МЕЧ, КАРАЮЩИЙ ТЁМНЫХ ТВАРЕЙ

«Светлейшее дитя избрало моряка…

Пусты его карманы, но широка душа.

И в голубых глазах плескается луна…»

(Пророчество раса гара Зоэ, произнесённое

в Золотом зале Хадасары 18 лет назад)

*I*

Двустворчатые врата распахнулись, словно буря ворвалась внутрь, и подвешенные на них золотые кольца-ручки со звоном ударились о каменные стены. На пороге Золотого зала возникли тёмные фигуры — вооружённые мужчины с морским загаром и решимостью на лицах. И среди них — капитан Филипп. — Вы ещё не выслушали меня! — заявил он, выходя вперёд. Шаги его были решительны, хотя самому ему казалось, что мраморный пол, устланный меховыми коврами, ненадёжен и качается, как доски палубы, которые вот-вот сорвёт волна. Со стороны, однако, он выглядел способным бросить вызов любому из присутствующих. Позади него стояла команда — плечом к плечу, с тем молчаливым упорством, какое бывает у сорвиголов, решивших либо выйти из дворца победителями, либо не выйти вовсе. Навстречу им немедленно выступил Эглен, повинуясь порыву защитить гарийскую семью, и десять стражников сомкнули строй, преграждая путь к трону. Мореходы обнажили сабли, воины Хадасары — мечи. Филипп, однако, к рукояти сайфа не притронулся. Этот жест — или, вернее, его отсутствие — был красноречивее всяких оправданий. Дермотт поднял руку — мол, всё в порядке, это — свои. Эглен бросил на ария недоумённый взгляд: разве «свой» не должен быть посреди Аравийского моря? Он обернулся к гарию, ожидая приказа. Тот медлил. Тогда Дермотт поспешил вперёд, встав между начальником стражи и теми, кто осмелился войти столь дерзко. Женихи ещё не осмыслили случившееся: перед ними предстал знатный корадонец, но они не понимали, что побудило давнего друга дома Хадасары к столь бесцеремонному вторжению. Сагрунну и Дермотту было ведомо то, чего другие мужчины предпочли не замечать. По-своему они даже восхитились отчаянным решением капитана — и именно потому, что предвидели тщету его дерзновения. Оба знали: в свитке о брачном союзе вписано иное имя, а значит, чувства морехода, сколь бы искренними ни были, существуют наперекор воле матери невесты. Дермотт встал напротив Филиппа. «Дружище, остановись. Ты, верно, не в себе… Посмотри на меня. Прекрати засматриваться на неё», — кричали его глаза. Но вслух арий поздоровался учтиво: — Раса Хадасара, капитан Филипп! Ваше возвращение весьма неожиданно… — Пусть подойдёт! — услышали присутствующие мнение Сагрунна, высказанное громогласно. — Да не скажет никто, что в моём доме не выслушали важного гостя… Филипп уверенно миновал Дермотта, словно между ними уже произошли надлежащие объяснения. Прошёл так близко, что в биении его сердца арий будто услышал: «Это началось ещё тогда — в таверне. Но не вини себя. Я был сражён, едва увидел её. И теперь, даже рискуя поссориться с тобой, остановиться уже не могу». Афилепа уронила свиток на колени и вцепилась в подлокотники; пальцы её побелели. Мэйв, глядя на мать, ещё прежде, чем та обратилась к вошедшему, поняла: капитану предстоит выдержать встречный ветер. — Рий Филипп, благородный человек знает меру своим шагам. Что привело вас к нам сегодня? Разве вы не откланялись вчера? — произнесла гария Хадасары с подчёркнутой холодностью. И если бы она хотя бы наполовину предвидела, что последует дальше, велела бы страже вывести незваного гостя прежде, чем он откроет рот. Но было уже поздно. Филипп был бледен — не от смущения, но от бессонной ночи, в течение которой он, вероятно, тысячу раз решался и отменял свой шаг. — Раса Хадасара! Пусть Вечные хранят правительницу этих берегов, — начал он громко. Однако странно: глаза его смотрели вовсе не на Афилепу. Взгляд цеплялся за Мэйв. И всем стало ясно: мореход видит лишь её, как заблудившийся во мгле — костёр на скале. — Простите мою настойчивость, — продолжил Филипп, склоняя голову с почтением, полагающимся дому, куда он вернулся без приглашения. — Но я буду говорить о желании моего сердца. Он знал, чем рискует. Отказ гарийской семьи сделает его посмешищем — человеком, забывшим своё место. Он покинет остров ни с чем, а вслед ему ещё долго будут повторять, что для дочери гария он оказался недостаточно хорош. Каждое возвращение в Хадасару, каждая встреча с Дермоттом, каждый шаг по этому залу будут отравлены памятью о публичном поражении. Но мысль о том, что та, ради которой он явился сюда, сочтёт его испугавшимся отказа, оказалась для него невыносимее самого отказа. — Здесь не таверна, капитан, — вдруг проговорила Мэйв. Сердце её билось тревожно, однако голос оставался ровным. Мысленно она уже простилась с ним — ещё утром, когда была уверена, что он поднял паруса и оставил её на растерзание женихам. — Вы называете себя другом моей семьи, и всё же врываетесь в разгар сватовства этих, — её глаза насмешливо сверкнули, — безупречно учтивых принцев, которые, смею заметить, почти убедили меня в своей искренности. Не слишком ли щедро, рий Филипп, вы распоряжаетесь моим терпением? «Она только что пренебрегла ими всеми. Она играет с ним», — догадался Дермотт. — Я не знаю, благосклонны ли вы ко мне. Не знаю, имею ли право надеяться. Но я знаю, что не желаю быть тем, о ком вы подумаете: «Он увидел дивный остров — и не осмелился к нему плыть». «Я бы доверил ему свой драккар», — вдруг подумал Сагрунн. А Афилепа подумала, что перед ней стоит либо безумец, либо человек, готовый немедленно умереть за свои слова. Ожидание ответа Мэйв погрузило зал в тревожную тишину; кое-кто из гостей даже надеялся на роковую развязку. Но девушка тоже ждала — не хвастливых речей о мужской доблести, а прямого заявления. И тогда мореход, словно перед тем как нырнуть в глубину, наполнил грудь дыханием и произнёс: — Я — Филипп, наследник наместника Корадона, капитан военного судна «Финвал», буду бороться за руку наследной арии Мэйв… И запнулся: бросить вызов знати оказалось проще, чем призвать в свидетели своей надежды сотню посторонних. — Я не умею сочинять стихи о девичьих бровях, похожих на сабли. Но не допущу, чтобы эта дева стала женою другого. Слова морехода задели самолюбие гостей. Одни называли его дерзким, другие — безрассудным, третьи находили, что он ещё и самонадеян. Возмущение в зале напомнило Дермотту треск горящего камыша. — Ты сам высек эту искру, Филипп, — проворчал он, не разделяя общего оживления. Мэйв вскинула подбородок. Теперь их судьба могла повернуться как угодно, но дороги назад уже не существовало. Первым поднялся правитель земель Чола — тот, чьи речи были длиннее караванного пути. — Мы явились по приглашению. Мы внесли дары. Мы соблюли обычаи. И когда порядок сватовства установлен, некий человек врывается с саблей и требует того же, что предложено нам! — раздражённо заявил раджа Маран. — К тому же он всего лишь мореход, — проговорил принц Лалох, не скрывая презрения. — Сегодня здесь, завтра