Не пули решают

Скоро вода в местной речушке подмёрзла, укуталась в покрывало из ярко-желтых листьев, летевших отовсюду. Да и воздух заметно похолодал, не позволяя теперь появляться на природе слишком часто. Осень. Рабочий стол Ленского все больше захламлялся бумагой и чернильными кляксами. У Онегина он стал появляться все реже и реже, чем тот оказался крайне опечален. И всё-таки решил не унывать и попытаться занять себя чем-нибудь другим. Даже сам пытался что-то написать, только осень – унылая пора, везде мороз и слякоть, в голову ничего не лезет, а потому из-под пера его ничто так и не вышло. Только бумагу с чернилами зря перевёл. А ведь какие замыслы были! Шиллера, Бальзака переводить хотел, с творчеством коих решил ознакомиться по настоятельному совету Владимира. Только в душу заполза примерзкая хандра, от которой и не денешься никуда, и не спрячешься. Вот приходит, садится напротив, занимает собою всю комнату, все мысли, оттого холодно, но невозможно душно становится, а выгнать её нельзя. Так и сидишь с ней, чахнешь в скуке и нежелании вообще что-либо делать. Да и что делать, когда крестьяне с управляющим сами разбираются, бумаги все давно пересмотрены, а Владимира нет. В Петербург мог бы податься, только там ещё хуже – среда заела. Да и отвык маленько от всей этой шумихи, суеты. А был бы тут Владимир, непременно сказал бы что-нибудь в духе "Жениться вам, Евгений, надо. Глядишь, хандра и пройдёт в семейных заботах". И, быть может, был бы прав, одно но: не создан он для всего этого. Зачем обременять себя лишними заботами и каждый день видеть нелюбимого человека? Сказал бы, детишек нарожать. Да только какие детишки в его-то года. Какие детишки могут быть в двадцать пять лет, какой семейный быт? Скука и только. Что же Ленский? Тот был занят нескончаемыми приливами вдохновения. Любил осень. Ему, в отличие от Онегина, была приятна её известная прощальная краса. В его представлении Владимир – чуть ли не единственный человек, который находит что-то прекрасное в медленном угасании жизни вокруг. Но того это мало волновало. Утром глаза открывает – сразу хватается за перо и сидит до самой ночи, покусывая кончик пера. К Ольге своей, что удивительно, также ездил мало, а если ездил, только с Онегиным. Почему-то последние дни обуяло его навязчивое чувство одиночества, приходившее, когда он не был занят своими сочинениями. Но огненные картины за окном не давали передохнуть, каждый день заставляли расти стопки бумаг на столе. В один прекрасный день, под конец октября, девать плоды вдохновения стало некуда, а гордость за проделанную работу толкала и распирала изнутри. Она и сподвигла Ленского однажды без всякого, впрочем, как обычно, разрешения заявиться к Онегину с той самой огромной стопкой. Не сказать, что тот оказался особенно удивлён. Устало окинул глазами предстоящую работу для ушей и приказал подать чаю, предчувствуя долгие часы утомительного чтения. Удивительно, как Владимиру это не надоедает. Ведь какое нужно упорство, какие нужны познания языка и талант, чтобы писать хоть и не шедевры русской лирики, но, чего таить, весьма неплохие стихотворения. И как он увлечён: может часами рассказывать о своём творчестве, буквально не прерываясь и, что ещё интереснее, ни разу не повторяясь. За что Онегин его уважал, так это за глубокие познания в любимом деле, коим тот увлечен, но и умение поддержать любой разговор, когда надоедает тема художественной литературы. Самым настоящим преступлением было бы назвать его неинтересным собеседником. Что Онегина каждый раз удивляло больше всего, так это собственные размышления: Ленский, в свои-то осьмнадцать, оказался куда начитаннее и образованнее многих, да чего уж, кого бы то ни было в этих местах. Не со многими Евгений имел честь видеться, однако предположения свои явно утвердил после беседы с некоторыми случайными встречными на приемах у Лариных. Имел он привычку развлекать себя дураченьем местных. Повернется, бывает, к какому-нибудь пухлому помещику, занимая все его внимание, обратится с каким-нибудь незамысловатым для себя, но явно сложным для другого вопросом. Посмотрит, посмеется в душе с того, как помещик краснеет и бухтит, стараясь отыскать ответ, а потом возьмёт и уйдёт. Вот так запросто, не сказав ни слова, займёт себя чем-нибудь более интересным, оставив бывшего собеседника в непонятках и лёгком возмущении. Совсем не то, что с Ленским. Тот всегда найдёт, что ответить. Даже если не знает, начнёт с играющей улыбкою строить свои предположения, громко рассуждая вслух, да ещё и умудрится поспорить с Онегиным, заведомо имеющим неоспоримое преимущество в виде обоснованного ответа. И из раза в раз проигрывая, никогда не обижался, хотя и бывали моменты, когда в дураках оставался Евгений. Наверное, потому и не обижался, что всё же время от времени сбивал с друга спесь, а потом ходил довольный, аки наевшийся сметаны кот. Сегодня же всё прошло куда проще, но оттого не менее утомительно. Зато Владимир остался доволен и, как это обыкновенно бывает у творческих людей, когда те выложатся на максимум, приятно опустошён. Сил даже расспросить друг друга, как проходит осень, ни у кого к вечеру не осталось. Всё-таки ближе к ночи, когда Онегин откупорил бутылочку, у обоих мгновенно развязались языки, и те начали кое-как пытаться связывать мысли и доносить их до собеседника. В основном это полуночное общение выглядело, как набор случайных размышлений, но приятели как-то умудрялись друг друга понимать. Только было одно но: темы надолго в разговоре не задерживались, сменялись буквально со скоростью света, когда между словом находилось что-то интереснее. Владимир исчез столь же неожиданно, как появился. Снова пропал на неделю, не удосужившись предупредить. А Онегину что остаётся? Сидеть да скучать, уже нехотя потягивая это злосчастное вино, которое сейчас никто не отбирает. Не то что бы он, конечно, отдал, но ощутимо чувствуется острый недостаток внимания к своей персоне. Что, признаться, до тошноты неприятно. В один из таких пасмурных дней в кабинет Онегина вошёл запыхавшийся приказчик с конвертом. Снова письмо. Да что ж такое, чего им всем нужно. Однако здесь дело обстояло куда сложнее: давний приятель Евгения, коих насчитывалось мало, звал в Петербург и просил стать его секундантом. Давненько он не участвовал в дуэлях, ни в роли дуэлянта, ни секунданта. Потому стало даже непонятно, против