Не пули решают

— Я Вас прошу, Евгений, всего раз, – поэт смотрит на него мягко и пытливо, неизменно улыбаясь. — Дорогой Ленский, да что ж мне там делать? – Онегин в который раз отговаривается, не оставляя надежды, что друг всё-таки поймёт его нежелание. — Да как же, ведь Ларины – прекрасные люди, – заверял юноша, – Что уж, скоро я свяжу себя узами брака с Оленькой Лариной, так вы хоть бы взглянуть на неё обязаны. Онегин отрывается от своих бумаг, негодующе глядя на приятеля, пока тот одними глазами умоляет согласиться на эту поездку. — Бог с Вами, так тому и быть, – вздыхает он, снова занимая себя документами, – Но только раз. — Евгений, Вы и вправду чудо, – взвизгнул Владимир, подрываясь с кресла, – Имею честь, однако мне пора. Засиделся я у Вас. — Раз так, подите. Мне тоже есть, чем себя занять. — В таком случае, увидимся завтра, – бросает юноша, задержавшись в дверях, – Не скучайте. — Заскучаешь с Вами, – бурчит Евгений себе под нос, зная, что не услышат, – с Вами вечно dans l'agitation*, какой уж скучать. Остаток вечера проходит обыкновенно, за перечитыванием "Wealth of Nations" 1776 года издания и дегустацией недавно купленного вина. Выдержка четыре года, сделано из отборного крымского винограда, ограниченный тираж. Только тошно слегка пить в одиночестве, без занимательной беседы, с самим собой. А ведь раньше это нисколько не волновало и в глаза не бросалось, пил себе, да и пил. Не знаешь ведь, как может измениться жизнь и как захочется дальше проводить досуг, когда судьба вдруг сведет с кем-нибудь, кого меньше всего ждал найти. Вот так приехал в деревню, неведомую глухомань, разобраться с дядькиным наследством, а нашел, почитай, лучшего приятеля. Даже смешно отчего-то стало: поначалу сторонились друг друга. Ленскому старшая Ларина все уши прожужжала о новом нелюдимом помещике, так тот его и обходил десятой дорогой. Онегин же просто с самого своего приезда старался всячески избегать любых встреч с недалёкими, как он считал, местными. Да и сейчас, признаться, мнение не изменил. У него только одно маленькое исключение появилось, которое нельзя было уже отнести к категории глупцов, а имя ему – Владимир. Владимир, как раз, и против был частого пьянствования Евгения, потому всеми правдами и неправдами старался его от этого дела отучить. Добился мало чего. Онегин, разве что, при нём бутылку под стол прятать начал, а пить не перестал. Бывали, конечно, тёплые вечера у камина, когда без бокальчика-другого уж совсем никак не обойтись. Тогда и Ленский делал исключения, чтобы, как он говорил, приятный момент не портить. Без него-то теперь совсем не то. А может, всего-навсего тёплое вино никуда не годится. Его, помнится, холодным пить нужно, когда только-только из погреба или кладовой. Так уж вышло, что на следующее утро Евгений нашёлся непривычно трезвым, аки чистое стёклышко. Чему, собственно, оказался непомерно рад приятель, вихрем влетевший в его рабочий кабинет с утра пораньше. Вопрос о том, что он здесь забыл в седьмом часу утра, Онегин решил оставить на потом. Выяснилось, тот полночи просидел за написанием стихов под тусклой лампой после неудачной попытки унять прилив вдохновения, а следующие полночи, начиная с трёх часов, маялся по поместью, как дух неупокоенный. К пяти не удержался – пустился собираться, запрыгнул на лошадь и поскакал прямиком к Онегину, рассекая влажную утреннюю прохладу. — Что ж ты, получается, совсем не спал? – Евгений потирает глаза, поднимаясь с нагретого кресла, в котором уснул минувшим вечером. — Выходит, что так, – в отличие от приятеля Ленский выглядит куда бодрее и оживлённее, не взирая на то, что глаз не сомкнул за прошедшие сутки. — Быть может, не моё то дело, но с медицинской точки зрения отсутствие сна может здорово подкосить ещё растущий организм, – Онегин не сдерживается от небольшой поучительной тирады приличия ради, но всё-таки не придаёт особенного значения этой выходке. — Да где ж вы растущий увидели? Давно вырос, Онегин, давно, – возмущается поэт, мельком себя оглядывая. — С медицинской точки зрения.. — А с моей точки зрения – хватит попусту силы тратить, давайте лучше скорее заканчивайте свои дела, собирайтесь, и поедем, – он перебивает друга, явно не желая боле слушать эту его научную ерунду. Погожим летним утром по дороге мимо яблочного сада, щурясь от слепящего полуденного солнца, несутся на лошадях двое юношей. По сторонам мелькают пролески и пышные цветения, слева журчит маленькая речушка, а топот копыт сгоняет с берега пугливых лягушек. — Давайте же, Владимир, так рвались и отстаете, – насмехается Онегин во весь голос, мельком обернувшись на приятеля. — Разве то моя вина, Евгений? – кричит ему вдогонку Ленский, – Быть может, это Вы слишком быстры. А помнится, ехать не хотели. Тот натягивает вожжи, замедляя лошадь, и даёт возможность поэту с ним