погиб в шторме. Знатнейший дом Востока — не пристань для случайных судов. Афилепа выпрямилась на троне. Те, на кого она рассчитывала, её невольные союзники, сказали всё, что следовало, и теперь ей не было нужды самой отвергать корадонца. Но гарий Хадасары, излучая дружелюбие, поинтересовался с неожиданной простотой: — Стало быть, ты просишь руки моей дочери, имея лишь команду и корабль? — И упрямство, — добавил Филипп. — Оно у меня крепче якорной цепи. — Он не лжёт, отец, — выступил Дермотт, до сих пор державшийся сдержанно. — Ветер может заставить его сменить направление, но не отказаться от цели. Сагрунн одобрительно кивнул. — Я женился на принцессе Багдада, имея за душой те же богатства, что и ты, — похвастался он. — И убил бы любого, кто посчитал бы меня недостойным такой удачи. На лице гарии Хадасары в тот момент отразилось удивление, какое бывает, когда от близкого человека ждут поддержки — и не находят её. — О, муж мой, вы поощряете эту вольность?! — зашипела она. — О, жена, я всего-то позволил всем желающим высказать предложения о браке. Тогда раджа Маран заявил: — Если каждый бродяга станет требовать руки дочери знатного дома … порядок брачных союзов рухнет, как шатёр без колышков. Филипп взглянул на него с вызовом. — Не каждый, — сказал он. — Лишь тот, кто готов рискнуть всем, а потеряв надежду на её руку, позволит первому же шторму решить его судьбу. Лалох фыркнул. — Это лишь обещания бедняка. Филипп вспыхнул и потянулся к оружию. Но Мэйв уже поднялась с бархатного дивана. Её надменная улыбка тотчас поведала присутствующим: кто-то будет унижен. Тот, кто вздумал превознести себя перед Пламенем Хадисы, непременно обожжётся собственной дерзостью. — Принц Лалох, — сказала девушка, выходя в центр зала. — Если богатство измеряется сундуками, то вы, безусловно, богаче. Но если ценить мужество и умение владеть мечом, боюсь, вы — самый нищий из моих гостей. По залу пробежал смешок, тем более обидный для знатного человека. Афилепа повернулась к дочери: — Мэйв! Эти рии всё ещё пребывают под защитой наших стен. Если хочешь отказать кому-то из них, пусть отказ твой будет столь же благороден, сколь и наш дом. — Пусть наследная ария скажет прямо: предпочитает ли она моряка знатным домам? — разом заговорили принцы. Мэйв шагнула к Филиппу. Он даже не успел понять её намерения. Девушка вытащила сайф из его ножен — плавно, точно танцовщица достаёт платок из складок шёлка. — Кто из вас надеется на моё согласие, — сказала она, все ещё улыбаясь, — пусть повторит своё требование с мечом в руке! И провернула рукоять сайфа в ладони движением, которому капитан научил её в полутёмном сарае. Острие указало в сторону Марана и Лалоха. Филипп встал рядом с ней — безоружный, ибо у наследной арии теперь были и подаренный им прежде кинжал, и его меч; и улыбающийся, потому что сталь она обнажила не против него. Дермотт скрипнул зубами: подобная выходка была вполне в духе Мэйв. И он немедленно встал по другую сторону от неё. Его ладонь легла на рукоять огромного двуручного меча, подаренного отцом. Для Эглена этого оказалось достаточно. Он кивнул стражникам, и воины Хадасары построились заново — не для противостояния мореходам, а бок о бок с ними, перегородив Золотой зал. Пылая досадой, Маран двинулся вперёд, и складки шёлкового плаща взметнулись, как крылья рассерженной птицы. Его охрана приготовилась к неравному бою. Но, скрестив взгляды