Кровь и сильверит

Когда Дункана об этом спрашивали, он всегда в ответ лишь легко улыбался, не говоря ничего. Да и то улыбка эта была достаточно грустной. Ее образ со временем стерся из его памяти, оставив лишь нахальную улыбку и звонкий смех. Рыжие волосы, подобно всполохам огня, ниспадали на плечи непослушными кудряшками, а глаза точь-в-точь как изумруды, что таскают с собой некоторые не очень осторожные богачи вместе с другими драгоценностями. Элен… да, так ее звали. Даже по прошествии нескольких лет он еще помнил это имя. Элен. Та, что поймала вора за кражей, но не подняла тревогу, лишь по только ей известным причинам. Рыжая бестия, в которую Дункан влюбился по уши, как мальчишка. О, эти моменты, когда юноша заливался краской, а она смеялась, видя это, и только еще сильнее заставляла его краснеть. Но Дункану все равно нравилось проводить с ней время, когда получалось. Нравилось, как она почти машинально заправляет непослушную прядь за ухо и наклоняет голову. Ее почти детская улыбка… Элен была из тех немногих людей, кто относился к Дункану хорошо, наверно, даже слишком. И молодой вор это ценил. Дошло до того, что ему взбрело в голову сделать ей подарок. Не украсть что-то и подарить, нет. Своими руками. Найдя на чердаке какую-то деревяшку и вспомнив, чему учил его отец, Дункан начал вырезать из нее какое-то подобие кулона. Почему кулон и почему именно в виде огненного завитка? Да кто знает, наверно просто от самого банального — Элен ассоциировалась у него именно с огнем, и ему хотелось это хоть как-то запечатлеть. Вышло, правда, не столь хорошо, как у отца, но… Почему-то Дункану, казалось, что для новичка, не бравшего в руки инструмент годы, довольно неплохо. Когда же, дико смущаясь, юноша протянул кулон, Элен засмеялась. Так задорно и звонко... И в ответ на этот незамысловатый подарок сняла одну из своих сережек, как бы предлагая обмен. Даже не слушая возражений, еще и поцеловала в щеку, чем сильнее заставила покраснеть. Дункан не догадывался, что произойдет через несколько недель после этого. Несмотря на большую толпу, гудящую от негодования и жажды расправы над убийцей, юноша все равно заметил ее. Среди разнообразия цветных тряпок ее огненные волосы горели так ярко, что невозможно было не заметить. Несмотря на расстояние между ними, он увидел на ее лице смесь боли и разочарования, ненависти и презрения. Да настолько сильных, что изящная рука потянулась к шее, где висел подаренный кулон в виде огненного завитка, и этот самый кулон дернула вниз, с таким видом бросая, будто какую гадость. И девушка, развернувшись, ушла, ни разу не обернувшись. И как бы Дункану не хотелось побежать за ней, с эшафота с веревкой на шеей было это очень проблематично. Тем более, что стоило девушке скрыться за ближайшим поворотом, как со стороны стражи раздался уже знакомый голос: — Я объявляю Право Призыва! Остановить казнь! Кулон после нашелся каким-то чудом, не иначе сам Создатель помог. Но что толку? Та, кому он предназначался, исчезла из жизни молодого Стража. И после он ее не искал, даже не пытался, хоть и вспоминал временами, особенно, когда смотрел в пляшущие язычки пламени, неосознанно касаясь пальцами мочки уха, где висела та самая серьга. И никому об этом не рассказывал. Никогда.