сравняться. — Привык. Только ехать и сейчас не хочу, да что это меняет? — Вы чересчур скептичны. Вот увидите, Вам понравится, – Ленский, отдышавшись, улыбается, откидывая неаккуратно растрепанные от быстрой езды кудри. — Уж надеюсь. Иначе напрасно потратил время, – вздыхает Онегин, почему-то в один момент теряя тот небольшой запал, накативший с четверть часа тому назад. — Мы не задержимся надолго, даю слово, – усмехается Владимир, слегка пришпоривая лошадь, – Догоняйте! – кричит он уже оставшемуся позади приятелю. — Оh mon Dieu*, да куда ж Вы, Ленский, – причитает тот себе под нос, всё-таки ускоряясь. Вот уже скоро показывается поместье Лариных. На зеленом холме, почти утопая в пушистых кронах, выглядывает прибывающих гостей белоснежный мраморный фасад. С двух сторон вьется широкая лестница, с верху до низу усеянная цветами. Поблизости носится крестьянская ребятня, звенит смехом и мелькает то тут, то там, что и не уследишь. На крыльцо, вызванные матушкой, являются две фигуры. — Глядите, Евгений, нас уже и встречают! – он останавливается в нескольких десятках метров от дома, дожидаясь приятеля, плутавшего где-то сзади. Как и ожидалось, в ответ издалека летит что-то непонятное, но по интонации жутко саркастичное, потому Ленский не хочет даже переспрашивать у показавшейся из зелени макушки. Настроение всё равно не испорчено, более того, из-за нахождения в такой ощущаемой близости с объектом своего обожания, поэта вдруг охватил еле сдерживаемый порыв воодушевления в куче с наивной детской радостью. На пороге друзей встречает старшая Ларина с улыбкой. Расспросив гостей о том, как дорога, как нынешняя погода, провела в дом, с явным намерением свести юношей со своими дочерьми. — Я взял на себя смелость представить вам Онегина, моего хорошего друга, – Владимир улыбается широко-широко, почему-то пребывая в безмерной гордости за самого себя. Никому не удавалось не то что бы вытащить нового помещика по гостям, даже поговорить. — Очень рад. Очень рад, – стоит ли упоминать, что Онегину в сложившейся обстановке было весьма и весьма некомфортно, даже в какой-то степени неприятно. Потому он стоял поодаль от воркующих Ленского и Лариной, стараясь выдавить из себя что-нибудь, чтобы ответить на приветствие Татьяны. Молодые тут же сорвались и умчались в сад. Однако как сорвались. Сорвался только неусидчивый Ленский, утянув за собой Ольгу, что, собственно, и сопротивляться-то не пыталась, но и не выказывала явного желания. Внимание Евгения взяла на себя старшая Ларина, подумав, вероятно, что так будет правильно. Ненавязчиво она увела его подальше от дома, так что понемногу они всё больше отдалялись от мраморного особняка, лишних глаз и ушей. Однако толку с этого, впрочем, было мало: Евгений не имел ни малейшего понятия о том, как начать разговор и стоит ли вообще, когда Татьяна просто не могла предположить общих с ним тем. И все же подумав, что Ленский снова может упросить его как-нибудь пересечься с Лариными, нашёл нужным наладить хоть бы какой-то контакт. Дабы не казаться уж слишком отчужденным и необщительным, как о нем говорят. Хотя по большому счёту мнение кого бы то ни было его интересовало мало, с этими людьми судьба может ещё свести. Начать Онегин решил с истоков. Девушка совсем молодая, живёт в деревне, приятелей не имеет. Стало быть, скучает от такого закрытого образа жизни? — Не тоскливо ли Вам здесь? – озвучивает тот своё предположение. — Ах нет, что Вы, – девушка, кажется, облегчённо вздохнула, – Я много читаю, мне скучно не бывает. — Много? — Как бы Вам сказать, – она задумалась, – Прогуливаюсь в саду – читаю, только поднимаюсь утром – читаю. Признаться, легче припомнить моменты, когда бы у меня не было книги в руках. — Вот как. Однако я придерживаюсь мнения, что всему должна быть мера. Столько читать тоже вредно. — Но как же? – удивилась Ларина, – Ведь так хочется узнать, что будет дальше, чем всё закончится, будут ли герои счастливы. Порою просто невозможно оторваться. — Увы, mon cher*, я не разделяю вашей увлечённости, – Онегин натянул на лицо какое-то подобие улыбки, что, если не изменяет ему память, расценивалось, как выражение доброжелательности. — Не любите художественной литературы? — Не то что бы не терплю, признаться, попросту не понимаю. — Отчего так? — Как бы знать, – вздохнул Евгений, припоминая чуть ли не слёзные просьбы друга прочесть хоть одну несчастную пьесу, чтобы иметь представление о современной прозе, – Лет как десять уже подобного в глаза не видел и в руки брать не желаю. С того момента, наверно, как прошла первая и последняя юношеская влюбленность ещё в Петербурге. Тогда он и конверты со стихами заворачивал, витиевато подписывая «Онегин к *******», и мог поддержать любую беседу о нынешних литературных течениях. А как разочаровался, твёрдо решил для себя, что поумнеет и не будет боле