Не пули решают

Вы никогда не задумывались, каково истинное значение слова "заблуждаться"? Не думали, что ответят вам разные люди, спроси вы их о том, что может стать ошибкой, и ошибались ли они, не желая смотреть по сторонам? Для кого-то разочарованием станет собственное творение, над которым тот трудился ночами, для кого-то – убеждения, по которым жил, и которые в итоге оказались глупостью, а кто-то ошибается в людях, наивно доверившись. С того дня Владимиру стало ещё хуже во всевозможных смыслах. Евгений ни разу не появился, хоть прошло больше пяти дней, да оно и понятно. Кто же станет разговаривать с неразумным ребёнком, что по глупости своей испортил другому человеку репутацию. Дважды. Он не стал стрелять, нарушил правила и вызвал крайнее недовольство со стороны секунданта. Ему всегда было всё равно на то, кто и что подумает о нём и его поступках, но ведь не обязан был. Более того, должен был сделать наоборот. Между тем росла температура, иногда достигая настоящего жара, а кашель не то что не прекращался, становился всё сильнее. Врач настоятельно рекомендует больше спать, да только как тут уснуть? Недосказанность с Евгением тяготила и давила. Без него было плохо, а понимание гадости, которую сделал Ленский по отношению к нему, только нагоняло бóльшую досаду. Владимир не знал, что делать, к кому обратиться и с кем поговорить. Оказалось, самому куда сложнее разбираться в себе. Ещё недавно глупые вечерние беседы у камина казались чем-то обыденным, что навсегда твоё и никуда не денется, а мысль, что Евгений вот так в один момент может взять и исчезнуть – чем-то из ряда вон. И если бы правда исчез без следа, нет же, преспокойно переживает непогоду у себя в поместье в миле отсюда. Помнится, не так давно, осенью он сидел прямо в этой самой комнате. Быть может, это глупая привычка, но всё никак не покидает чувство, что повернешься, а он там, сидит себе в кресле у окна и недовольно что-то бурчит. А потом, поймав на себе чужой взгляд, слегка улыбнётся и продолжит ворчать. Потом неторопливо поднимется и, важно расхаживая по комнате, начнёт свой очередной монолог о важности признания научной литературы и нахождения её выше художественной. Ленский медленно поворачивает голову, тяжелую сейчас от накатившего жара, но у окна никого нет. Пусто. Почему же так хочется, чтобы кто-то сейчас был рядом, занял каким-нибудь пустым разговором и отвлёк от грузных мыслей, когда в сердце болезненная пустота? И почему это непременно должен быть Онегин, а не ближайший прохожий? Но вот внизу скрипит большая дверь, после слышатся шаги многих пар ног, три или четыре, кажется. Кто-то что-то лепечет, а кто-то твёрдо возражает, не разобрать толком. На пороге появляется Онегин. Сзади с ноги на ногу переминаются управляющий и пара слуг, не зная, стоило ли впускать. Ленский одним хлипким жестом руки показывает, мол, идите, всё в порядке, а Онегин остаётся стоять у двери, глядя на друга с неприкрытым сожалением и поджимая губы. В комнате повисла плотная тишина на долгие минуты, ожидая, пока кто-нибудь наконец решится попробовать её разогнать. — Владимир, как Вы себя чувствуете? – он знает, глупо спрашивать такое у с трудом дышащего человека с компрессом на весь лоб, но ничего лучше не находит. — Весьма.. Неплохо, – Ленский почему-то усмехается, понимая неловкость сложившейся ситуации и то, как Евгению трудно начинать разговор после всего. Знал бы Владимир, сколько из прошедших пяти ночей не спал его друг, размышляя. Знал бы, как тот надеялся поговорить и боялся сделать своим присутствием ещё хуже его здоровью. Но вот, наконец, решился. В голове что-то щелкнуло, когда крепостная бабка принесла ему какие-то бумажки, отобранные у маленькой внучки, которые та подняла с земли. Сама когда-то нянчила годовалого Евгения, а потому немного умела читать, ибо старший Ларин предполагал дальнейшее воспитание племянника в этом поместье. Так что, отыскав у девочки под лохмотьями потрепанные бумажки с витиеватой росписью В.