он или нет, ибо ощущения притупились. Но всё-таки если зовут из самого Петербурга, если отыскали в этой богом забытой глуши, вероятно, просить больше некого. Дмитрию он был когда-то в юности спьяни обязан, а потому услуга за услугу. Этим же вечером Онегин, бросив напоследок несколько указаний, уехал, ибо его просили быть на месте к вечеру следующего дня, если верить календарю. Спешка была бы ни к чему, только с письмами вышла путаница, потому Евгений получил его куда позже назначенного срока. Но всё ещё успевал, что радовало. И этим же вечером на порог Онегина заваливается необычно даже для себя довольный Ленский, сжимая в руках стопку бумажек. Широкая улыбка медленно сползает с его лица, когда приказчик буркает через дверь "Нету барина, уехали-с". Вот те на. Ни предупреждения, ни какого-нибудь несчастного письмеца, взял и уехал. Неизвестно, надолго ли, куда. Но мысль о том, что Евгений мог покинуть деревню навсегда, Владимир, скрепя сердце, старался отметать куда подальше. Только та, как хорошо сделанный бумеранг, снова и снова возвращалась, не давая покоя, и больно била по чему-то тонкому и почти стеклянному внутри, что любой именовал бы обидою. Ленский сел на крыльце поместья друга, не озаботившись чистотой любимого плаща. Глаза уткнулись в рукописи, неохотно пробегаясь по строчкам. Ещё час назад они казались удивительно складными и динамичными, а сейчас разонравилось, причём довольно резко и неожиданно. — Сдалась мне эта поэма..– бумажки, на секунду задержавшись в руках, разлетаются по сторонам, выпущенные с тяжёлым вздохом. Они теряются в кучах сухих красных листьев, разбросанных по аллее впереди, и белыми корабликами оседают на ровной глади замерзающей речушки. Их почему-то не жалко. Бумага и бумага, что с неё взять. Будто не Ленский спал по два часа в сутки, стараясь дописать всё, чтобы не растерять вдохновение. Будто не он вложил в эту несчастную поэму всего себя, чтобы стать хоть на капельку ближе к Онегину. Вероятно, оно и к лучшему. — Всё равно испортил его задумку, – Владимир мнёт в руках последний листочек, тот, на котором были его заметки к скромному сочинению Евгения. Тогда, возвратившись домой посреди ночи со своей огромной стопкой бумажек, он и предполагать не мог, что захватит что-то, ему не принадлежащее. Более того, написанное весьма недурно. Всего пара строф, отражающих основную суть. Но что-то заставило Владимира отложить на потом удивления, как Онегин вообще смог написать, и продолжить развивать мысль автора. Сам признал, что от задумки оригинала далековато, но как же хорошо вышло. Теперь вот, кажется, не хорошо. Будь здесь Евгений, сказал бы что-нибудь в духе "Да ну Вас. Чёрт вас, поэтов, поймёт, не морочьте голову и пишите". Вопреки ожиданиям, подобные изречения почему-то всегда мотивировали Ленского. Любой бы посчитал за оскорбление, но Владимир видел в словах Онегина какую-то скрытую похвалу, хоть и весьма своеобразную. Объяснить он себе этого не мог, потому и вовсе не посчитал нужным, целиком и полностью полагаясь на свои ощущения. Только вот Евгения сейчас здесь нет. И сказать некому. Поэтому Ленский не нашёл ничего лучше, чем поговорить с самим собой. И то, в мыслях. Конюх, мальчик лет пятнадцати, заприметив вдалеке приближающуюся фигуру в длинном плаще и с неаккуратным кудрявым хвостом, почти не удивился. Когда Ленский, молча кивнув, прошёл вглубь конюшни, тот равнодушно хмыкнул, мол, у баринов свои причуды. Велено было его впускать, так пусть делает, что хочет, раз то хозяин сказал. Онегин разрешал Владимиру брать свою лошадь. Она одна была у Ленского любимой – светло-рыжая и коротко стриженая кобылка, спокойная, но резвая в езде. Особую радость поэту составляло искать в поле среди травы цветки ромашки и вплетать их в короткую рыжую гриву, получая после от Евгения такой взгляд, коим смотрят матери на глупых детей. Животное, впрочем, недовольства не выказывало, а Онегин не был против. Он вообще редко запрещал что-то Ленскому. Тот даже припомнить не может, когда такое случалось, но всё-таки твёрдо утверждать никогда нельзя. Да и сам, вроде как, не делал чего-то недопустимого, что можно было бы запрещать. Так и если не сделал ничего, зачем тогда Онегин уехал? Не мог ведь обидеться. И было бы на что. В итоге мысли всё равно свелись к одному. Скучно без Онегина, плохо. Онегин же который час уже трясётся по неровным щебеневым дорогам, в сотый раз ругая своё чувство долга, проклятые дороги и надвигающийся ливень. Сдались людям эти дуэли, будто без них жить невозможно. Не лучше ли сидеть по домам, мирно и тихо, никому не мешать и никуда не ввязываться. В целом дорога выдалась неспокойная и утомительная. Быть может, то от дождя и слякоти, а может, беспокойство, что Владимиру ни слова не сказал. Да и как бы успел за сборами. Только на душе всё одно тяжело. Но через считанные часы уже стало не до этого. Петербург открывал давно забытые виды, теплящиеся где-то на окраинах редких робких снов. Все огни, все привычные улицы и кварталы, всё давно забытое хлещет в голове и проносится перед глазами старыми образами. Вот здесь, у моста, перед ним впервые бросили перчатку, а там, чуть дальше, за маленькой булочной, состоялся его первый поцелуй. Тогда была зима, лютый холод, а везде всё пряталось под хрупкой коркой льда. Тогда хотелось лета, бесконечного лета и веселья, чтобы не кутаться в плащах и не следить за каждым шагом, дабы ненароком не упасть. А сейчас не хочется, к сожалению, ничего. Только, разве что, спокойствия и, может быть, немного тепла. Совсем чуть-чуть. Но тепло прекрасно заменял одинокий камин в деревенском поместье. Такой же одинокий, как сам Онегин, он потрескивал поленьями на всю комнату, развлекая хозяина неразборчивым шёпотом. Жаль только, его нельзя было понять. В этих стенах до появления Ленского было совсем одиноко, хоть и спокойно. С ним ничего, ровным счётом, не изменилось, однако теперь иногда по лицу скользила улыбка, а мозг начинал снова понемногу работать. Хоть старые воспоминания лелеяли душу другого Евгения, того, старого, коим он был год назад, совершенно непохожего на себя настоящего, от них понемногу становилось не по себе. Из проносящихся мимо окон лился жёлтый свет, а в них мелькали десятки силуэтов. Наверняка там царит суета и гомон, дюжины пар глаз мечутся из угла в угол, отыскивая, что бы обсудить с такими же сплетниками. Подумать