вести себя, как дитё малое. Вот, повзрослел. И лишился одной, возможно, из самых интересных тем для вечерних бесед с Владимиром. Ах как же, право, не хватает его сейчас. С этой девицей ни одна тема не находится, как ни старайся. Не то что с Ленским, он-то всегда что-нибудь выдумает. В поместье Онегина они вернулись, когда солнце уже клонилось к горизонту, разбрасывая вокруг чудаковатые розовые тени. Владимир зачем-то вслух отметил, что утром куда холоднее, чем вечером, и что это его по какой-то причине радует. Вероятно, тёплые краски заката греют творческую душу, потому как Евгений не чувствовал никакой разницы. Но присутствие даже таких глупых мыслей показалось ему приятным, поскольку, всё же, отвлекало от не самого лучшего впечатления о прошедшем визите. Ленский, кажется, что бы ни сказал, сглаживал любой острый угол настроения. Сейчас же этому способствовал тот забавный факт, что юноша далеко не глуп, но порою может ляпнуть жуткую несуразицу, от которой сам иногда смеётся. Разве что сейчас он, кажется, слегка тревожился, то и дело поглядывая вокруг себя, пока они поднимались по широким деревянным ступеням в кабинет Евгения. — Вам понравилась поездка? – спросил Ленский, усаживаясь на кресло справа от камина, где обычно сидел. Онегин не знал, как отвечать приятелю. Скажет правду – обидит, всё-таки затевалось всё для получения впечатления о семье, в которую в скором времени войдёт юноша. А Владимир, как считал Онегин, мальчик импульсивный, чего доброго вспылить может и наговорить всякого. Не то что бы его сильно волновали или задавали слова товарища, но неприятный осадок всё же оставался даже после осознания, что Ленский выпалил всё с горяча. Однако оставался ещё один вариант– сказать то, что он хочет слышать. В этом случае придётся соврать. А стоит ли оно того? — Весьма..– он вздохнул, надеясь, что Ленский воспримет это как "весьма неплохо", а не так, как он имел ввиду – весьма неприятно. — Ах, как чудесно, – обрадовался тот, облегчённо выдыхая. Видать, оказался чересчур поглощен собственными впечатлениями и ожиданиями, чтобы пытаться рассмотреть в этих словах какой-то скрытый смысл. Компромиссный вариант оказался вполне успешным. — Вы мне, Владимир, помнится, обещали недолгий визит, – он наполнил свой единственный бокал пузырящимся игристым, потому как приятель пить отказался, – Как же так вышло, что мы пробыли у Лариных до самого вечера? — Признаю, моя вина, – усмехнулся поэт, – Увлёкся, не осудите. — И в мыслях не было. Однако старайтесь боле не допускать подобного. Я всё же тебе доверился, а покинуть общество людей, на дружественный визит к которым ты меня уговорил, будет невежливо. Стоит отметить, не всегда они обращались друг к другу на " Вы". Но Евгений, если подумать, делал так куда чаще. В их узком кругу из двух человек это обращение считалось ребячеством в обыкновенной ситуации или же невероятно серьёзным в связи с происшествием, носящим аналогичный характер. В остальное же время, когда ситуация не требовала вообще какой бы то ни было эмоциональной нагрузки, к примеру, как сейчас, когда оба вымотаны и уже не до формальностей, приветствовалось простое обращение. Иногда и Владимир, обыкновенно имевший привычку уважать старших, мог между словом обратиться на "ты". — Учту. Ленский понурил голову. Стало ему вдруг жутко стыдно за своё поведение и отношение к приятелю. Знает ведь хорошо, что находится у того на особенном счету, и так бездумно разбрасывается чужим временем и доверием. — Владимир, ты чего? – тот, заметив притихшего Ленского, оставил бокал и поспешил поинтересоваться о причине резкой смены настроения. — Признаться, меня тяготит моя рассеянность и в некотором роде безответственность, – он поднимает глаза на приятеля, но затем всё-таки прячет, – Ведь Вы только ради меня согласились, а я Вас подвел. — Будет тебе, прекрати. Кто ж из нас не увлекался, теряя счёт времени. — А Вы, стало быть, увлекались? – на смену лёгкой грусти пришёл интерес, захватывая глаза любопытным блеском. — Увлекался, увлекался. Отчего ж мне не увлекаться, что я, не человек будто, – насмешливо фыркнул Онегин, почему-то желая поведать обо всех своих приключениях Владимиру, но немного растянуть момент. — Ну же, не томите, расскажите, – начал упрашивать поэт, попутно стягивая перчатки. Всё-таки камин прогревал воздух в комнате, так что долго в них сидеть уже стало невозможным. — Да что тут рассказывать, – Евгений вздохнул, закидывая ногу на ногу, – Был я молод, совсем ещё зелен, таскался за каждой юбкой, и каждая казалась мне "той самой", пока не появлялась другая. О том, что писал стихи, Онегин решил умолчать, дабы не вызвать ещё больших вопросов. И о том, что таких, как обожаемая Ленским Оленька Ларина, за свою жизнь он повидал так много, что в голове сложился пятиметровый список девиц, и лицом, и характером