Ленский, поспешила отдать своему барину. Тот, пробежав глазами по строкам, узнал в них свою идею. Родные буквы стали так приятны сердцу, когда не видел их так долго, а руки сами собой потеплели, прикрывая улыбку. — Я.. Владимир, – он сделал первый робкий шаг, придвигаясь чуть ближе, – Я принёс Вашу поэму. — Оставьте себе, – юноша вздохнул, отвернувшись, – Я её Вам писал. — Мне? – тот удивлённо вскинул брови, ещё раз взглянув на сжатые в руке бумаги. — Не мне же, правда ведь? — Неужто я стал Вашей музой? – Онегин не посчитал нужным сдержать свой полушуточный вопрос, предположив, что сможет попытаться разредить эту атмосферу. — Как бы не так, – ответил Ленский в той же манере, наконец снова повернувшись. Приятно было говорить с ним, как раньше. Вот так запросто и легко, будто ничего не произошло. Стоило только его услышать, остатки былой обиды разлетелись в пыль под напором радости, что наконец-то можно слышать его голос и видеть былую доброжелательность. Евгений, что парадоксально, всегда появляется рядом, когда больше всего нужен. Может ничего не говорить, только стоять, как ныне, и смотреть, убеждаясь в чем-то своём. В чём-то, что творится глубоко в его голове и о чём не смеет догадываться ни одна душа. — Вам принести чаю? Вопрос вырвался сам собой, за ним никто даже не следил. Да и вполне вписывался в сложившиеся обстоятельства. — Принесите. Ленский с уверенностью мог теперь сказать, что они были неразлучны. Сколько раз ссорились, ругались и цапались, а потом неизменно сходились, не глядя на масштаб размолвки: Владимир мог обидеться на очередную критику, мог сам, например, испортить любимую скатерть друга, или разругаться с ним из-за нежелания последнего ехать на реку. Здесь же дело обстояло много острее, но почему-то никак не хотелось портить с ним отношений, хотелось, как раньше, вернуться и забыть обо всём, чтобы только быть рядом. Порою, когда по-настоящему дорожишь человеком, готов простить ему все недостатки и закрыть глаза на все обиды, если существует хоть маленькая вероятность не терять его навсегда. Что может быть хуже, чем лишиться чего-то привычного и родного? То-то же, ничего. Поэтому все мы сделаем что угодно, лишь бы оставить себе своё, так уж работают непонятные человеческие чувства. На следующий день Онегин читал. Много читал. Неторопливо расчесывал деревянным гребешком чужие кудри и вслух зачитывал «Гетц фон Берлихингена», подаренного им же, потому как Ленский хотел снова слышать это произведение. Прерывался, конечно, на притащенного с собою Адама Смита, когда уж совсем скучно становилось, но всё-таки исполнил желание Владимира. Тот, прикрыв глаза, слушал приятеля, благодарно улыбаясь и поправляя новый компресс. Мог бы почитать сам и не доставлять неудобств Евгению, только глаза начинают гореть уже через минуту. Да и Онегин заверил, что ничуть не занят и ему лишь в радость будет помочь. Просидели так до самого вечера, пока сумерки не пробились в окно и не забрали с собой возможность читать. Онегин разжег камин. По вечерам всегда прохладно, не важно, зима или нет. Евгений по искреннему разрешению Ленского позволил себе немного выпить, отогреваясь у огня, пока сам Ленский старается уснуть. Врач сегодня сказал, что состояние поэта стабильно, то есть, по крайней мере, не ухудшается, что ему нужен полный покой и хороший сон. Если первое Онегин ему мог обеспечить с лихвой, занимая каким-нибудь рассказом или чтением, со вторым могли бы возникнуть проблемы. Не заставлять же его, в самом деле? Но заставлять и не пришлось. Потрескивание полен, тёплая постель и ощущение присутствия рядом того, с кем спокойно, делают своё дело – Владимир засыпает. Решив, что на улице этой ночью слишком уж сильная вьюга, Евгений остаётся у Ленского. Медленно, гораздо позже, чем его приятель, проваливается в сон прямо на кресле, ещё несколько часов оглядываясь назад и проверяя, всё ли в порядке с Владимиром. Владимир понемногу поправлялся. Через пару дней упросил Онегина выйти с ним в сад, дабы немного подышать воздухом, освежиться. Как бы тот не был против подобных выходок, утверждая, что так и до воспаления лёгких дойти может, юнец совсем не слушал. Заладил своё "пойдём" да "пойдём", ещё смотрел так жалостно, будто без лютого зимнего мороза жить не может. Евгений, не в силах больше слушать его нелепые угрозы в духе "не отведешь – вылезу в окно и сам пойду", взял с Владимира обещание не соваться глубоко в снег и одеться, и всё-таки