только, когда-то это развлекало и Онегина, чему тот сам ныне удивлялся. Для себя он определил, что такое обилие сплетен и балов попросту наскучило своим однообразием, а потому сейчас ничуть не привлекает. К тому же, как может привлекать что-то, от чего давно отказался и чему давно нашёл замену. Если коротко, возвращение в родные земли особенного восторга в скучающую душу не вселило. Наоборот, пуще прежнего захотелось обратно в деревню, в омут мерной тишины. Из плюсов можно отметить, что Онегину в свои двадцать пять память не изменяет: где живёт Дмитрий, он припомнил буквально на ходу, ещё и не ошибся. Хотя, признаться, из знакомых семи улиц выбрал одну наугад, которая показалась более подходящей. Ткнул пальцем в небо и попал с блестящей точностью опытного лучника. Однако помнил планировку города и даже о яме на дороге, что третий год уже никто не собирается подлатать. Лакей, высадив Евгения у приличного дома на краю улицы, недоверчиво и с опаской покосился на вышедшего из кибитки пассажира. Лично знакомство сводить не доводилось, но по старым сплетням, о коих люди его профессии наслышаны немало, знал многое. Например, что из дуэта известного своей холодностью Онегина и успешного в стрельбе Дмитрия Ветрицкого, его давнего приятеля, ничего хорошего не выйдет. Гуляли слухи, что те в своей молодости намеренно провоцировали на вызов потехи ради. Да было бы что, ни разу ведь не приносили на себе ни единой царапины. И сейчас интуиция, укрепленная былыми победами, не предвещала Онегину плохого конца. Да и какой тут для него может быть плохой конец, когда он даже не стреляется. — Ну-с, рассказывай, Дмитрий, как до этого дошло, – Евгений, усмехаясь, вальяжно падает на кресло, где имел честь восседать пару лет назад. — И тебе не хворать, мой друг. И я рад тебя видеть, – Дмитрий усаживается напротив, кивком на стол с бутылкой предлагая выпить, – Человек, бывший у меня обычно секундантом, слёг с холерой, посему прошу простить, был вынужден потревожить. Не встретив сопротивления на своё предложение, он разливает вино по фужерам. — Что ж, как я и предполагал, достаточно веская причина. Стоит отметить, Дмитрий Ветрицкий, хоть и являлся человеком в некой степени несерьёзным и, в общем-то, бестолочью, к выбору близкого окружения подходил ответственно. А уж позволить любому встречному быть своим секундантом считал в крайней степени глупым и опрометчивым поступком. Не то что бы Онегин входил в этот самый маленький круг близких лиц, но вертелся неподалёку. Вероятно, это как-то перекликалось с тем, что некогда их связывали всякого рода отношения. Буквально всякого: он с Онегиным стрелялся, смеялся, напивался, дрался, обсуждал своих пассий и уж в особенно далёкие года даже спал. Но свои отношения они определяли, как строго дружеские, и на этой почве, было время, в их скормной компании из двух человек ходила шутка, что Онегин спит со всеми друзьями. Евгений же держал его при себе, потому как в этом человеке не было манерной наигранности, и общение шло легко, что в нынешнем свете встретишь нечасто. И всё-таки не удалось избежать мимолетной насмешки о "дружественных отношениях", когда на вопрос о новостях и жизни в деревне Онегин рассказал о новом приятеле. «А Ленский себе такого не позволил бы никогда» – пролетело у него в голове в неосознанном сравнении посиделок с двумя друзьями. К слову, как бы Евгений не старался полностью отдаться атмосфере и не задумываться ни о чем, постоянно сравнивал что-нибудь, что его окружает в данный момент времени и в конкретном месте. Почему так получалось, сам себе ответить не мог, а после множетсва тщетных попыток прекратил стараться в этом разобраться. Просто смирился с фактом, что всё происходящее вокруг приходится ненарочно запоминать и сопоставлять с чем-то похожим, что уже когда-нибудь случалось. Но одно ему не давало покоя: почему, сидя у камина с Владимиром, его не посетило хотя бы мимолетное чувство дежавю. А здесь вот тебе, пожалуйста, получите - распишитесь. Следующим утром состоялась дуэль. Очередной первый выстрел, точный, как декартовские заметки. Очередное холодеющее тело. Онегин задержал на нем глаза на секунду, объявляя об окончании дуэли, и вяло поздравил с победой Дмитрия. Ему не было интересно, что произошло между этими двумя, и кем вообще убитый приходился его товарищу. Единственной целью на данный момент было отыскать в городе недавно привезённую партию произведений Гёте, которые долго хотел Ленский, и скорее вернуться в деревню. Этим были заняты его мысли последние несколько часов, но уж точно никак не мелочными разборками старого приятеля. Ещё полдня пришлось бегать по городу, расспрашивая случайных прохожих о ближайших книжных лавках. Сам достаточно смутно припоминал их расположение, ибо подобными заведениями никогда не интересовался, а Дмитрий предательски сбежал по своим делам в неизвестном направлении. Осталось разбираться самому. Но всё-таки спустя продолжительное время нужное место нашлось, и оттуда Онегин вышел довольный собой с книгой в руках. Никогда он не был и не считал себя ценителем литературы, но тут и невооруженным взглядом видно, что книга свежая, только-только изданная, да к тому же одна осталась. Разобрали, говорят, как горячие пирожки на вокзале. Ленскому обязательно должна понравиться. Над городом снова собиралась гроза. На небе понемногу сгущались массивные чёрные тучи, липли одна к одной и мешались в одну непонятную темную кучу. Откуда-то издалека уже разлетался первый раскат грома, а воздух заметно похолодел. Онегин поёжился в своём лёгком пальто и подумал, что обратную дорогу, скорее всего, придётся отложить. За окном уже вовсю тарабанит дождь, даже улицы не видно из-за мокрых разводов на стекле. — Евгений, ты какой-то грустный, – сидящий в другом конце комнаты Дмитрий, наблюдая подобное состояние друга уже с четверть часа, решился озвучить свои мысли. — И что с того? – не отрываясь от окна, протянул Онегин. — Совсем ничего. Просто помнится, раньше ты таким не был. — Не был, да стал. Ничего удивительного не вижу. Лаконично, ясно, как отрезал. Поняв, что продолжать разговор друг не собирается, Дмитрий кинул что-то напоследок и ушёл к себе в кабинет. Привыкнуть к такому поведению старого приятеля оказалось сложнее, чем он думал, а потому решил не маяться ерундой и пойти спать, предоставив Онегина самому себе. А Евгений что? Будто в такую мерзкую пору