с Мэйв, с Филиппом, и наконец со стражниками и моряками, раджа передумал что-либо приказывать. Другие женихи, пришедшие без вооружённой свиты, переглядывались и выражали недовольство, но ни один не поспешил явить свою удаль. Сагрунн же, поудобнее устроившись на троне, по-прежнему с интересом наблюдал. Взгляд хозяина дома переходил с дочери на сына, с сына — на молодого морехода. Слишком прямо держала голову Мэйв. Слишком охотно Дермотт встал на сторону корадонца перед важными гостями. Слишком ярко блестели глаза Филиппа, обращённые к наследной арии. Всё это не оставляло сомнений: сватовство достигло черты, за которой не будет простых решений. — Какой редкий и благословенный день, — пробормотал гарий, поглаживая бороду. — Я боялся, что всё сведётся к стихам и подаркам. Мэйв, услышав эти слова, поняла, что отец вовсе не так разгневан её действиями, как можно было бы ожидать. Но Дермотт, угадав её мысль, наклонился к сестре и негромко заметил: — Не спеши радоваться. Отец просто любит хорошие драки. Афилепа прикрыла глаза, отгораживаясь от происходящего. — Твоя дочь намеренно устроила смуту в Золотом зале, — прошелестела она одними губами, обращаясь к мужу. — Свиток можно сжечь и не раскрывая, — ответил ей Сагрунн с безмятежным видом. — Его и не рассмотрел толком никто. — Никто ничего не будет жечь! — воскликнула Афилепа. — Нашим зятем не будет моряк! Сагрунн коснулся её руки, судорожно сжимающей свиток, стремясь пресечь её откровения, ибо не всякая истина должна быть сказана при всех. — Жена, — произнёс гарий успокаивающим тоном, — разговор принимает оборот, не предназначенный для стольких ушей. Он обвёл взглядом принцев, раджей и послов, столпившихся напротив его дочери и сына. — Решение, о котором говорит гария, является семейным делом, — продолжил Сагрунн. — А значит, мы обсудим его… в ближнем кругу. — Обсуждать здесь нечего, — возразила Афилепа. — Пусть распорядитель зала немедля огласит содержание моего свитка. — Я всё же позволю себе попросить тебя пройти со мной в соседний зал. Он чуть склонил голову. Это выглядело более как просьба, нежели как требование. В Золотом зале воцарилась выжидательная тишина, какая бывает в пустыне перед тем, как поднимется ветер. — Гарий Хадасары, — решился вмешаться Маран. — Ваши гости рассчитывают на ясность. — И вы её получите, — отозвался Сагрунн. — После того как я поговорю с моей женой. Афилепа уставилась на него угрожающе, словно немедля собиралась разорвать узы, связывавшие их перед людьми и Вечными. Но в следующий миг овладела собой. Изящно поднялась, расправила складки золотой накидки и, встречая вопрошающие взгляды придворных, которые пытались прочесть её намерения, направилась туда, куда указал ей муж, не обернувшись. Когда за гарией и гарием слуги затворили двери, Дермотт повернулся к Филиппу и Мэйв. — Примите мои поздравления, — произнёс арий с натянутой улыбкой. — О чём ты? — на лице Филиппа отразилась растерянность. — Ведь ничего ещё не решено. — Дружище, ты умудрился превратить скучное сватовство в семейную бурю. А будущая правительница… — Дермотт уставился на сайф в руке Мэйв, сдерживая желание вырвать его из её ладони. — Оскорбила столько знатных домов, что мне впору, не дожидаясь решения родителей, бежать собирать войско Хадасары. Теперь либо всем им, — он повёл плечом в сторону принцев и их свиты, — придётся проглотить унижение, либо всем нам — взяться за мечи.

