти и взгляд уходит куда-то в стену. Без взгляда становится холодно. — Знал я, блять, конечно, — хрипло говорит Рыжий. — Ты же тупой. — Почему? — Цепочки свои золотые снимать не забывай, придурок сраный. Тянь вздергивает брови. Цепочка — та самая, из золота, которая досталась ему от матери, с маленькой подвеской-дирижаблем. Снимать ее перед походом в нижний город — как отрывать мясо от костей, но он всегда снимал. Видимо, не всегда. — Боже, — хрипло смеется Тянь. — Я реально дурак. — Нет, — качает головой Рыжий. — Ты ебаный мудак, дурак — это слабо. — Почему ты ничего не сказал? Рыжий хмурится и упорно на него не смотрит, как ребенок, который злится. Сжимает челюсти, тяжело дышит и очень устало тупит взгляд о противоположную стену. Как злое загнанное животное, которое все никак не может привыкнуть к человеку. Все еще видит палку. — Хрен знает, — говорит. — Мало ли ты бы быканул и все-таки сдал бы меня. Я ж не ебу. Легче было помалкивать. Тем более я не знал, что ты, типа, из этих. Из прям верхов. — Малыш, — прикрывает глаза Тянь, — я не сдам тебя. — Ага, потому что теперь ты мне должен. Все по-честному. Я увел нас оттуда, привел сюда и… Рыжий осекается и сглатывает. — И? — хрипит Тянь. — Пальцы твои. Я… мать врачом была, она меня тоже учила, но… короче… — Все в порядке, — кивает Тянь. Он не врет. Возможно, завтра или послезавтра, через месяц или год он будет смотреть на свою кисть без — он пока что не уверен — одного или двух пальцев и чертовски обо всем этом жалеть. Но сейчас, пока его расплавленное сознание не позволяет чувствовать боли, а Рыжий все еще рядом, он не врет. Все в порядке. — Нихрена не так, — шипит Рыжий и смотрит в стену. — Блять. Ты руку свою видел? — Нет. — Ну так вот посмотри. Или потом посмотри. Блять, я пытался, но нихрена нельзя сделать, там все с костями. Я остановил кровь, вколол дохрена обезболивающего и… — Малыш, — тихо говорит Тянь. — Все в порядке. Все будет нормально. Рыжий сжимает челюсти так, что, кажется, вот-вот раскрошатся зубы. И Тянь никак не может эту эмоцию прочесть: то ли злость, то ли обида, то ли просто полная потерянность во времени и пространстве. — Каким хреном ты увязался сюда? — поворачивается Рыжий. — В нижний город. У твоей семьи есть вообще все. Блять, если ты Хэ, то твой брат… — Изобрел Ветер М-3, — тихо кивает Тянь. — Я просто хотел сбежать оттуда. — Сбежать из верхнего города? — фыркает Рыжий. — И что тебе там, жопку недостаточно подтирали? — Потом расскажу. Спасибо тебе, Шань. Он не помнит, называл ли когда-то Рыжего по имени, но сейчас это неважно. Сейчас, пока он не чувствует боли, неважно вообще ничего. Ни Ли, ни верхний город, ни пальцы, ничего. Пока что все в порядке. Хотя бы на одну ночь. — Ты мне по гроб жизни должен, — хрипло говорит Рыжий. — Че, больно или нет? — Нет. Все в порядке. Рыжий отворачивается и хмуро смотрит в сторону. Тянь решает это сделать чисто на автомате, практически на животных внутренних инстинктах, потому что больше терпеть просто невозможно. Пока, на эту ночь, ему все равно на все, кроме Рыжего рядом. Рыжего, который рядом. Он приподнимается, опираясь на локоть левой, здоровой, руки и просто тянется лицом к лицу Рыжего. Тот разворачивает голову, и они сталкиваются губами. Не глубоко и не яростно. Без дикого желания и сломанного сознания. Они просто соприкасаются губами на несколько секунд, и Тянь практически сразу падает обратно на кровать, потому что тело не держит. Думает: крови много потерял, много обезболивающего, привкус соли, соли, соли. У Рыжего губы со вкусом соли. Рыжий даже не дергается пару секунд, смотрит перед собой и лишь спустя время грузно выдыхает. — Да ебаный в рот… — Эй, — тянет в стороны губы. — Спасибо. — Заткнись, — отмахивается Рыжий. — Боже. Ты даже без паль… ты всегда мудак. — Я рассказал брату про Ли и его планы. Рыжий застывает на секунду, а потом хмурится и тупит взгляд в пол. Наверное, вот это вот время — накачанный обезболивающими вечер — самое благоприятное для того, чтобы не жрать кусками его агрессию, просто смотреть на него, просто быть рядом. Чтобы он, эта рыжая злющая собака, была рядом. — И че он? — поднимает взгляд Рыжий. — Пока ничего. Но ты можешь помочь. — Не впутывай меня в это. Тянь сглатывает от этого — от «не впутывай». Не «не хочу впутываться», не «не буду впутываться», а просто «не впутывай». Если уж вляпался во что-то, выпутывайся сам. Но сейчас, пока боль не приходит, пока обезболивающие удерживают его, как плотина, он впервые совершенно не хочет выпутываться один. — Ты же сам говорил, — хрипит Тянь, — что они хотят крови. — Так и есть. Но, блять, — качает головой, — я хочу съебаться, окей? И все. Без всего этого. — Я помогу тебе. Тяню неимоверно хочется взять его за руку, прикоснуться, но он не двигается, чтобы не провоцировать боль в кисти, которую пока что не ощущает. И внезапно, как перегоревшая лампа, хочет спать. Повторяет: — Я помогу тебе, — и чувствует, как закрываются глаза. А еще чувствует, как Рыжий устало на него смотрит, бегая взглядом от лица до волос, от лица до стены, от него до всего остального окружающего мира. И это время, накачанное обезболивающим, почему-то вдруг кажется неимоверно спокойным. — Завтра поговорим, — говорит Рыжий. — Спи, придурок. И Тянь слушается. Потому что, наверное, так будет лучше для всех.