схожих с Ольгой. Около дюжины даже приходились ей тёзками, коли не изменяет память. Евгений, признаться, в первые секунды ощутил некое дежавю при взгляде на неё. И дежавю это подкрепилось не самыми лучшими воспоминаниями, потому эта Ларина показалась ему неприятной. Сравнение её и всех тех дам, и совпадение в каждом из пунктов его совершенно не радовало. — Удивительно. Вы не говорили, – Ленский снова улыбнулся. Да и как можно не ощущать счастья, когда человек, к дружественным отношениям с которым стремился больше полугода, начинает понемногу открываться и говорить о своём прошлом. — А Вы не спрашивали, мой дорогой, – Онегин в ответ приподнял уголки губ. До чего же всё-таки наивный ребёнок. — Я правильно понимаю, я могу интересоваться у Вас о чем угодно, если действительно хочу того знать? — Разумеется. Не доверие ли лежит в основе любых человеческих отношений? Этот вечер оказался для Ленского преисполнен эмоциями. Столько всего нового на голову свалилось, что попросту не верится. — Не желаете ли остаться на ночь у меня? Темень на дворе, в такое время по нашим дорогам разъезжать опасно, – поинтересовался Онегин, разбавляя сложившуюся недавно тишину. — И правда, что-то засиделись мы. Быть может, Вы и правы, да не стоит мне на ночь глядя ехать, – сейчас случился один из тех редких моментов, когда, как думал Владимир, Евгений проявлял в отношении него какую-то своеобразную заботу, что не могло не радовать. — Чудесно, что ты всё понимаешь. Тогда велю постелить тебе в гостевой. Онегин скрылся за дверью, оставив Ленского одного. А тот всё не мог понять, как же так каждый раз выходило, что не замечали они хода времени. Ведь приехали – не темно было ещё, а тут в один момент, будто тёмным куполом накрыло. Иногда успевал опомниться, отправлялся в своё поместье. Иногда не успевал, но всё-таки упрашивал Евгения его отпустить под каким-нибудь предлогом. А бывало, как нынче, оставался у друга до утра за неимением убедительной отговорки. — Коли утомился, можешь идти почевать, – сзади послышался скрип двери, – Тебе постелили. — Благодарю, – Владимир повернулся, широко улыбаясь Онегину, – Действительно устал от всех этих прогулок, потому, пожалуй, оставлю Вашу приятную компанию. — Доброй ночи? – они пересеклись у дверей, обменявшись прощальными взглядами. — Доброй ночи, – бросает Владимир, уже перешагнув порог кабинета. Следующий день оказался для Онегина не меньше наполнен динамикой. С самого утра, хоть и не в седьмом часу, его снова вырвал из оков сна Владимир, заставляя вернуться в тяготящую реальность. Объяснил это тем, что не спится, ведь петухи уже кричали, солнце выкатилось из-за полей, и вообще сколько на свете всего интересного, что не требует отлагательств. Только вот как Онегин, недовольно ворча себе что-то под нос, полностью собрался к выходу, все идеи из ветреной головы магическим образом испарились, будто и не было. Потому было решено отправиться на утреннюю конную прогулку, дабы подышать свежим воздухом. Как когда-то говорил Евгений, нахождение на природе благотворно влияет на работу мозга. В поле, в высокой траве стрекочут утренние сверчки, поэтому, если закрыть глаза, можно подумать, что вокруг самый рассвет с только-только отступившим полумраком. Мимо летает тополиный пух. Удивительно, как лёгонький ветерок может доносить его с самой окраины поля, граничащей с ярко-зеленым лесом. — Не подъезжай близко к реке, Владимир, – окрикнул того Евгений, заметив, как поэт подбирается к крутому берегу, – Помнишь, что тогда случилось? — Будет тебе, – усмехнулся он, отмахнувшись, – Теперь я научен своим опытом, не упаду, не волнуйся. — Волнуется море, а я беспокоюсь. Я лошадей на тебя не напасусь, моя кобылка-то чуть не померла. — Евгений, я ведь миллион раз у тебя прощения попросил, – поэт повернул к нему, слегка сдвинув брови, – Ну что, что мне ещё сделать? — Ничего мне не нужно, только не топи боле моих лошадей. Да и себя тоже, иль забыл, как после на месяц слёг с ангиной? — Не забыл, – он понурил голову, что со стороны выглядело, словно видавшая жизнь мать бранит нашалившего ребёнка, – Быть может, ты и прав. — Ясное дело, прав. Едем лучше куда-нибудь в другое место? — Позволь я сам выберу, – улыбнулся Ленский, не оставив и намёка на былое разочарование. Онегин же, довольный видом счастливого друга, не допускает и задней мысли. — Как тебе угодно, мой дорогой. — Вероятно, ты разозлишься, но раз уж обещал ехать, позволь мне исправить впечатление от минувшего визита? — Ты о Лариных? – негодующе уточнил он, на что получил утвердительный кивок, – Нет. Нет, не хочу я там быть. — Но почему, Евгений? – воскликнул поэт, – Ведь я хочу, как лучше. Знал бы Ленский обо всех причинах, возможно, взял бы свои слова назад. Как он отдыхать ушёл, в кабинет Онегина вошёл приказчик, мужик лет пятидесяти, что ещё при жизни