согласился. Не без опаски, конечно, но согласился. Тот ведь и правда, ежели в голову чего взбредет, из окна выпрыгнет да убежит, что только пятки сверкать будут. — Евгений, смотри, какое деревце прелестное! – кричал Ленский, – Только посмотри, как сплошной снежный шарик. Увидел маленький запорошенный снегом дуб, посаженный здесь с расчётом, что через десяток-другой заполнит пустоту на этой лужайке в самом конце сада. — Погляди, какие чудесные узоры! – он носился от лужи к луже, удивляясь каждому новому морозному рисунку больше предыдущего. — Ей богу, Владимир, будто зимы никогда не видел, – Онегин усмехается, кутаясь в широкий шарф и толстое пальто. Всё-таки есть что-то в этом декабре. Не в холодном времени года, отнюдь, оно всё так же отвратительно, только в этом месяце. Онегину даже показалось, что ничего скверного случиться не должно. Ленский тепло одет, далеко не уходит и не жалуется на своё самочувствие, хоть утром и был небольшой жар. Как же так угораздило его подкосить своё здоровье. И только Евгений окончательно расслабился и успокоился, позволив себе немного задуматься, откуда-то сзади слышатся вскрик и звук приглушённого удара: оказалось, Ленский поскользнулся и рухнул на землю. Быстро подлетев к шипящему от неприятных ощущений юноше, Онегин сначала сдержался от полу-язвительного "я же говорил", а затем уже начал свой опрос о том, что болит, что не болит. После долгого и не совсем информативного лепетания, разобрал что-то о боли в ноге. — Одни проблемы от тебя, Владимир, – Евгений устало вздохнул, поднимая друга, чтобы они хоть как-нибудь смогли доковылять до крыльца. Когда Ленский, прихрамывая, сощурился, Онегин уже сделал некоторые предположения о возможном диагнозе, которые в скором времени подтвердил местный врач. — Вывих голеностопного сустава, – парировал недовольный старичок с таким лицом, мол, беспечная молодёжь, что вы знаете о тягостях этой жизни. После чего сделал всё необходимое и удалился, оставив Владимира с перебинтованной ногой на растерзание сотен поучительных тирад. — Как ты можешь так рисковать собой? – не раздраженный, печальный, Онегин опустился на диван, – Ты и так ведь болен, а теперь, ко всему прочему, травмирован. — Брось, Евгений. Жизнь слишком коротка, чтобы беречь каждый свой шаг, – фыркнул тот, наоборот слезая с дивана и, так же прихрамывая, отошел к его спинке, дабы не чувствовать на себе прожигающий взгляд друга. — Ольгу ты так же оправдал? В комнате повисла глухая тишина. С тех пор никто ни разу не затронул эту тему, предпочитая забыть об этом как можно скорее. Игнорировать оказалось легче, чем говорить. Да и что тут можно сказать, когда детские представления романтической личности разбились в один миг по вине этой самой неосмотрительной личности, оставив после себя только пустоту и отчаянное желание уйти дальше от огня, пусть даже замерзнуть насмерть, только бы не обжечься снова. Что сказать Онегину? Что он прав? Что виноват только Владимир и никто боле? Они и так это знают. А что ещё? Может быть попытаться упросить его всегда быть рядом, потому что только с ним Владимир чувствует себя увереннее? Может умолять, чтобы тот всегда берёг его от скользкого льда и жестоких людей? — Давай не будем об этом говорить, – не вопрос, просьба. — Будем, Владимир, – явное утверждение, – Я ведь вижу, ты сам не свой бываешь. Тебя это беспокоит. — И что с того? – он повернулся к Онегину, – Я скажу: да, да, ты прав, сотню раз прав, но что это изменит? Это только моя проблема, тебя она касаться не должна. — Это уже мне решать, что меня касаться должно, а что нет, – Евгений поменялся в лице, тяжело сдвинув брови, – Ты мне дорог, чёрт возьми, Владимир, дороже всех, кого я знаю, поэтому не морочь мне голову. — Хорошо.. – выдохнул тот, намереваясь наконец излить душу, – В первую очередь то, что не даёт мне покоя. Я хочу извиниться, – Владимир поднял глаза на Онегина, поджимая губы, пока собирался с силами, – Тебе, верно, было мерзко слышать мои слова тогда. Я сам себя корю за всё, что сказал у Лариных и после, той ночью, я не хотел, я, – и затихает, оказавшись перебитым. — Tu m'es cher, – улыбнувшись, начал Евгений, – Je me soucie de tout ce que tu fais et dis*, не беспокойся