From the inside out. Silence

Молча стоит на остановке, завёрнутый в плотный темно—зелёный шарф. Руки в карманах, в ушах—беспроводные. На виски давят дужки очков без диоптрий. Неуютно. Ветер задувает в щель между воротником куртки и шерстяной тканью, трогает макушку, забрасывая длинные чёрные пряди на глаза. Людей вокруг почти нет. В такую рань большинство ещё спит. Только—только начинают открываться первые кафешки, и те — через одну. Его друг как—то спросил: а может, ну ее, эту подработку? У него просто не укладывалось в голове, как человек может успевать сразу с несколькими. На что услышал вполне себе резонный ответ: хочешь жить—умей вертеться. На выходных все не так, как всегда. Автобусы редкие, остановки пустые, взгляды отчуждённые. Порядком подмерзший нос — поглубже в шарф. От его дыхания стёкла очков как будто матовые. Плечи уже подрагивают. Нужно было куртку потеплее надеть. Чимин не то чтобы не любит зиму — у него на этот сезон стабильная аллергия. По каким—то странным причинам у него никогда не находится достаточно тёплой одежды, и приходится покупать новую, или из того, что есть — в несколько слоев. Такое себе удобство. Наконец подъезжает автобус. Пустой. Дверь открывается ровно через секунду после полной остановки, не раньше. Чимин поднимается по ступенькам, изо всех сил стараясь не упасть спросонья. Кивает водителю, бормочет тихое «Доброго утра», копается с карточкой. Заледеневшие пальцы подрагивают, широкие кольца как будто примёрзли к ним намертво. Наконец—то находит. Внутри ему удаётся согреться. Не совсем, конечно, но достаточно для того, чтобы размотать длинную шерстяную полоску ткани и полноценно вздохнуть. После, как по заранее прописанному сценарию, закружится голова и стянет грудь, но он уже давно не обращает внимание на это. Обычная реакция на глоток воздуха. Врачи говорят, такое случается. Ни для кого не норма. А для него—да. Одна из любимых фортепьянных композиций на повторе, скрипка на фоне добавляет трагизма. Чимин прикрывает глаза и растворяется в музыке, представляя, как она пульсирует внутри и распадается на молекулы в его крови. Мотив набирает скорость, рвётся вперёд, быстрее, ещё быстрее, клавишные стонут на пределе, а в его голове звучит мелодия, прекрасная до боли. Тянет, уводит куда—то за горизонт. Взрывается звездным каскадом, и кажется, стонет сама душа. Бьет в виски, дребезжит минором. В какой—то момент автобус бросает в сторону, и Чимин, подскочив на месте, распахивает глаза, приходя в себя и вытягивая один из наушников. Водитель обеспокоенно смотрит в зеркало заднего вида, дрожащими руками пытаясь удержать руль и в то же время спрашивая, все ли в порядке с его единственным пассажиром. Они проскочили одну остановку. По встречной. Рука тянется за телефоном, пальцы нажимают на паузу. Что это было? Они чудом избежали аварии? Чимину совсем не по душе такое начало дня. Набирает Чонгука почти не глядя. «Алло» сонно на другом конце города. —Привет. — Почти шепчет, настолько перенервничал. — Прости, что разбудил. Мне нужно было кому—то позвонить. «И моя скромная кандидатура тут же всплыла в твоей голове». В голосе—улыбка. «Так что там у тебя, хён? Если от нечего делать набрал в такую несусветную рань, я тебя покусаю.» Уголок губ приподнимает лишь слегка. Адреналин все ещё зашкаливает. Пальцы дрожат, и он крепче сжимает телефон во вспотевшей ладони. Господи, да успокойся уже, слабак. Ничего не произошло. — Да ничего такого, Гуки, — повторяет свои мысли. — Можно, я к тебе заеду часа в два? Кажется, сегодня не мой день. «Аха,» — зевает в трубку протяжно. « Захвати пожрать чего—нибудь, что ли. Отключаюсь.» Неприятное послевкусие близкого конца растворяется примерно тогда, когда автобус выплевывает его неприметное тельце на нужной остановке и, рыча, пропадает в сероватом тумане улицы. Чимин стоит пару минут, зябко ведёт плечами, подтягивает шарф до уровня глаз, пропуская сквозь шерстяные поры облачка своего тёплого дыхания. Приходит в себя, глубоко дышит. Говорят — холод приводит в порядок мысли. Если бы в собственной голове хоть парочку связных достать... Сейчас—только обрывки фраз, музыки и доля осознания. Черные пятна под веками отступают под натиском свежего воздуха. Поздний ноябрь в Пусане — это вам не шутки. Он любит свой город до щемящего трепета в душе, совершенно бескорыстной любовью. Любит туманные рассветы, когда в небе — ни облака, но улицы ещё не проснулись толком. Любит размеренный ритм жизни, и когда две ветки метро на район. Любит пляж. Песчаное мелководье, соленая вода, слабые порывы ветра в лицо. У него после морских приключений всегда немного ярче проступают веснушки. А зимой море неспокойное, злое. Волны острые и негостеприимные. Но все равно навевает какую—то, все ещё не до конца понятную Чимину, тоску. Примерно так, как сейчас. В воздухе—запах соли. А может, всего лишь его фантазия. Шаркает своими старенькими конверсами по узенькому тротуару, думает. Думает о том, каким чудом водитель автобуса избежал непоправимого. Мысли смешиваются и