и не менее отвратительную погоду можно радоваться. Да и было бы чему. Владимира нет, все книги остались в деревне, и, что всего хуже, Дмитрий не держит в доме алкоголя. Единственную бутылку, купленную аккурат к его приезду, выпили ещё минувшим вечером. Досадно однако. До деревни гроза не дошла. Там по-прежнему солнечно, разве что только немного похолодало. Все сидят по домам, сетуя на грязь и холод, один только Ленский осмелился пройтись по шуршащим желтым кучам. И совсем не грязно. Чем дома заниматься-то? Пробовал посещать Лариных, только без Онегина теперь совсем не то. На следующий день, благо, всё унялось. Правда, на улицах теперь мокро и грязно, так что ехать нужно особенно осторожно. Чего гляди, с дороги унесёт и с концами. И попробуй найди ту золотую середину между скоростью и аккуратностью. Можно, конечно, кто спорит, ехать медленно, но ждать уж совсем не хочется. К тому же, в этом случае придётся делать остановки, чтобы сменить лошадей. Скоро тучное петербургское небо сменяется тихой лазурью, иногда усеянной редкими облаками. Повозку всё-таки немного качает из стороны в сторону, потому как объезжать ямы и глубокие лужи по скользкой дороге сложно. Но за три часа поездки ещё ни разу не случился какой-нибудь казус, так что оставались хорошие шансы доехать в целости и сохранности. Главное – продержаться совсем немного, доехать до места, где дождь ещё не появлялся и не мешал грязь. В деревне Онегин был уже в самую ночь. Измотанный и уставший, громко хлопнул громоздкой дверью и скрылся в своём кабинете, где и уснул, как обычно, на кресле. Не вспомнить, наверно, и не сосчитать, сколько раз Ленский возмущался по поводу такого сна. Говорит, мол, позвоночник испортишь и в тридцать стариком с горбом останешься. А было Онегину дело? Если судить по недавнему обстоятельству, вероятно, нет. Но к словам друга всё-таки иногда нужно прислушиваться, потому как утром, подорвавшись ни свет ни заря, Евгений с четверть часа не мог разогнуться, все эти долгие минуты проклиная свою привычку. Потом, наконец приведя себя в порядок, задумался. Всё ему казалось, что о чем-то он бесстыже забыл. А когда начал разбирать дорожный чемодан, обнаружил недавно купленную книгу, предназначавшуюся, как подарок Владимиру. — Владимир, точно ведь! – вдруг пробило его осознание. Ленский, верно, злится, что он вот так запросто уехал, не оставив записки или любого другого предупреждения. Час уже не ранний, скоро полдень: слишком уж незаметно летит время за занятиями по собственному внешнему виду. Определив свой вид, как идеальный, Онегин решил не медлить и ехать к приятелю. Тот, как и ожидалось, неизвестно где пропадает. Пробегающая ребятня нащебетала, барин где-то ходит, лошадь не брал, а из дома ушёл давно. Коли без лошади, значит поблизости тут, в поле где-нибудь. В лес не пойдёт, ивзсетно, боится заблудиться, остаётся луг. Да и там, среди тихой травы, заметить человеческую фигуру будет легко. Так и оказалось. Однако забрёл Владимир куда дальше, чем предполагал Онегин: чуть ли не у самого горизонта ходит. Видно, задумался или уж очень скучно. — Доброго Вам дня, мой дорогой, – почти бесшумно подкравшись, так, как позволяет это передвижение на коне, он обращается к другу. Ленский, резко выдернутый из своих мыслей громким голосом за спиной, слегка дёргается, тут же чертыхаясь себе под нос. — Евгений, да бог с Вами, зачем так пугать. — Прошу простить, постоянно забываю, как Вы пугливы, – усмехнулся он, подъезжая ближе. — И ничего я не пуглив, – буркнул Владимир, – Любого бы врасплох застали такой выходкой. — Ленский, Вы сегодня необычно резки. Что-то случилось, Вы обижены? — Было бы на что. Или Вы о том случае, когда оставили меня, ничего не сказав и не сообщив, когда вернётесь? – он прищурился, кидая короткий взгляд на Онегина, – Если об этом, всё чудесно, замечательно. Для меня верх удовольствия, когда дорогие мне люди так делают, заставляя переживать. — Неужели я Вам дорог? – насмешливо протянул Евгений, даже в такой ситуации согрешив потешить своё самолюбие, заведомо зная ответ. — Не задавайте глупых вопросов и не переводите тему. Бумажку черкнуть так трудно было? — Владимир, полно. Я спешил, так что не мог Вас предупредить о срочном отъезде в Петербург. Более того, я привёз Вам оттуда небольшой сувенир. — Сувенир? — Да, смотрите, – Евгений полез во внутренний карман плаща, тихонько ругаясь в попытке выудить книгу, – Давно хотели оригинал Гёте, как мне помнится. Дело обстояло так, что большинство произведений Гёте в России были исключительно на английском, и лишь иногда в переводах на французский. А поскольку ни тем, ни другим Владимир в совершенстве не владел, и книг на коренном немецком здесь не найти, вынужден был довольствоваться старыми отцовскими романами. — Вы.. В самом деле, – удивлённо выдохнул Ленский, – Это правда? — Само собой, мой дорогой, – он улыбнулся, спрыгивая с лошади и протягивая книгу другу, – Оббежал половину Петербурга, чтобы найти. Мне показалось, что драма, основанная на мемуарах поэта-авантюриста, придётся Вам по душе. — Да уж, как на Вас можно обижаться, – улыбнулись ему в ответ, – Знаете, чем подкупить, Онегин. — Не спорю, я великолепен. — Я этого не говорил, – возмущенно фыркнул Владимир, про себя отмечая, что в некоторых моментах его приятель действительно бывает на высоте. — Будет Вам, Ленский. Позвольте лучше напроситься в гости на чай, холодно тут. — Думаю, это можно, – поэт ещё раз оглядел свой презент и, оживлённо махнув рукой Евгению, направился к поместью, желая поскорее начать читать. Позже, когда оба добрели до усадьбы и, слегка вымотанные, но довольные, уселись на диван в гостевой комнате, Онегин предложил чего-нибудь покрепче чая. Оправдал себя тем, что с отъезда и до сего момента ни капли в рот не брал, а потому чувствует себя не лучшим образом. Конечно, сострадательный и знающий о безмерной любви друга к выпивке Ленский не мог не впечатлиться сим рассказом. А затем, воскликнув что-то о невероятной выдержке, умчался за бутылкой любимого онегинского вина, которую берёг как раз для подобного момента. — А знал ли ты, – начал Владимир, снова опускаясь на диван и попутно откупоривая вино, – Что у Татьяны скоро именины? В декабре, как мне помнится. — Откуда бы, – тот поднимает бокалы с небольшого столика, поднеся ближе к другу, чтобы тому было удобнее наливать. — Да и не в этом суть. Мне велели пригласить тебя, что скажешь? И что тут сказать. Перспектива видеть давеча отвергнутого им же человека не казалась Онегину привлекательной. — Это важно им или тебе? – он, слегка сощурившись, облокачивается на спинку дивана. — Им, безусловно, польстило бы твоё присутствие. Но мне это действительно важно, всё-таки в скором времени я войду в эту семью, а ты мой самый близкий друг. Я буду счастлив, если ты согласишься. — Что ж..