об этом. Сколько себе твердил, когда скажет, станет легче. Вот, открылся, оставив перед собой голую кристальную правду. И правда полегчало, ничего в этом нет страшного, напрасно только себя накручивал. — Языковой барьер, помнишь? Я не говорю на французском, – Ленский усмехнулся, зная, что ничего плохого приятель не сказал. Не было в его лице ничего отталкивающего или предостерегающего, только спокойная улыбка. — Мне известно. Не акцентируй на этом внимание, продолжай, – тот отмахнулся, отметив про себя простоту подобных высказываний в отношении Владимира. —Во-вторых, я.. Не знаю, как это сказать. Понимаете, – юноша намеренно переходит на формальное обращение, дабы хоть как-то скрыться от наготы и откровенности предстоящего разговора. Вмиг погрустнел, отводя взгляд, – Во мне пусто, Евгений. С тех пор я чувствую себя бесполезным и неживым. Вероятно, трудно поверить, но мне тяжело смеяться, когда внутри нет ничего тёплого, что могло бы вернуть мне мои крылья. Я не выношу пустоты. — Так заполни её, – Онегин поднимается, неторопливо подходит к Владимиру и облокачивается рядом с ним, – Ты ведь не тоскуешь, когда кончается любимая книга? Ты берёшь другую и увлекаешься уже ею, забывая о старой. — Было бы так просто.. — Люди имеют свойство усложнять, – он пожал плечами, будто говорит сейчас самую очевидную истину, – Стоит только открыть глаза и увидеть всё по-другому, как тут же станет известна разгадка. Ты можешь воспользоваться буквально чем угодно. — Я пытался, Евгений. Это очень сложно, совсем не так, как Вы говорите. — Тогда.. – Онегин повернулся, снова украсив губы лёгкой улыбкой, – Тогда позволь мне помочь. Позволь мне заполнить твою пустоту собой. Он не до конца понимал, зачем это говорит. Всего лишь решил довериться старому совету покойной матери, когда та говорила, что нужно слушать своё сердце, если не можешь ничего придумать. Если чувствуешь, что хочешь, что так будет правильно. — Что Вы такое говорите? – ахнул Владимир, удивлённо хлопнув глазами. — Нет-нет, совсем ничего, прошу простить, – не теряя настрой, Евгений отталкивается от спинки дивана, – Не слушайте меня, порою я несу что-то несвязное. Ежели понадоблюсь, буду в гостевой. Отдыхайте, – бросает он, уже прикрывая дверь. Конечно, отдохнешь теперь. За прошедшие часы они не виделись и не говорили. Онегин скрылся в соседней комнате и до сих пор не показывался, а Ленский, несколько растерянный, кое-как добрёл до постели и пробыл так до позднего вечера. Его никак не покидали тревожные мысли и ощущения, но их юноша старался отгонять, делая попытки сосредоточиться на словах приятеля. Что он всё-таки имел ввиду? Дружбу можно было исключить сразу, ибо как могут ещё больше подружиться люди, знающие уже друг о друге всё и доверяющие друг другу каждое своё слово? Неужели он в самом деле подразумевал то самое.. Владимир в очередной раз перевернулся на другой бок. Да пусть даже так. Почему держал в себе, почему молчал, а главное – сколько? Хотя, быть может, скажи он раньше, Владимир счел бы его шутником или странным, он ведь знал, что у Ленского на тот момент была невеста. Ах, как жаль, не заметил раньше всей её незатейливой игры, но такой, чёрт возьми, жестокой. Ольга, для которой он делал всё, что только был в силах сделать, убила его, не задумываясь и без сожаления. Убила в нем ребёнка и радость первой любви, убила наивную невинность. А оскорбленный им же Онегин, имея в руках шанс доказать свою правоту, поступился своей репутацией и отказался причинять ему ещё бóльшую боль, признав свою вину и необдуманную жестокость. Он хочет Владимиру только счастья и всегда хотел, в отличие от Лариной. Как, право, жаль, что пришлось пережить всё это, чтобы понять. И Евгений ведь старался его уберечь, всячески намекал и пытался открыть ему глаза, но притом не расстроить. Наверняка, ему было сложно. Вот так он вечно со своим флегматичным нравом, всё слушает, всё терпит, а сам никогда ни слова, только отшучивается да отмахивается постоянно. И всегда остаётся рядом, как бы тяжко не было самому. В нужный момент ещё ни разу не случалось такого, чтобы он куда-то пропал. Бывает, конечно, уходит от мира, замыкается в себе и закрывается в поместье, но с кем ведь не происходит