*II*

Едва супруги оказались вне чужих взглядов, как с их лиц словно спала шёлковая маска, сотканная из почтительности и сдержанности, и открылось между ними несогласие воли и разлад помыслов. — Вы позволили корадонцу войти в наш дом с оружием, — принялась перечислять Афилепа обвинения. — Вы встретили его так, будто ожидали. Позволили заявить притязание на нашу дочь. И теперь ещё намерены спорить со мной, словно его надежды имеют хоть какое-то значение. Сагрунн не спешил отвечать. В мужских глазах зажёгся огонёк упрямства — отблеск вольной жизни пирата, который Афилепа знала лучше иных знаков: так муж глядел на неё всякий раз, когда собирался настоять на своём. — И только не прикрывайтесь обычаем гостеприимства, — продолжила она жёстче. — Вы всегда умели отличать дерзость от достоинства. Сегодня же предпочли не видеть разницы. Не потому ли, что этот мореход вам угоден? Или потому, что узнали в нём себя?! — Наша дочь… — проговорил Сагрунн наконец. — И есть Огненный меч Вечных. — Именно поэтому, — сказала Афилепа, понизив голос, и оглянувшись на закрытую дверь. — Она не должна связать свою судьбу с морем. Именно поэтому я запрещала ей даже смотреть на море. — Забавно, — хмыкнул Сагрунн. — Что именно кажется вам забавным? — подняла бровь Афилепа. — Эта пламенная речь. Будто ею возможно остановить то, что уже началось. И он произнёс слова пророчества — те самые, которые оба знали наизусть. Восемнадцать лет назад павшие на их дом тяжким бременем и посулившие перемены, от которых трепетали их сердца. Афилепа топнула ногой. Этот жест, столь мало согласующееся с её гарийской выдержкой, показал Сагрунну, насколько сильно она боится, что он прав. — Она его не избрала! — Разве? Мне показалось другое. — Вы слишком торопите события. — Она вытащила меч и встала рядом с ним. В обычаях земли, где я родился, этого довольно, чтобы считать союз решённым. И, между прочим, глаза у него — того самого цвета. Последние слова были произнесены особенно весомо; ведь их спор в сущности вращался вокруг этого обстоятельства. — Я не приглядывалась к нему, — соврала Афилепа. — Я не приглядываюсь к мужчинам, кроме моего мужа. — Зато я приглядываюсь, — без тени смущения продолжил Сагрунн. — И каждому мысленно становлюсь противником: смотрю на ширину их плеч и на остроту лезвий их сабель. И на корабли их гляжу так же: вместителен ли трюм и крепка ли мачта. И когда Филипп посватался, я, признаюсь, с волнением заметил: глаза у того, кто, быть может, станет нам зятем, — голубые. После этих слов гарий умолк. Афилепа тоже молчала, подыскивая новые возражения. Тогда Сагрунн направился к окну и остановился там, откуда из высоких дворцовых окон открывался вид на крыши домов, гавань и гору. Над Хадасарой мерцал привычный успокаивающий его свет: магический купол — благословение Вечной и защита от тьмы, но для того, кто знал о пророчестве больше других — знак, что Огненный дух рядом. Спрятан, но никем не мог быть укрощён. На миг в его воображении Хадиса разверзлась, и из её глубин повалил чёрный дым, застилая небо над Хадасарой. Лицо гария омрачилось, он сдвинул брови. — Пожары… всюду пожары. С той ночи я думаю о том, что станет не только с нашим островом, но и со всем миром, если Имра вновь пробудится в теле нашей дочери. Он умолк, давая своим словам осесть в мыслях жены, как пеплу в разорённом городе. — Филипп пообещал мне помощь в войне с Туроком. И если мы поддержим его как наместника, корадонский флот будет стоять под нашими знамёнами. Но Афилепа осталась непреклонной. — И всё же это не возвышает его до неё. — Разве? — переспросил Сагрунн. — Тогда скажи: кто из принцев в том зале готов был драться с дворцовой стражей ради того, чтобы быть услышанным ею? Афилепа не ответила. Лишь слегка повела плечом, как бы не желая признавать правду, но уже не имея силы её отвергнуть. — Филипп влюблён, — продолжил убеждать Сагрунн. — Такое случается даже с героями древних сказаний. И если он и есть тот