старика служил. В руках у него нашлось письмо, подписанное никем иным, как Татьяной Лариной. И каково же было удивление Евгения, когда на бумаге он прочёл о любви к нему. Сперва хотелось рассмеяться, потому как невозможно полюбить человека, будучи знакомыми несколько часов. За одну короткую встречу юная Татьяна могла бы понять о нем лишь две вещи: он не терпит литературы и глупых, скучных людей. Остальная же его личность для девушки осталась тайной, которую ей уже никогда не раскрыть. Как можно серьёзно отнестись к признанию того, с кем толком и не говорил, с кем не было, о чем говорить? Он посчитал сию выходку не больше, чем необходимым порывом молодой души, взращённой на клишированных французских романах и по неопытности требующей своей драматичной романтической истории, которая непременно должна закончиться счастливо. Не терпит Онегин подобной сентиментальной чепухи, что уж. Даже согласись он принять её чувства, счастлив не будет никто. Евгений, в силу некой своей эмоциональной холодности, попросту никогда не поймёт Татьяну, отчего та будет только страдать. Брак, по его мнению, не должен тяготить, пусть если и заключен по расчёту. Люди должны иметь хоть немного точек пересечения в собственных интересах, а не являться полными противоположностями друг другу. И дело тут не в тонкой душевной организации Лариной, коей никогда не обладал Онегин. Ленский, вон, не обделён ею: частенько обижается и, бывает, проводит часы за молчаливой грустью и наблюдением облаков в одиночестве, а бывает, трещит без умолку о какой-то романтической ерунде, ни слова из которой не понимает Евгений. И всё-таки он человек с характером, с внутренним стержнем, не зациклен на одной своей романтике и в нужный момент всегда находит сотни разных тем для разговоров. Вот таких людей действительно нужно ценить, поскольку они сочетают в себе множество противоречий и борются с этим, вырабатывая в себе стойкость. Вот таких действительно осталось немного. — Она мне, Владимир, в любви призналась. — Боже мой..– удивлённо выдохнул Ленский, – А Вы? — А я.. Считаю, что человека, с которым проживешь до конца своих дней, нужно если не любить, то точно уважать. — Так Вы, стало быть, не уважаете её? — Вероятно. Уважаю как человека, что не навязывает себя, но не как женщину, – хмыкнул Онегин, – Я её толком ведь и не знаю, но определён уже, что меж нами нет ничего общего. — Как бы то ни было, Вы обязаны здравой моралью с ней объясниться, – необычайно твёрдо для себя проговорил Ленский, понимая, что приятель нуждается в совете. Он никогда этого не говорит, но, когда растерян, теребит что-нибудь в руках и тщетно пытается зацепиться за что-то взглядом. Такое случалось редко, чтобы сам Онегин оказался в непонятках, но если случалось, Владимир всегда готов был поделиться своими мыслями, чтобы хоть как-нибудь помочь. — Верно. Сейчас его голос звучал куда более определённо, нежели минуту назад. Стало быть, помогло. — Значит, едем? — Едем. Всё время в дороге и в самом поместье Лариных Онегина преследовало какое-то странное чувство. Это было похоже на уверенность в правильности своего поступка, но подкрепленная явной недосказанностью. Такая себе определённая неопределённость. Ведь, по большому счёту, ничто не мешало ему ответить на чувства Татьяны. Она была бы и вправду объективно прекрасной женой. Только что-то сразу отталкивало его от этой мысли. Даже не о женитьбе на Лариной, а о женитьбе, как таковой. Мысль навсегда связать с кем-то свою жизнь казалась Евгению глупой и бессмысленной, и он искренне не понимал, почему его приятель так стремится к этому. Пока рядом на своем любимом жеребце скакал Ленский, посмеиваясь с чего-то своего и цитируя свои же стихи, сохранялся хотя бы какой-то душевный комфорт. А когда Владимир, как это обычно бывает, сбежал с Ольгой, оставив Онегина в одиночестве, стало совсем дурно. Вокруг хлопотала старшая Ларина, стараясь развлечь гостя вместо притихшей Татьяны. Прасковья Ларина ни на шаг от него не отходила, суетливо поправляя чепчик каждую минуту, трепетала что-то о том, как же Онегин похож на её покойного мужа. Евгения же понемногу начинало выводить из себя это сравнение с почившим, как называла его Ларина, франтом. Ладно бы говорила о чем-то, помимо покойного мужа и прелести своих дочерей, так ведь нет. От продолжения этой незанимательной беседы Онегина спасла его, с недавнего времени, поклонница. Увела того подальше в сад, как можно дальше от матушки, потому как видела прикрытое скукою раздражение на чужом неестественно спокойном лице. Но за этим последовала другая проблема: предстоящего разговора не избежать. — Вы получили моё письмо? – с надеждой в глазах спросила Ларина, прижимая к себе книгу, коей развлекала себя последние сутки. — Имел честь ознакомиться, – сухо ответил Онегин. Суть следующего разговора свелась к