эмоциональных кризисов? Тут уж не в них суть, а в том, что даже сейчас он не ушёл. Сидит себе спокойно за стеной, думает о чем-то своём, а как нужен будет – тут же явится. Владимира почему-то совсем не испугали чувства приятеля. Они в неком понимании показались чем-то обыденным, будто так и должно быть. Но ведь если призадуматься, копнуть чуть глубже, чем плавает граница дружбы, нельзя не признать, что Ленский и сам невольно проникся симпатией к старому другу. Той, подобной благодарности, когда рядом человек, что всегда поддержит и поймёт, пусть по-своему, но без притворства. Будто этот человек становится главной опорой для душевного здоровья и спокойствия, которая держит на плаву и не даёт сорваться в какую-нибудь крайность. Дверь в гостевую комнату, где расположился Евгений, тихонько скрипит, впуская ночного гостя. В комнате темно, один догорающий камин только сохраняет ореол света вокруг себя. На одном из кресел сидит сам Онегин, уронив книгу на колени, а сам неестественно криво упирается щекой о ладонь. Видать, читал и уснул. Ленский, всем весом упираясь на трость при каждом шаге, кое-как доплёлся до второго кресла, напротив онегинского, и плюхнулся в него, разбудив скрипом спящего. — В-Владимир? – вздрогнув, Евгений разлепил глаза, понемногу восстанавливая кусочки событий, произошедших недавно и текущих сейчас, – Вы тут.. Как? У Вас же нога. — Могу Вас удивить, у меня их даже две, – усмехнулся тот, между тем настраивая себя на новый разговор. — Что-то случилось? – Онегин решил проигнорировать попытку Ленского разбавить впечатления от минувшей беседы и сразу перейти к делу. — Не то что бы случилось.. – замялся он, подбирая слова, ибо шёл сюда, как всегда, только с одним намерением и не подготовив никакой речи, – Я, как бы это сказать, согласен. — Согласны? – остатки сонной неги будто рукой сняло, – На что? — Как же, Евгений, – с его стороны послышался разочарованный вздох, – То, что Вы говорили. Сегодня. — Правильно я понимаю, – он, скользнув глазами по Владимиру, несколько задумался, – Сейчас Вы мне, причём добровольно, предлагаете стать Вашим инструментом, которым могли бы воспользоваться для собственного благополучия? — Не говорите так, – насмешка в лице и серьёзный тон никак не могли выдать намерений Евгения, что поставило Владимира в своеобразный тупик. И сам понимает, что это серьёзное решение, но неужто Онегин держит его за ребёнка, у которого вечно нужно что-то уточнять и переспрашивать? — А разве я сказал, что против? – улыбка исчезает с его лица, оставляя после себя только чуть сдвинутые к переносице брови, – Или обвинил Вас? В конечном итоге, все мы ищем счастья только для себя, просто разными способами. Смысл взаимного счастья в том, что один пользуется, а другой позволяет собою пользоваться. — Пусть так, – полушепчет Владимир, с трудом дотягиваясь до чужой руки. Как всегда холодной, – Ваши слова звучат ужасно, слишком правдиво, да и бог с ним. Вы позволите? — И куда прикажешь деться? – он легко сжимает тёплую ладонь в своей, – Только никак не пойму, почему ты решил принять меня. — Потому что ты – не она, – твёрдо отвечает Ленский, но всё-таки опуская глаза, – Я тебе верю, я в тебе уверен. Я слишком долго бегал за неопределённостью, что уже не осталось сил держаться на неустойчивой ряби. Я хочу знать наверняка и держаться за что-то, что не исчезнет. И оба знают, что слова его – абсолютная правда, потому на какое-то время в комнате снова воцаряется молчание, которое Онегин решает прервать, задав последний вопрос. — Владимир, ты понимаешь, что я хочу держать тебя за руку, находиться рядом так много, как только это можно, хочу трогать твои волосы и видеть твою улыбку, хочу тебя целовать и говорить с тобой? Я могу заполнить собою всю твою жизнь и не оставить в ней места, отобрать у тебя возможность свободно дышать. Ты уверен, что готов к такому? — Да, – отвечает тот, после неуверенно прибавляет, поднимая глаза на Евгения, – Только дай мне время. Немного времени. Онегин легко улыбается, спокойно и понимающе. Тянется, приподнимаясь с кресла, и прикладывает свою ладонь к его лбу, когда замечает чужое тяжелое дыхание. — У тебя снова небольшой жар, иди в постель, я принесу чай с мёдом.