From the inside out. Silence

Шаг за шагом, считая полосы между тротуарной плиткой. Чимин сбивается со счета, не дойдя до двухста. Когда—то, когда ему было лет десять, и солнце светило ярче, этот счёт почему—то имел важность. Теперь, став старше, он не придаёт старой привычке особого значения. Просто ребячество, просто эхо ушедшего детства отзывается в груди тихим «сто восемьдесят восемь, сто восемьдесят девять, сто девяносто...» Настроение меланхоличное, дорога не то чтобы дальняя, и Чимин слушает звуки проснувшегося вечернего города, его шумное дыхание. Узнаваемые, немного поднадоевшие песни из кафешек, встречающихся по пути. Людские разговоры, которые смешиваются в однородный белый шум. Едва слышен свист ветра по узким улочкам—ответвлениям, где заманчиво горят неоном вывески магазинчиков. И все—таки пахнет солью. Он сворачивает в один из переулков, оглядывая исподлобья местный контингент. Знакомых лиц нет, тем лучше. Он настолько привык быть незаметным, что это неестественное желание слиться с ближайшей стеной не отпускает даже там, где ну никак не повстречать людей из его «обычной» жизни. Преподаватели. Одногруппники. Чонгук. В курсе только последний. Чимин ныряет под одну из самых скромных вывесок, абсолютно пустую и ничего толком не выражающую. «Night birds». Ночные пташки. Охранник пропускает без вопросов, смеряя ничего не выражающим взглядом. Таких, как этот, тут не сосчитать. Но Пак Чимин знает, что он такой один на миллиард. Примерно. Коробит от того, как же стал привычен этот маленький ритуал. Чимин облизывает губы, замедляет шаг и выпрямляет спину. Здесь не потерпят ничего настолько непривлекательного. Весь внешний вид заведения, как и тех, кто шныряет по углам, наводя последний лоск на вазочки на столах, тяжелые тюлевые ширмы, взбивая подушки на двухместных вип— диванчиках, просто кричит о том, что это место было создано для избранных. Мальчики и девочки в подобии сеток на голое тело стучат каблуками—шпильками, оттачивая походку и в то же время манеру изящно держать поднос с шампанским. Вытягивают шеи, томно закатывают глаза и дуют губы в приступе порочной сексуальности. Чимину смешно немного. Какие же все замороченные, думает он, уверенно рассекая по главному залу и попутно кивая паре девочек. Впрочем, не более, чем он сам. С него станется. Он искренне надеется, что сам не выглядит вот так же со стороны. Когда его привели сюда впервые, то местные тут же захотели нацепить на него латекс и цепи. Чимин отказался, и главный стал перед выбором: либо новенький сам выберет себе гардероб, либо уйдёт к конкурентам. Один из тех выборов, который предельно ясен. Именно тогда парень осознал, какое же сильное удовлетворение можно получить, заставляя других следовать собственным правилам. Именно тогда его взгляд зажегся, а осанка распрямилась. В тот момент ему показалось, что на самом кончике своего языка он ощутил вкус свободы. А главный в тот вечер отхватил в лотерее жизни свой счастливый билет. Единственное, чего он не смог заполучить, так это отдельную гримерку. За главной сценой всего четыре двери, две из которых — для персонала первого эшелона. Танцоры. Стриптизеры. И Чимин. Третья — для бэкграунда. В четвертую не позволено никому. Чимин проходит в самую первую, и хотя он старается производить как можно меньше шума, взгляды тех, кто уже внутри, как по команде обращаются к нему. Ненависть, зависть, презрение, зависть, равнодушие, зависть — эмоциональный фон здесь трещит по швам. Чимину показательно нет дела. Он скидывает с плеча тряпичный рюкзак, сбрасывает верхнюю одежду на один из стульев, что перед большим подсвеченным туалетным столиком. На нем — неаккуратная кучка косметики. В последний раз он так не оставлял. Рассерженно сопит, стягивает очки с носа с таким видом, словно сам факт их существования ему противен. — Мне кажется, я просил не трогать, — звенит в воздухе. У одного из парней, Сухёна, кажется, насмешливо дергается бровь. Не обращая внимания на других, что застыли на середине движения, он подходит ближе, раскачивая худощавыми бёдрами. — Смотрите, кто заговорил... — шёпотом, словно удав на кролика. Вытягивает голову, ведёт носом в нескольких дюймах от чиминова лица, втягивает воздух. — Наш малыш Джей, кажется, обиделся. Брезгуешь?.. Смешки рассыпаются по комнате кусочками льда. Чимин держит паузу, отворачивается, опускает глаза, тихо ненавидя свой чересчур низкий рост и отсутствие устрашающих бицепсов. Хмыкнув, Сухён отходит к остальным. Эта битва проиграна прежде всего внутри. Чимин, продолжая хмуриться, достаёт из рюкзака свою «униформу». Простая белая рубашка, простые синие джинсы. Никаких изысков. Знает, что жертвой этого места падет его лицо, а если точнее — то, во что оно превратится после его кропотливой работы. Он просидит за столиком с косметикой ещё час, после чего, как только он выйдет в главный зал, даже самый гетеросексуальный из присутствующих там мужчин будет умолять его разделить с ним бокал шампанского и эту ночь. И, конечно же, не получит ни того, ни другого, но будет приходить сюда ещё не раз, отдавая баснословные деньги за право входа и статус ви—ай—пи гостя « Ночных пташек». Чимин обязан такой репутацией не только брендовой косметике. Он неспешно одевается. Мягкая натуральная ткань рубашки скользит по прохладной коже. Пальцы легко касаются гладких пуговиц, проходясь от местечка чуть пониже кадыка к расстёгнутой молнии джинсов. Чимин заправляет ткань за пояс, не отводя пристального взгляда от своего отражения. Вглядывается придирчиво, холодно, выискивая изъяны и, к собственному удовлетворению, не находя таковых. Застегивает манжеты, и — к восторгу его сегодняшних зрителей — подтягивает их наверх, к середине предплечья. Он чувствует это внутри — что—то, что просыпается неохотно, скрытое слишком глубоко при свете дня. Как будто распутывается тугой узел, сковывающий движения. Походка становится плавной, осанка — ровной, полуулыбка, прячущаяся в уголке его едва подкрашенных губ — нахальной. Он готов. Скрытый в тени, смотрит, как Юна, девушка—стриптизерша, завершает свой номер. Как ползает по сцене в рваном топике, не скрывающем практически ничего, и ярко—красных наколенниках. Как профессионально раскидывает перед благодарной публикой длинные ноги. У него самого нет такого богатства. Он не умеет танцевать, не обладает кошачьей пластичностью, не достаточно высокий. Но зато у него есть природная харизма, легкий флёр очарования и уникальные голосовые связки. Сцену уже готовят для него. Сменяется музыкант за клавишными, и Чимин уверенно выходит из закулисной тьмы прямо в яркий столб света. Чуть опускает микрофон и начинает внутренний отсчет. Пять... Господи, как много людей... Четыре... Он должен сделать это хорошо... Три. Перекидывает свои длинные волосы на одно плечо, смотрит с прищуром. Два. Кончиком языка касается верхней губы невзначай. Один. Начинает петь. Самые первые аккорды трепещут несмело, как и его тихий голос. В зале потрясающая тишина, такая, что каждый удар по клавишам разбивается о неё, рассыпается многозвучными градинками. Близится шторм, воздух потрескивает от набирающего силу голоса. Оранжевые мерцающие огоньки в крохотных подсвечниках на столиках танцуют в такт мелодии. Чимин берет ноты одну за другой, не размениваясь даже на короткие вдохи. Юркие пальчики пробегаются по металлической стойке микрофона, а слушатели неуютно ерзают на своих местах. И тянутся, тянутся вслед за его голосом, в самый центр бури, которая вот вот накроет с головой и не оставит в живых никого. Он чувствует, как его связки почти осязаемо раскрываются, вибрируют, а затем расслабляются, подрагивая лишь слегка. В этом его талант, его мощь. Темно—карие глаза смотрят с поволокой в тень зала, очерченные тенями цвета пасмурного неба. Полные губы рисуют фигуры, словно заклинания, призывая забыть обо всем на свете и повиноваться, повиноваться... Сейчас он — сплошная концентрация энергии, ещё на две октавы вверх — и все вздрагивают от едва уловимой вспышки молнии, которая то ли была, то ли не было совсем. Чимин этого не видит, но в глазах абсолютно каждого — дикое желание, страсть, не поддающаяся контролю, и ни капли осмысленности. Они как живые куклы, которых Чимин мастерски дергает за ниточки, заставляя следовать за разрушительным шквалом своего голоса. Последние аккорды, последняя строчка — шторм, отыграв своё, минует. Его рот не выпускает больше ни звука, но в его голове — все ещё кульминация. Чимин не до конца понимает, что это, но музыка словно продолжает играть внутри, одной долгой нотой подчиняя его волю. Он не двигается, прислушиваясь. В зале тихо. Расширенные зрачки перескакивают с одного лица на другое, что едва—едва подсвечены свечами у них на столах. Ничего. Они все едины в своём молчании. Он пытается побороть наваждение, не концентрируясь ни на чем конкретном, жмурит глаза — и внезапно за одним из ближних столиков взрывается бутылка шампанского. Мелодия в голове обрывается. И аудитория наконец отмирает. Мужчина за этим столиком с изумлением переводит глаза с осколков на столе на парнишку на сцене, с трудом пытаясь осознать, что только что произошло, и даже не пытаясь утереть липкие брызги с лица. Люди начинают говорить одновременно, кто—то кричит, кто—то срывается на аплодисменты. Но они все покорены. К пострадавшему столику несутся официанты с полотенцами и салфетками. Столб света над головой Чимина гаснет, сцена погружается во мрак.