тому, что счастлива она с Евгением не будет. В силу своего нежелания связывать себя узами брака, он не сможет сделать счастье юной девицы и прожить с нею в согласии до самой смерти. Более того, Онегин уже убедил себя в том, что не способен любить. Из рассказов Ленского легко было понять, что же на самом деле представляет из себя это чувство. На то, что испытывал он по отношению к Татьяне, это не походило никоим образом. Тот же Владимир где-то перекликался с данным Евгению определением больше, чем Ларина, что полностью исключало её кандидатуру. Да, быть может, она действительно была бы идеальной супругой и матерью. Но только для кого-нибудь другого, кто ценил бы её по-настоящему, кто понял бы её хрупкую, тонкую душу. Этим человеком Онегин оказаться никак не мог. Всё прошло куда спокойнее, чем надеялся Евгений. Меж ними, кажется, не осталось недосказанностей, а Татьяна приняла отказ с пониманием. И напрасно волновался Владимир, сегодня куда менее активный и громкий, нежели всегда. Но Ольга и не думала беспокоиться о состоянии своего, без пяти минут, мужа. Ей даже в радость, что тот не трещит о чем-то непонятном для неё часами напролёт. Обыкновенно, увлекая её бродить по просторам сада, Ленский беспрерывно щебетал о своей любви, воодушевленно читал свои стихи, интересуясь у Лариной, нравится ли ей, на что та лишь кивала, на секунду выныривая из своих мыслей. Иногда Владимиру казалось, что она вовсе его не слушает. Не то что бы Онегин особенно бурно реагировал на слова приятеля, но наверняка слушал, в этом Ленский был уверен. Ему даже отвечали, иногда шутили, иногда мнения сталкивались, но позже всё-таки как-то притирались и находили компромисс. С Евгением никогда не было скучно: ни разу так не случалось, чтобы говорил кто-то один, а другой то слушал, то не слушал по настроению. Единственное, что огорчало Владимира, – холодность со стороны будущей невесты. Ему так и не удалось узнать о ней чего-то личного. Зато наизусть знал фасоны её любимых платьев и названия недавно выученных фортепианных сонетов. Ни о чем другом она никогда не говорила, постоянно переводя тему на личность Ленского. Однако это же и в какой-то степени привлекало, оставляя какую-то эфемерную заслонку, где должны храниться сотни тайн, которые ещё предстоит раскрыть поэту. Юноша попросту не хотел допускать мысли о том, что скрывать ей нечего. Что она скучна и ничего собою не представляет, а там, где должна быть кладезь душевного богатства Ольги – пустота. Он не знал и знать, наверное, не хотел, что Ольга ежедневно ломала голову, размышляя, как бы выставить себя в лучшем свете, дабы скрыть интеллектуальную наготу, в коей отдавала себе отчёт. Это, вероятно, было единственной её заслугой. Спокойнее стало, когда на горизонте показался Онегин, с наконец облегченным видом разыскивая приятеля. Ленский вскочил с увесистого камня у берега речушки и поспешно направился к замеченному вдалеке силуэту, неумышленно оставив Ольгу. В порыве любопытства и волнения даже не заметил. Не знал правда, почему волновался. Быть может, переживал, что они расстанутся на плохой ноте, а может, что Онегин передумает отказывать. Тогда ведь обременит себя навсегда тягостями семейной жизни, и времени на совместные прогулки совсем не останется, только вот факт собственной женитьбы почему-то никак его не беспокоил в этом отношении. — Как прошло? – интересуется запыхавшийся Ленский, пытаясь выровнять дыхание. — Думаю, говорить здесь об этом не совсем уместно, – Онегин кидает взгляд на сидящую позади Ольгу, что недавно соизволила обратить внимание на отсутствие Владимира. Стало быть, оставил её ради него? Что ж, весьма приятно находиться в приоритете. — Где же уместно? На обратной дороге мысли Онегина унеслись совершенно не в ту сторону, где им положено быть вследствие сложившихся обстоятельств. В любой другой момент, будучи, допустим, в том же Петербурге, он без любых зазрений совести рассказал любому из своего круга общения о том, что спросят. К примеру, четыре года тому назад Евгений не счел нужным подарить конфиденциальное право предпочтениям некой мадам К в близких связях. Как итог, оскорбленная женщина, подкрепленная поверенными сведениями информация у приятелей, острый светский скандал, едва не поставивший на уши весь Петербург, и Онегин, не понимающий, кому есть смысл скрывать что-то подобное. Здесь же, даже ввиду отсутствия лишних ушей, говорить не стал. Его уже в который раз посещают мысли о чрезмерном влиянии на него Владимира, пресечь кое Евгений никак не может. Да и не сказать, что особенно пытается, ибо пресекать, по большому счёту, нечего. До сей поры неясно, что такого делает Ленский, но его приятель понемногу стал походить уже не на легкомысленного столичного повесу, а вполне себе остепенившегося мужчину с чем-то осознанным в голове. Как – загадка, сам-то