– Онегин задумался, покручивая в руке наполненный фужер, – В таком случае, я там буду. Евгений так и не притронулся к бокалу, окончательно погрузившись в размышления под радостные возгласы Ленского. И правда, кажется, дата их свадьбы уже известна – конец весны. Но какой из него семьянин, прости господи? Ему бы не в мужья записываться на восемнадцатом году жизни, а поля на жеребце рассекать, выкрикивая свои глупые стихи. Глупые, но красивые. Его возвышенной душе даром не нужны все эти бытовые тягости, ну не сдалось ему это скучное, бренное существование. Он ведь и счастлив-то не будет, только через годик – другой поймёт, как ошибся, и будет страдать. Ему нужно парить, летать и творить, быть свободным и гореть, а не носиться за этой сельской клушей и подбирать шлейфы её неуклюжих платьев. Ленский не замечает прохладного взгляда с прикрытой ноткой тоски, направленного в его сторону. Он слишком увлечен своим рассказом, бурей захвативших эмоций и впечатлений. Сейчас полыхает его внутренний огонь, разносится по крови и пробивается искрами в глазах. Скоро этот огонь потухнет, сжатый до невыносимой тесноты семейными заботами и капризами этой глупой Ольги. Ничего хорошего она ему не даст. «Владимир, одумайся. Я прошу тебя, открой глаза». — Я, пожалуй, поеду. Поздно, – Онегин оставляет на столе полный бокал, поднимаясь. — Но куда же? И девяти ведь нет, – недоумевает его приятель, припоминая, как они засиживались друг у друга до полуночи. — У меня остались неоконченные дела. Все их ради тебя бросил и забыл. Что за дела, выдумает потом, если придётся объясняться. Но, благо, Владимир – не любитель допрашивать, лезть в жизнь, дела и душу, когда не просят. В особенно редких случаях, конечно, имеет привычку беспокоиться, но только в редких, потому не надоедает. — Ах.. Раз так, не смею удерживать, – он робко улыбнулся, также поднимаясь, – Позволь я хоть до крыльца тебя провожу. — Куда ж от тебя денешься, – Евгений пожал плечами, втайне радуясь, что тот предложил. Совсем как маленький ребёнок, когда выиграл в споре, но должен держать равнодушный вид, дабы подчеркнуть и одновременно скрыть свою взлетевшую до небес гордость. — Не хотите завтра на утреннюю прогулку? – спросил Онегин, уже скрываясь в дверях. Пока Ленский свободен, нужно пользоваться моментом и впитывать в себя все мгновения, проведённые с ним. В последнее время их мало, но кто сказал, что ценные моменты нельзя создавать? Их может быть столько, сколько пожелаешь, и никто не в силах изменить этот простой факт, кроме тебя самого. — Хочу, – радостно пискнул юноша, не смевший и ожидать такого предложения. В эту ночь не спалось никому. Оба были заняты неожиданными мыслями, разница состояла лишь в том, как эти мысли посетили головы своих хозяев. Если Онегин сам долго шёл к одной-единственной, а сейчас ухватил её то и дело проносящийся перед глазами конец, Ленский пустился блуждать по спутанным тропинкам различных размышлений, приведших к непонятному вопросу. Евгений отметил для себя, что часто улыбается в компании друга. Причём, только его одного. Сначала это можно было списать на его заразительную улыбку, но ровно до того момента, когда она из заразительной незаметно превратилась в красивую. Собственная мысль, было, озадачила Онегина, но тот быстро унялся, продолжая рассуждать максимально объективно. С Ленским спокойно и удобно для души, что ли. Постоянно хотелось сделать что-нибудь, чтобы ему было приятно. И всё бы ничего, если бы те эмоции, что периодически мелькали у него в районе грудной клетки, не ощущались, как романтический бред из стихов Владимира. Укутавшись в простыни, Онегин сначала нахмурился, а после тихо рассмеялся себе под нос — Кто бы мог подумать, – не прекращая смешки, прошептал он сам себе, – Неужели и правда влюбился? Ленского же пока занимали куда более безобидные вопросы, наподобие тех, почему с Евгением он проводит вдвое больше времени, чем с Ольгой, даже не замечая этого. Утром же, как обычно, были заняты своими негласными ролями. Владимир поведал ему о приятных впечатлениях от прочитанной до половины книги, что вчера подарил Онегин, а после выслушал поучительную речь старшего товарища о важности ночного сна. На эту самую важность, когда в душе бушуют эмоции, ему было столь же откровенно плевать, как Евгению на своё здоровье, когда тот напивается. Вот в чём они явно схожи, так это в упрямом увлечении своими интересами и желаниями. Ближе к вечеру в планах поэта была поездка к Лариным, на которую его недавно уговорила Ольга, потому как он долго не появлялся. Не так, чтобы совсем нехотя, но всё-таки Ленский оставил Онегина, пообещав тому вернуться как можно скорее. Надо же, подумалось ему, и когда эту девицу стало беспокоить отсутствие Владимира. Неужто решила, что разлюбил, и оборвались планы на удачную партию? Как бы тот не обещал, ждать пришлось до ночи, а затем и до полудня. Однако не то что бы Онегин ждал, тоже проспал до половины первого. Но всё же почему-то возмутился: видите ли, тот утомился с дороги, но не мог уснуть до утра и потому проспал долго. Евгений уже хотел было протестовать, когда Ленский заявился к нему на порог, но на первом слове, припомнив свою недавнюю выходку, подумал, что не ему упрекать приятеля в подобном. Сегодня он оказался куда счастливее, чем обыкновенно. Выяснилось, что до самого утра, между прочим, снова, Владимир не спал, увлёкшись концовкой книги. — Ты себе весь внутренний режим испортишь, – тяжко вздохнул Онегин, сонно потягивая свой утренний кофе, от коего старательно открещивался приятель. — Да что сделают две ночи? Ты меня не понимаешь, Евгений, не понимаешь. Знал бы ты, что это такое, когда сердце колотится в трепетном ожидании неизбежного финала, а чувства всё не утихают! — Тише, тише. Не так громко, Владимир, – нахмурился тот, выслушивая пояснительную тираду на повышенных тонах. — Прошу прощения.. – он тут же стушевался и даже ненадолго затих, пока мысли не начали лихорадочно