самый… то, дорогая жена, это наилучший исход из всех, что могла нам уготовить судьба. Он кивнул в сторону двери, за которой остались любопытные придворные и шумные гости. — Мы столько лет страшились появления этого человека. И он стал загибать пальцы, вспоминая свои страхи. — Представляли себе оборванца, который украдёт нашу дочь. Или — что ещё хуже — что она по своей воле сбежит из Хадасары с первым встречным морским бродягой. И этот чужак втянет её в войны Вечных. Как будто мало того, что за ней охотятся все создания теры и тёмные гары… У Афилепы не было сил возражать. Свиток, которым она всё это время размахивала, как клинком, внезапно показался ей тяжёлым. На её лице проступила усталость — не та, что накатывает после изматывающего спора, а та, что рождается из долгого ожидания неизбежного. Она знала, какова судьба «Светлейшего дитя». И всё же — разве она, как мать и раса гар, не сделала многое, чтобы разорвать эту цепь ещё у первого звена? Разве ныне не время для последнего усилия: отказать голубоглазому моряку, отослать дочь прочь, в далёкие земли Чола, где нет ни огненных гор, ни древних знамений, где не знают о птицах с пылающими крыльями и где, быть может, сама судьба утратит её след? — Но вместо всего нами придуманного, — мягко добавил Сагрунн, замечая, что жена колеблется.— Перед нами знатный мужчина, чья семья давно связана с нашей узами доверия. Тот, кто уважает наш дом, называет другом нашего сына… и может стать надеждой Хадасары в грядущих пожарах. И потому… — Нам не найти такой причины для отказа, которая не показалась бы подозрительной, — задумчиво проговорила гария. — Ты права, жена. И нынче вопрос не в том, достоин ли он нашей дочери… а в том, не навлечём ли мы большую беду, отказав ему? Вместо ответа меж пальцами Афилепы вспыхнул крошечный язычок пламени. Вопреки собственному запрету она колдовала в самом сердце Хадасары, а он и после стольких лет супружества не мог отвести восхищённого взгляда от маленького чуда. Когда свиток обратился в пепел и осыпался к ногам гарии, та прильнула к мужу в поисках поддержки. Сагрунн обнял её. Под складками золотой накидки шелестнул папирус. Гарий понимающе ухмыльнулся. — Стало быть, ты ко всему готова? — За годы ожидания исполнения пророчества я убедилась, что Вечные насмехаются над уверенностью смертных, — Афилепа вернула лицу выражение властного спокойствия. — Потому-то я не вхожу в Золотой зал с одним лишь решением. Ибо кто любит своё дитя, тот оставляет ему оазисы среди пустыни.

*III*

… В то время как гарий и гария совещались за закрытыми дверями, под высокими золочёными сводами, чья роскошь скорее подавляла, нежели восхищала, Мэйв, Филипп, Дермотт и прочие ожидали их возвращения. Они не смотрели на двери, за которыми вершилось их будущее. И всё же отсутствие правителей ощущалось каждым — так ощущается море в прибрежном городе: воды не видно, но непрестанный гул прибоя проникает внутрь дворца и не даёт забыться, напоминая, что у всякой земли есть край, а у всякого терпения — предел. Стоило девушке чуть повернуть голову, как её карие глаза неизбежно встречались с серо-голубыми глазами капитана. Филипп, которому, как видно, было чуждо молчаливое ожидание, заговорил первым. Вежливо, тщательно подбирая слова, красота которых не уступала их смыслу. — Мэйв… скажите без прикрас. Ваш выпад был сделан наперекор родителям и навязчивым женихам, или же вы и впрямь желаете меня… в мужья? — Какую истину хотите услышать, капитан: ту, что я думаю, или ту, что чувствую? И разве не слишком многолюдно для любой из них? — подстегнула она его. Дермотт услышал достаточно, чтобы вмешаться. — Моя сестра была обещана Ронгару, — произнёс он. — Это знали все: и здесь, в Хадасаре, и далеко за её пределами. Разумно было бы вновь избрать в мужья состоятельного принца. Но всё же… один бой на арене, один недолгий разговор — и этого хватило? Мэйв и Филипп обменялись взглядами — и в этой почти незаметной игре на их лицах было