путаются, не подчиняются никакой логике и, кажется, окончательно ускользают. С его «удачей» все могло бы обернуться совсем по—другому. Ему вообще не слишком—то везёт по жизни. На пересечении двух улиц Чимин перебегает дорогу, попутно заправляя вытрепанные ветром пряди за ухо, и практически врезается в небольшую стеклянную дверь. Ресторанчик встречает его теплом и запахом говяжьего бульона. Он раскланивается с хозяевами и бежит в подсобку, по пути скидывая с себя верхнюю одежду и стягивая со спины рюкзак. Впереди — полдня работы, и Чимин не привык работать в полсилы. А на конечной маршрута водитель того автобуса рассказывает товарищам, как он по пути сюда едва не выпал из реальности непонятно почему и чуть было не угробил себя и мальчишку—пассажира, и просит отгул. *** Полдень сменяется послеобеденным временем, когда людской поток слегка спадает, и можно устраивать пересменку. Парень снимает резинку, удерживающую его волосы в пучке на макушке, и позволяет им свободно рассыпаться по плечам. Массирует виски, надавливая подушечками пальцев. Над верхней губой — крохотная капелька пота. Он слизывает ее второпях и, не отрывая глаз от пола, ловко лавируя между другими сотрудниками, бежит на кухню за двумя порциями соллёнтана, упакованными на вынос. Обещал же Гуку. Небольшая квартирка друга встречает его приятным полумраком. Пахнет тонко и приятно — смесью зелёного чая и свежих огурцов. Чонгук любит странные ароматы и готов скупать душистые масла литрами. — Я уже отсюда чувствую запах свежего соллёнтанчика, хён, — друг чуть ли не вприпрыжку выруливает из ванной комнаты. Лицо слегка покрасневшее — умывался. В такие вот моменты Чимин чувствует себя очень по—домашнему. Уютно — так это называется. — Не могу же я оставить тебя голодным, в самом деле, — улыбается, от чего карие глаза за круглыми стёклами в момент превращаются в две щёлочки. Только с Чонгуком он такой, не боится говорить в полную силу, и позволяет себе улыбаться. Остальные не заслужили его доверия. Спинывает кеды с пяток, подтягивает сползшие носки. Чувствует пальцы в своих волосах, фыркает смешно. Прямо из—под его слегка курносого носа уводят пакет с едой. Как предсказуемо. На кухню он проходит, шурша по паркету тапочками. — Ну, и что там у тебя случилось такого? — во взгляде так и сквозит заинтересованность, а аккуратные небольшие губы приоткрываются в ожидании. Такой домашний. — Я сегодня чуть в аварию не попал с утра, — рассказывает. Голос звучит мягко, словно тает на солнцепёке сливочное мороженое. Брови Гука подлетают выше, глаза раскрываются шире. — Но волноваться не о чем, тот водитель был профессионалом и быстро вырулил куда надо. Просто... это было неожиданно, вот и все. Этот неугомонный оказывается рядом уже через мгновение, стискивая в объятьях и зарываясь лицом в густую шевелюру друга. Чувствует все так остро, как будто уже настроен на его, Чимина, волну и готов подхватить в любой момент, если тот упадёт. Они с Гуком друзья столько, сколько себя помнит. Чимин — никогда не знавший своих настоящих родителей мальчишка—найдёныш, которого подобрала на улице и приютила у себя неравнодушная пожилая пара, и Чонгук, ребёнок из семьи соседей, до ужаса любознательный, со взглядом Бемби. Невозможно устоять и не поддаться этому очарованию. У Чимина тоже не получилось. — Давай есть, суп остынет. — Хён, пожалуйста, будь аккуратен, куда бы ты не шёл, — шепчет на ухо этот ребёнок. — Но не волнуйся слишком сильно, когда я рядом, потому что защищать тебя буду. Становится немного спокойнее, и парень принимается за еду, не переставая поглядывать на Чонгука. Наверное, есть особый вид любви от старшего к младшему, ведь, кажется, это именно то, что Чимин сейчас ощущает. В компании время бежит незаметно. Они смотрят сериал, играют в приставку, и Чимин встречает опустившиеся на город сумерки, лёжа на коленях друга и напевая любимую мелодию. Пальцы расчесывают длинные пряди, плетут тонкие замысловатые косы и снова расплетают. Чонгуку нравятся его волосы, и он в который раз обещает отрастить такие же. Не сейчас, когда—нибудь. Они смеются, потому что оба знают, что терпения не хватит. Телефон напоминает о себе тонкой трелью, и Чимин вынужден подняться с нагретого местечка. Выходные — нечто непредсказуемое, особенно для него, особенно там. В месте, которого он избежал бы, если бы хотел. Но деньги есть деньги, и довольно хорошие. Где—то он сам по себе имеет большую ценность, чем обычно. Чонгук смотрит с неодобрением, поджав губы. Неуловимый вздох, старая песня: — Хён, может, не пойдёшь туда? Пропусти хотя бы одни выходные, они ведь не обеднеют без тебя... —Доминантные нотки голоса показывает. —Чонгукки, — смотрит прямо в глаза. Тот выдерживает, взгляда не отводит, уверенный в своей просьбе. — Ты же знаешь, на ком держится вся их прибыль. — И добивает, без тени жалости: — Я обещаю свозить тебя в Сеул на новогодние. Ну вот, последняя крепость пала. Оружие сложено, войска отозваны. Ребёнок согласен на все, глаза горят. Только бы не разочаровать. Ни его, ни себя.