проситься наружу, – Но всё-таки знаете.. Дальше Онегин предпочел сфокусировать своё внимание на лице приятеля, нежели на его словах о важности художественной литературы, из которых всё равно ничего не поймёт. Он то краснел, то бледнел, то подрывался с места и активно жестикулировал, размахивая руками по сторонам, а в один момент и вовсе заплакал. Отдаленно Евгений понял, что тот каким-то неведомым образом дошёл до самой сути вечной и глубокой любви небезызвестных Ромео и Джульетты. Сам не читал, но слышать – слышал. Что-то о запретных чувствах, слезах, яде и смерти во имя любви, кажется. Одним словом, ерунда. Весь этот чрезвычайно бурный и эмоциональный поток сантиментов Евгений удостоил весьма скудной реакцией: время от времени подкидывая брови, попивал свой кофе, невозмутимо кивая другу, будто понимает суть. Не расстраивать же его, в самом деле? Незаметно налетел декабрь, раскидывая вокруг робкие белые хлопья и замерзшие лужи. Теперь стало совсем холодно, так что Онегин наотрез отказался выходить из дому. Владимир первую неделю яро протестовал и всеми силами пытался вытащить друга подышать воздухом, но тот старательно упирался, аки недовольный баран. В итоге Евгений, удовлетворённый, что остался на своём, возвращался в тёплую кровать, а Ленский, сетуя на лютый мороз, пугающий его приятеля, садился в кресло напротив Онегина с досадным поражением. Кресло сам же сюда и притащил. После окончательно сдался, не предпринимая уже попыток заставить бледно-серые глаза Онегина увидеть окружающий мир. Время приходилось коротать как попало. Дмитрий снова звал в Петербург, на этот раз смотреть постановку балета. Но Онегин ответил что-то наподобие "чего я в этом Щелкунчике не видел" и остался дома, чередуя кофе и вино в неторопливых беседах с Владимиром. Тот, естественно, не одобрял такой набор, только кто его слушал? Он даже, кажется, начал понемногу смиряться, или попросту старался обращать на это меньше внимания, чем обычно. Толку от его бесконечных замечаний, которые в итоге всё равно летят мимо ушей. Обидно, но что поделать, когда человек сам не хочет заботиться о своём здоровье? Так и тянулись их размеренные будни. Онегин, подобно Николаю Болконскому, расхаживал в домашнем халате и причудливой шапочке, позволяя себе это только при Ленском. А Ленский молча и с лёгкой улыбкой выслушивал нравоучения о том, что дышать холодным воздухом каждый день по два раза – плохо, не спать ночами – плохо, а кофе наоборот полезен. Тем временем уж близились именины Татьяны Лариной. Как бы не хотелось Евгению остаться дома и в тот день, обещания назад не воротишь. За окном метёт лютая пурга с самого утра. Удивительно, как гости именинницы вообще сюда добрались в такую-то бурю. Было их предостаточно: разных форм и размеров барышни, совсем ещё юные девицы и приглашенные издалека офицеры, адъютанты и даже парочка толстых генералов. Кто-то прибыл исключительно из уважения к почившему Ларину, дабы поглядеть на родную кровь известного в их кругах бригадира. Кого-то лично пригласила супруга покойного, дабы общество увидело её прелестных дочек, а кто-то явился только по зову здравой морали, притянутый узами приятельства. Онегина в здешней обстановке можно было назвать уникумом, ибо он один тут оказался из-за обещания, данного даже не семье, а будущему её члену. И всё-таки неприятно. Отвратительно, что Ленский самолично стремится себя загубить, окутанный пеленой нелепой влюбленности. Если б ещё в человека был влюблен, а не во внешность. А Татьяна счастлива, глядя на танцующую сестру и её будущего жениха. Ещё бы, чего ей не радоваться. Евгения не видела с конца осени и до этого дня, родные счастливы и готовятся к свадьбе. Одного Онегина почему-то грызёт неприятное ощущение, походящее местами даже на какое-то подобие отвращения к слепой человеческой натуре. Сам, кается, был слеп, как новорожденный котёток, но он-то прозрел, открыл глаза хотя бы самому себе на себя же. А Ленский не замечает, никогда ничего не замечал. Но ни Татьяна, которую пришлось сейчас пригласить на танец, дабы Владимир обратил на него внимание, ни сам Владимир никак не хотят ничего понимать. И от этого ещё досаднее. Ленский в упор его не видит, зациклен на одной этой своей Ольге. Видно, долгие дни разлук, что Владимир проводил в компании исключительно Онегина, породили новый интерес к младшей Лариной, основанный только на рефлексе. Простой рефлекс, когда то, что отбирают надолго, начинает казаться каким-то другим, загадочным и новым. Ничего необычного, обыкновенная реакция мозга, но отнюдь не проявление глубоких чувств. Неужели никто не понимает? Все, как лицом в стену поставленные, глупо улыбаются и кивают принятому в этом случае общему мнению, не пытаясь даже повернуть свою пустую голову и посмотреть на правду, да хоть бы даже банально подумать. Ленский куда-то отлучился, как помнится, на беседу с кем-то, ненадолго оставив Ольгу в одиночестве. Только та и не думает скучать, уже лепечет с каким-то толстым генералом, приглашённым её матерью. Решение приходит само собой, так что Онегин, особенно не задумываясь, с натянутой улыбкой целует белую ручку хихикающей Лариной, приглашая ту танцевать. Оказалось, она куда ветреннее самого Евгения. Без всякого зазрения совести и предупреждения оставила своего недавнего собеседника, тут же увлекаясь другим. — Скоро состоится ваша с Владимиром свадьба, чудесно, не правда ли? – Онегин, стараясь разыгрывать интерес в этой беседе, продолжает улыбаться и лишь иногда скользит глазами по зале, выискивая Ленского. — Чудесно, Вы правы, – улыбается та. — Он Вас любит. Так счастлив, что наконец сможет посвятить свою жизнь Вам, – всё так же через силу давит он, сдерживаясь, чтобы не разойтись от своих же слов. — Да, он чудесный человек, – Онегину показалось, что невеста его друга попыталась увильнуть от вполне обоснованного в данном случае комментария. К примеру о том, что тоже любит и счастлива. Вот Вы какая, Ольга. О себе ни слова, вечно на Владимира всё переводите. И что ж он в Вас только нашёл, если толком не знает. А вот и сам Ленский. Стоит мрачной фигурой в углу залы, прожигая одну танцующую и весело переговаривающуюся пару обиженным взглядом. — Не подарите ли мне следующий танец? – Евгений, выпуская наволю всё своё природное обаяние, снова дарит девушке играющую улыбку, – Скоро Вас у нас заберет мой дорогой приятель, так что хочу больше времени провести с Вами. Что ж, Владимир. Или он, или она. Выбирай. На крики и возмущения из другой, гостевой залы, собираются все присутствующие, но не решаются мешать. Там, посреди комнаты, намечается что-то явно нехорошее. — Как Вы могли так поступить со мной? – юноша залился красным румянцем, напрасно стараясь сдержать обиду, – Я думал, Вы – мой друг, а Вы.. Вы.. Настоящий лицемер! — Владимир, я прошу Вас, успокойтесь, – мерно, в отличие от ярко жестикулирующего друга, попытался унять того Онегин. — С чего бы? Только что меня предали сразу двое, двое из двоих людей, которым я мог доверять! Точнее, думал, что мог доверять.. — Полно Вам, я ведь говорил, и не раз, что любить не умею и к браку не стремлюсь. Ваша ревность пуста и беспочвенна. — В-Владимир..