ещё ребёнок, в этой жизни особенно не смыслящий ничего. Не то что бы Онегин в этом плане был дураком, как раз наоборот, только примерять на себя тяжкую роль открытого и ответственного человека не было никакого желания. А стоило сменить обстановку, вырваться из осточертевшей атмосферы и записать в друзья свою полную противоположность – будто новый человек. Старые привычки, вроде увлечения спиртным, некой фамильярности и нетерпимости к глупости женского пола, конечно, никуда не денешь. Но всё-таки и их Онегин старается держать под контролем, чтобы, не приведи господи, лишиться единственного человека, с которым можно интересно провести время в этой глуши. — Что я ей сказал? Сказал я, Владимир, свою исповедь без всяких преувеличений и преуменьшений, – когда оба оказались у ворот поместья Евгения, он наконец решается начать, – Сказал, никогда не любил и любить не могу, а потому счастливой ей со мною не быть. — Прямо так и..– тот запинается, боясь необычно досадного состояния друга. — Да, Ленский, да. Считайте меня грубияном, хамамом, нахалом, невеждой, кем Вам угодно, только прекратите уже учить меня этой вашей излишней учтивости. Татьяна слишком наивна, чтобы понять сложный завуалированный оборот, кроющий в себе слова отказа. Оба определили нынешнюю погоду чересчур душной для домашних посиделок и решили сперва прогуляться на свежем воздухе, а уж потом, ближе к вечеру, притворить в жизнь свои старые планы. — Евгений, – начал Владимир после долгих минут образовавшейся тишины. — Да? — Вы говорили, когда были молоды душою, много увлекались дамами, и я..я..– юноша отчего-то замялся, покручивая в руках перчатки и стараясь куда-нибудь спрятать глаза, – Хотел спросить Вас о том, как Вы уверяли себя во взаимности? — И с чего такие вопросы? – Онегин остановился, с долей непонимания присматриваясь к приятелю, – Странный ты сегодня, Владимир, грустный ходишь, с Ольгой своей остаться не пожелал. — И тут заметили, – тот вздохнул, громко выдыхая, будто бы собираясь с силами. — Что так тяжко? — Ольга, – почти прошептал Ленский, поднимая глаза. — Ольга? – Онегин взглянул на него теперь уже удивлённо, но находясь почему-то в предвкушении какой-нибудь интересной картины. — Во мне начало зарождаться ощущение, будто она меня совсем не замечает. Как человека, я имею ввиду. Я её люблю, стараюсь всячески это показывать, и Вы это прекрасно знаете. Только она, кажется, пропускает все мои жесты мимо своего внимания, что, знаете ли, обидно, – прощебетал тот, сразу поджимая губы. В крайней степени неприятно было говорить что-то подобное о будущей невесте, но другого выбора не остаётся, когда душу грызёт неприятное предчувствие на пару с сомнением. — Ты пробовал с ней об этом говорить? — Да как же! – Ленский вдруг возмутился на очевидное, казалось бы, предложение, причём вполне логичное объективно, – Она столь хрупка душою, что её может обидеть любое неправильное слово. Я не посмею говорить ей что-то подобное, потому советуюсь с Вами, как со своим самым близким другом. — Прошу простить и не считать за дерзость, – Евгений облокотился на трость, – Но уверен ли ты, мой дорогой, что она тебя любит? — Что ты говоришь, Евгений? Как ты, – снова загорелся юноша, – Как ты можешь! Зачем такое говорить? — Всего лишь предполагаю. — С меня довольно, – шепчет он себе под нос, разворачивается и поспешно покидает общество Евгения, умышленно не глядя на него. «До чего сейчас молодёжь вспыльчивая пошла» – пронеслось в голове Онегина, пока тот, вскинув брови, провожал глазами удаляющегося друга. Но, как ожидалось, долго эта обида не продлилась. Уже через два дня, разъезжая ранним утром далеко в поле, приятели пересеклись. Только-только рассвет занялся, предоставляя возможность разглядывать всё вокруг в розоватом тумане. Ленский сначала испугался, приметив вдалеке чёрную фигуру, затем разглядел знакомый силуэт и хотел уже демонстративно развернуть лошадь к своему дому. Онегин же, поскольку обладал куда лучшим зрением, увидал друга давно, но решил повременить, понаблюдать. После, как заметил, что тот натягивает вожжи с намерением развернуться, окликнул. Тот на момент остановился, обдумывая все "за" и "против", но уже через четверть часа оба делились новостями, поскольку никаких "против" Владимир не обнаружил. Единственное всплыло потом, когда выяснилось, что из новостей у Онегина, как всегда, только особенно интересные, по его мнению, выдержки из давеча прочитанных научных трудов. У Владимира же нашлась пара недавно написанных стихотворений, что юноша горел желанием прочесть уже вторые сутки. Делать это на влажном утреннем холоде никто не хотел, потому было принято решение отогреться у камина. Евгений определил себя на любимое кресло и уже начал греть в руках бокал, от которого Ленский снова отказался, а тот шустро копался в плаще, выискивая свёрнутые