написано: «Ты многого из нашей истории не знаешь». Тогда Дермотт продолжил громче, уже для остальных, чтобы праздные языки не принялись толковать их переглядывания, если решение гария и гарии окажется не в пользу морехода. — Скажи, сестра: понимаешь ли ты, с кем связываешься? Дермотт указал рукой на корадонца. — Он далёк от придворной благовоспитанности. Перед тобой человек моря, выживший там, где буря рвёт паруса, а сабля и удача кормят самых выносливых. Ты выбираешь не только мужчину, но и волны, по которым идёт его корабль. Филипп отвесил шутливый поклон. — Благодарю тебя, друг. Ты представил меня лучше, чем я сам бы смог. Ещё немного — и убедишь наследную арию отказаться от меня. — Я лишь говорю правду, — отозвался Дермотт. — А я и не спорю, — заметил Филипп. — Но если она станет моей, я покажу ей не только опасности моря, но и его дары — от акульих плавников до жемчужных раковин, и всё, чего она была лишена: новые земли, новые лица… и жизнь, не ограниченную стенами дворца. Мэйв посмотрела на них обоих — и рассмеялась. — Вы спорите обо мне так, будто я цветок в горшке: куда поставите, там и стану цвести, — фыркнула она. — Это я бросила вызов радже, а вы лишь сочли необходимым постоять рядом, чтобы его люди не обошли меня с тыла. — Замечание справедливое, — с улыбкой признал Филипп. — Я привыкла, что мои подданные исполняют мою волю. Однако сегодня… — девушка стала серьёзнее и понизила голос, — они могли бы выступить против меня, если бы того пожелали мои родители. Мэйв умолкла, словно только теперь осознала значение поддержки, оказанной ей воинами и мореходами. — Чужестранцы уже стали моими противниками… — её беспокойный взгляд скользнул к радже Марану и принцу Лалоху. Она взглянула на людей, явившихся с Филиппом. Они стояли не так, как воины Хадасары: те были выучены заслонять её собою, эти же встали рядом по собственной воле. — Филипп, я знаю, зачем вам этот поход. Но зачем это им? — она кивнула на моряков. Чернокожий, сухопарый Ахмет стоял, держа в руках две кривые сабли. Другие корадонцы, имён которых она не знала, сжимали кинжалы, крючья с верёвками, палицы с шипами. Собираясь сюда, казалось, они прихватили всё смертоносное, что отыскалось в трюме «Финвала» или на складе, где капитан наставлял её в обращении с клинком. — О, из самых благородных побуждений, — подмигнул ей Филипп. — По их разумению, мне давно пора остепениться, а хорошая жена — вернейшее средство от необдуманных поступков будущего наместника. — Ваша команда искренне заботится о вас, — прошептала Мэйв, отвечая не столько ему, сколько собственным мыслям. — Так вот каково это… — выдохнула она. — Вести за собой не тех, кто связан долгом, а тех, кто следует велению сердца. Она заговорщицки улыбнулась Филиппу — и в её глазах не осталось ничего для посторонних: только пламя, видимое тому, кто раздул эти угли. Раджа Маран, наблюдавший за происходящим из-за спин своих стражей, заметно помрачнел. Слова, которыми обменивались наследная ария и корадонец, не достигали его слуха — да он и не стремился вникать в их смысл. Уже одно то, как близко они стояли друг к другу, было нарушением приличий. Не разговоры задели его, а приветливый взгляд, каким дева, которую он намеревался взять в жёны, смотрела на другого. И потому раджа не стал более сдерживать себя. — Скажите, капитан, что есть ваш Корадон? — напал он, окидывая Филиппа волной презрения. — Не более чем пристань для прогнивших судов на задворках Аравийского моря. Приют для тех, кому не нашлось места среди достойных торговцев. Наследная ария, разобравшись наконец, что по чём, не предпочтёт общество бродяг. Филипп подался вперёд, но Мэйв успела удержать его лёгким прикосновением к локтю. — Нет ничего постыдного в морской соли, осевшей на башмаках странника, — заявила она. — Постыднее гордиться атласными туфлями тому, кто заблудится за первым же барханом. Несколько гостей поддержали её, а другие, хотя и ощутили в сказанном упрёк, но промолчали: слишком уж привыкли они к жизни, где удобство давно вытеснило всякий риск. Раджа Маран выпрямился. На краткий миг показалось, что он ответит девушке в высокомерной манере, как говорил с теми, кто от него зависит, и там, где все склоняются перед его волей. — Остёр язык у той, кому ещё только предстоит научиться править, — произнёс он холодно. Принц Лалох хмыкнул: он видел, куда под ветром клонятся пальмы, и предпочёл не подставлять лицо вихрю раньше времени. Наконец двери Золотого зала открылись. Препирательства знати тотчас оборвались. Сагрунн и Афилепа проследовали к своим тронам. Начальник стражи выпрямился, как человек, ожидающий жёстких распоряжений. Его люди напряглись, будто перед ними вот-вот должны были пасть врата вражеской крепости. А мореходы замерли, будто увидели среди волн спину великого финвала. Даже те гости, что до сих пор позволяли себе перешёптываться в дальних нишах, теперь молчали. — А я уж опасался, что родители решили припомнить друг другу обиды за восемнадцать лет, — пробормотал Дермотт и лишь после этого понял, что произнёс свои мысли вслух. — Ещё немного, и я начал бы принимать ставки вместо Бэйлаба. Сагрунн, не спеша, занял своё место и лёгким кивком уступил слово супруге. И Афилепа заговорила. — Порядок сватовства был нарушен. Голос её звучал ровно. Только муж, который знал, какой камень она собирается сдвинуть с вершины Хадисы, понимал, чего стоило ей это спокойствие. На неё были обращены десятки взглядов, но трое следили особенно пристально: Филипп — с тревогой человека, поставившего на кон всё, что имел, Мэйв, ловившая малейшую перемену в выражении материнского лица, и Дермотт, переживавший и за сестру, и за друга. — Однако не всякое нарушение является оскорблением. Иногда оно лишь вынуждает нас идти по новому пути. А посему я принимаю решение, принятое моей дочерью. Это было сказано без повышения голоса, но достаточно чётко, чтобы смысл не оставил сомнений. На краткий миг надменные женихи растерялись, но прежде всех опомнился тот, чьи ожидания были обмануты сильнее прочих. — Я требую! Требую по праву оскорблённого, чтобы свиток о браке был оглашён! — выкрикнул раджа Маран, захлёбываясь собственными доводами. — Разве вы не изложили на нём свою волю? Разве не обещали открыть её перед всеми? Сагрунн нахмурился. Этот гость давно вёл себя так, будто находился не в чужом дворце, а в собственном. — Уважаемые правители Хадасары! Родителям невесты надлежит держать ответ перед женихами, как и было обещано, — решился встрять и принц Лалох. А Афилепа рассмеялась. Удивлены были все: и те, кто добивался оглашения свитка, и те, кто надеялся, что этого не случится. — Распорядитель приёмов, — всё ещё подавляя смешок, гария протянула старшему среди слуг свиток, извлечённый из рукава золотого одеяния. — Читайте же и кончим заботы на сегодня! Толстенький человек, удостоившийся места у подножия золотых тронов и оттого постоянно встревоженный, принял свиток обеими руками. Под тяжестью обращённых к нему взглядов он торопливо сорвал золотую нить. Тишина в Золотом зале стала такой, что за пиршественными столами слышно было, как его ноготь скользнул по папирусу. Распорядитель приёмов громко и с выражением начал читать драгоценный документ: — «Сего дня наследная ария Хадасары избрала себе мужа. Выбор сей одобрен отцом и матерью, единокровным братом и верными подданными.» На этом месте чтец в растерянности умолк и ещё раз пробежал глазами по свитку: там не оказалось ни единого слова сверх уже произнесённых. Воля гарийской семьи была оглашена. Осталось только поклониться. И он поклонился. Филиппу, наследнику наместника Корадона, и самому везучему голубоглазому мореходу на всём Ближнем Востоке. А миг спустя, точно так же, как одна свеча зажигает другую, примеру одного последовали и прочие. Ибо течение судьбы уже подхватило корабль корадонца и несло туда, куда стремятся многие и достигают лишь немногие, — за Седьмое море, к берегу взаимной любви.