– Ольга решила подать голос, решив почему-то, что без неё эта ситуация не обойдётся, – Он прав. — А Вы, Ольга? Зачем Вы с ним смеялись и перешептывались? Зачем отказали мне в танце и предпочли его? Вы жестоки, Ольга, – поэт, будто впервые заметив Ларину, отошел от обоих. — Стало быть, я теперь лишний. Пусть так, но подобного оскорбления, к тому же при людях, я не вынесу, – уже спокойно парировал Владимир, – Онегин, – он повернулся к своему, казалось бы, приятелю, что так же твёрдо смотрел в ответ, – Жду Вас завтра. На рассвете. На том самом месте. Вы подлец и не оставляете мне другого выбора. Будь бы то исключительно между нами... То место. То, где они впервые пересеклись на конной прогулке, когда Евгений коротал время в попытке скрыться от очередного помещика, а Ленский лечил мигрень свежим воздухом. Своеобразный символ, мол, где началось, там и кончится. — Ленский, Вы в своём уме? – тут уж он не выдержал, сорвался на возмущенный крик. Дуэль – совсем не то, чего он добивался. «Владимир, я дорожу тобою больше любого, кого знал, почему это так сложно? Почему теперь ты считаешь меня своим врагом?» – то, что чуть было не сорвалось с языка, застряло липким комом в горле, теперь не пускает ни единого звука. — Превосходно! Теперь Вы называете меня сумасшедшим. Да и бог с Вами, считайте, как хотите. Увидимся завтра, Онегин, – под ноги тому летит аккуратная белоснежная перчатка, а обладатель её разворачивается и уже хочет покинуть дом, как вдруг остановился, – А вы, Ольга.. Вот так Вы запросто предаете тех, кого любили. А впрочем, Вы и не говорили никогда, что любите. Только я всё щебетал и щебетал Вам на потеху. Буду рад, если удовлетворил ваше самолюбие и потребность развлечься. Прощайте, Ольга. Через секунду хлопнула огромная дверь, оставив поместье в мёртвой тишине. Десятки любопытных пар глаз уставились на единственную фигуру с осуждением, непониманием и насмешкой – кто с чем. Нет, нет, нет, нет.. Всё должно быть не так! Ленский должен был понять только одно – Ольге он не интересен, как, чёрт возьми, человек, не интересна ей его душа, его личность. Но он, барахтаясь в кипятке эмоций, придумал себе столько абсурдной чепухи, что страшно подумать. Теперь-то что делать? Как быть? Владимир готов был расплакаться. Вылетев из поместья, приложился спиною к холодной каменной стене, обдаваемый ледяным ветром вперемешку с мокрым снегом. Обидно, нестерпимо обидно и больно. Его идеал, его муза, его ангел вмиг потерял крылья и с невероятной скоростью разбился о землю, пал. Показал настоящего себя и отряхнулся от придуманных воздушных перьев, погасил свой нимб и насмехнулся. Сердце колотится в горячке, отчаянно не желая верить, и сжимается колкими тисками только увиденной правды. Порог дома он переступает, уже чуть остыв. В миллионный раз прокручивает в голове произошедшее и понимает, каким идиотом себя выставил. Конечно, Онегин, всю жизнь открещивающийся от сантиментов и брака, вдруг без всякой причины решил увести у него Ольгу. Это даже звучит настолько нелепо, что хочется смеяться. Владимир не до конца сейчас мог понять, что натворил. Ему всю ночь не спалось. С того самого момента, как он, обиженный и огорченный, переступил порог своего поместья в десятом часу вечера. Беспокойство начало преследовать его уже с середины обратного пути, а осознание спонтанности и неправильности своего решения лишь спустя долгие два часа. До полуночи Ленский метался по кабинету, кусая губы и лихорадочно размышляя, что же делать дальше. Надо же было ляпнуть такую дурость, да ещё и на глазах у всех, при свидетелях. При свидетелях оскорбить лучшего друга, хотя тот и вправду не сделал ничего плохого. Назад свои слова не возьмёшь – уже найден секундант, объявлено время и место дуэли. Да и Евгений, наверняка, злится. Если к моменту, пока в крови бушевала острая обида, Владимир готов был обвинить в предательстве Ольги любого, скоро ярость улеглась, не оставив после себя и следа. Только теперь начало вырисовываться понимание, что Онегин не хотел его оскорбить. Сам ведь твёрдо убедил, что не намерен связывать себя узами брака с кем бы то ни было. Только теперь стало ясно, что с его стороны это было шуткой. Плохой, обидной шуткой, но факта не отменяло. Чего Ленский простить не мог, так это поведения Ольги. Она ведь не шутила. Евгению наверняка эта чушь пришла в голову спонтанно и на эмоциях. Такое поведение и поступки ему не свойственны, вероятно, тому была причина. Ларина же поступила в крайней степени ужасно, намеренно старалась его задеть, невозмутимо улыбнувшись прямо в лицо, когда снова пошла с Евгением, мол, не успел – бог с тобой, другого найду. Она-то не знала о намерениях Онегина. А что возмущало больше всего – знала об излишней импульсивности бывшего жениха, о том, насколько он к ней привязан, и поступила подобным образом. Единственное, о чем сейчас жалел Владимир, был вызов стреляться. Удивительно, даже не слова, сказанные Ольге, заставляли сердце ныть. Он не знал, ляжет на холодную землю, пронзенный пулей, или от его руки падёт Онегин, но свершения ни того, ни другого отчаянно не желал. Ноги сами понесли его по ночному зимнему холоду по знакомой дороге. В порыве страха поэт забыл о существовании лошадей и повозок, успев схватить лишь плащ. Широко вдыхая и выдыхая грудью морозный воздух, он нёсся по запорошенной дороге, пока лёгкие не начало жечь. Затем и вовсе упал, запутавшись в ногах и поскользувшись на земле, покрытой тонкой коркой льда. Ленский точно не знал, сколько осталось до поместья приятеля, но был уверен, что бежал больше получаса. Преодолевая лёгкую дрожь по