бумажки. — Очередная романтическая чушь. Слащаво и избито. Влюбленность, Ленский, это не тёплый le frémissement* ожидания, а бессонные ночи в раздумьях о взаимности и боль от расставаний, не улыбка от чужих глаз, а досадная rancœur*, когда эти глаза смотрят на другого, – наконец озвучил свои впечатления Онегин, дождавшись, пока искры в глазах приятеля улягутся, и пока тот будет готов слушать. — Вы излишне критичны, – протянул тот, уже заранее подготовив себя к чему-то подобному и стараясь не обращать внимания на иноязычные изречения друга, коих никогда не понимал. Был опыт, есть представления о том, чего ждать, – Влюбленность – это не одни сплошные страдания, как вы не поймёте. Зачем тогда вообще любить, если от этого только плохо? — На этот вопрос уж сами себе ответьте, не я ведь влюблён до беспамятства, – Евгений усмехнулся, тут же потягиваясь за бутылкой. — Прекратите, Онегин, сколько можно. Мы ведь с Вами только из-за этого и ссоримся. — Так ведь не я же начинаю. Иногда Евгений жалел, что не умеет держать острый язык за зубами. Точнее, не мог сориентироваться, когда это было необходимо, а когда – нет. Если с малознакомыми ему людьми был смысл следить за словами, дабы не прослыть в обществе ещё большим количеством странностей, Владимиру он доверял. А разве нужно манерничать с тем, кому доверяешь? И где та грань в дружбе между шуткой и неуважением? Вот поэтому, именно поэтому он не любил близких отношений с людьми. Лишние сложности. Однако Владимир того стоил, ибо с горем пополам терпел и принимал его в любом настроении. — Владимир, друг мой, извини, не хотел, – он сдаётся, глядя на надувшегося друга. Тот молча кивает, вздыхая, будто смиряется, что приятель таков, каков есть, и изменить его нельзя. Ещё один плюс Ленского – он не умеет долго злиться, особенно, если тому нет веской причины. Его легко задеть или обидеть, но коли объяснишь, что не со зла, вся обида испаряется, будто и не было. — Да что уж с Вами сделаешь. — Предлагаю сделать так, – Онегин убирает бокал, тем самым стараясь показать, насколько серьёзен данный разговор в отличие от других, – Ты мне говоришь от и до, что такое в твоём понимании любовь, чтобы я имел ввиду, критики каких формулировок лучше избегать. А я, в свою очередь, прислушиваюсь к тебе. — Как бы Вам сказать.. – воодушевленно вздохнул поэт, – Любовь – это то, что нельзя объяснить словами. Это то, что нужно только почувствовать, но когда она придёт, вы не спутаете её ни с чем. Это когда сердце бьётся быстро-быстро, хочется смеяться и улыбаться, быть рядом с ней и ловить взглядом каждый её нежный жест. Ах, что Вам говорить, Вы меня не поймёте. — Не пойму, – соглашается тот, выслушав чужое щебетание, – Однако при твоих подобных нападках светлых чувств постараюсь быть сдержаннее. Что ж, описание Ленского, к которому он всё-таки старался прислушиваться, никак не подходило под представления Онегина. Однако как знать, вероятно, у всех по-разному. Мать ещё в детстве рассказывала Евгению, что у них с отцом не было каких-то бурных страстей, драматичных сцен и всего подобного. Попросту поняли, что хотят быть рядом, и на том всё. Сложная штука эти человеческие чувства. О себе Онегин в этом плане знал мало. Твёрдо мог сказать, что увлекался, но не более. В экспериментальных заметках медицинских пособий по психологии читал, что существует редкий тип людей, которые влюбляются один раз и на всю жизнь, а иногда совсем не влюбляются. К какому из них отнести себя, не знал. Быть может, не нашёлся ещё тот человек, который мог бы привязать к себе на всю жизнь, а может, такого вовсе нет. К тому же, факты недостоверные и не доказанные, потому верить им смысла мало. Но почему бы не считать за временное предположение, пока не найдётся что-нибудь более основательное? Однако предположение это было подкреплено кое-чем, о чем Евгений пока мог только догадываться, поскольку способов проверить данную теорию не существовало. С недавних пор Онегину пришлось признаться хотя бы самому себе, что Ленский ему симпатичен. Не как приятель, хоть и это тоже. Но наверняка ничего сказать нельзя, как подтвердить, так и опровергнуть. Остаётся только гадать, почему без него тоскливо, а с ним спокойно, почему раздражает вид их с Ольгой, но отдельно её не вызывает абсолютно никаких эмоций. И почему внутри приятно пролилось чувство удовлетворения и превосходства, когда Ленский оставил её ради Евгения. Оставалось только наблюдать да таскаться за радостным Владимиром везде, где он зовёт. А тот всё нарадоваться не может, чего это приятель, зарекавшийся недавно не ездить к Лариным и не выезжать на прогулки в холод, делает и то, и другое. Ворчал, правда, что-то себе под нос, а Ленский благоразумно делал вид, будто ничего не слышит. Да и зачем создавать на этом акцент, когда Онегин по своей воле проводит с ним время?