всему телу, он поднялся, продолжая брести по дороге в надежде, что или скоро дойдёт, или свалится без чувств. Зачем шёл, он сам не знал. В скором времени вдалеке начали блестеть огоньки знакомых окон. Владимиру не было дела, что Евгений, должно быть, давно спит. Луна давно двинулась дальше середины ночного неба, стало быть, уже далеко за полночь. От изучения очередного труда Адама Смита Онегина отрывает приглушённый стук в дверь с нижнего этажа. Особенно не удивившись, он продолжил дожидаться, пока приказчик подтвердит его догадки. Одним кивком приглашая впустить гостя, Евгений предвкушает что-то наверняка очень важное, как подсказывало ему шестое чувство, непомерно развитое ещё с давнего детства. — Онегин! – в кабинет влетает Ленский, чихая сразу же после того, как порывисто захлопнул за собою двери. — Я Вас слушаю, – Онегин поднялся, откладывая в сторону книгу. С того момента, как ушёл Ленский, в поместье Лариных ему делать было нечего. Он всё так же молча накинул свой полушубок и покинул ту гнетущую атмосферу, желая поскорее оказаться дома, где на него не будут направлены десятки пытливых глаз. — Я.. – былая решимость, сопровождавшая поэта всю долгую дорогу, почему-то пропала в один момент, – Я хотел Вам сказать, что не держу на Вас обиды, но по-прежнему зол. На вопрос о том, на кого держит злость, Владимир ответить оказался не в состоянии даже себе, потому выпалил первое, что пришло в голову. Промолчать же себе попросту не мог позволить. — Вот как, – Онегин слегка вскинул брови, удивляясь, – Вы, Ленский, душа нежная, но чересчур импульсивная. Подобные выходки в будущем не сыграют Вам на руку. Что же Владимир? Владимир остался раздражён излишним спокойствием приятеля. Не был он похож на человека, что с хорошей вероятностью имел шанс умереть через несколько часов. Будто Онегину оставался выбор. Он виноват, он знает это, заслужил. Всё-таки знал буйный нрав друга, а так опрометчиво поступил, не задумавшись о последствиях. Что уж теперь мучиться и метаться, когда тот всё решил. — Вы так говорите, будто не собираетесь меня убивать, – вскрикнул он, сразу поджав губы. — Верно, не собираюсь, – тот смирил поэта серьёзным взглядом, будто последний не понимает самой очевидной вещи, – Никогда этого не хотел и не хочу, только разве можно сейчас что-то изменить. Как бы мы не старались сейчас разобраться, за нас, по вашей неосторожности, всё сделает завтрашний день. Будто Ленский не понимал, что натворил. Будто сейчас он нуждается в дополнительном разъяснении. Он не мог себе толком сказать, зачем здесь оказался, не думал, что говорит, но хотелось кричать. — Вот как. Так пускай же бог решит! Онегин глубоко вздохнул. — Видно, бестолку Вам говорить, что бога нет и не было, а стало быть, решится всё волею случая. — Решится все волею пули, ни больше, ни меньше, – выпалил Владимир, прежде чем громко хлопнуть дверью напоследок. Да, он корил себя за всё, что сейчас сказал, снова пожалел о своих необдуманных словах. Не хотел говорить ничего подобного ни вчерашним вечером, ни этой ночью, а когда всё обдумал, начал понимать. Только слов назад не воротишь, перчатку не поднимешь. Теперь стало ещё хуже оттого, что Онегин не таит на него обиды. Ленскому было плохо. Он не хотел умирать, не хотел стрелять в друга, отчаянно желал извиниться и взять свои слова назад, но что тогда подумает о нём Евгений? Что он слабый, что не способен держать слово и нести за него ответственность? Онегин ценил только тех, кого уважал, а разве можно уважать человека, стремящегося сбежать от ответственности? Нет уж, ещё ниже в его глазах он не падёт. Просто дождется, пока Онегин выстрелит первым. И он стреляет. Рано утром, в самый-самый рассвет, Евгений объявился с опозданием и без секунданта, явно желая подчеркнуть несерьёзность своих намерений. Однако пришлось дать упущенную роль простому слуге своего покойного дядьки, ибо тот происходил из какого-то французского рода и по статусу мог подойти, если закрыть глаза на его нынешнюю службу. Ленскому уже не страшно. Весь страх исчез ещё ночью, а ему на смену пришёл липкий туман в голове и навязчивый кашель, не оставив опасениям места. Он не боялся за свою жизнь. Хотел было сказать, когда уже расходились, мол, помру и помру, ходите только на мою могилу, но сдержался. И вот, тот самый заветный момент, коего оба ждали с тревожным замиранием сердца. От оглушительного выстрела из ближних деревьев в самое небо разлетаются сонные и напуганные птицы. Онегин пальнул в воздух, не отойдя и двух шагов от барьера. Владимир облегчённо выдохнул. Стоило от него подобного ожидать. Видно было сразу – и целиться не старался, выстрелил, куда попало. Пуля полетела куда-то далеко в пролесок позади поэта. Сам также собирался пустить свою по воздуху, но та и вылетать не захотела. Через пять минут скурпулезных разбирательств выяснилось, что порох отсырел. А Ленскому вдруг стало невозможно смешно, и порывов своих он сдерживать не стал, заливая звонким хохотом округу, мешая его с гортанным хрипом от недавно накатившей болезни. Подумать только, его жизнь изначально находилась в руках Евгения. Реши он следовать правилам, Ленский и сделать-то ничего не сумел бы, слёг холодный на мёрзлую землю. Он поворачивается, когда чувствует тяжесть на плече – Онегин положил свою ладонь, будто толкая немой вопрос, всё ли в порядке. Конечно в порядке, Евгений, пуля-то давно улетела мимо. Или ты о чести, над которой насмехнулась сама судьба, уберегая от гибели? Если об этом, чего уж тут. Дуэль состоялась. А решено всё было, оказывается, ещё прошлой ночью. Кивнув, Владимир ссылается на плохое самочувствие и, молча подозвав Зарецкого, уезжает по направлению к своему поместью, не проронив больше ни слова. Онегин провожает глазами кибитку вдалеке, уже ставшую мелкой чёрной точкой, и усмехается. Да уж, Онегин, известный петербуржский герой-дуэлянт. Прознал бы Дмитрий, что тот заведомо пустил пулю на ветер, на месте рассмеялся бы с комментарием в роде "Теряешь профессионализм". Может и вправду теряет, да и чёрт с ним. Главное – Ленский жив. А не радость ли оттого, что один-единственный человек жив, и настоящий, обыкновенный страх потерять его именуют сильными светлыми чувствами по отношению к этому самому человеку? Только вот что делать с этим знанием, он не имел ни малейшего понятия, а потому снова оказался окружен тучным облаком зарождающейся хандры.