МЕЧ, КАРАЮЩИЙ ТЁМНЫХ ТВАРЕЙ

*I*

Ужин во дворце, устроенный по случаю соколиной охоты, затянулся до поздних звёзд. Золотой зал постепенно пустел: те, кому не досталось ни похвалы, ни даже взгляда от Сагрунна, уходили, скрываясь за сдержанными улыбками и учтивыми поклонами, оправдываясь сытостью или ранними делами. Дермотт поднялся с места с первой звездой. Проходя мимо Филиппа, он кивнул — почти сочувственно: мол, держись, отец сегодня пьёт. Сагрунн и вправду пил много. Как сражался на палубе драккара двумя топорами, так и пил с двух рук, опрокидывая в себя кубок за кубком, чередуя молодое и выдержанное вино. Но эта смесь не развязывала ему язык — напротив, речь его делалась медленнее и тяжелее, словно слова отливались из золота, прежде чем быть произнесёнными перед гостями. Гария Афилепа смотрела на мужа сначала в недоумении, потом в раздражении. Она поднялась резко, будто готова была обрушить на его рыжую голову не упрёки, а те пустые кувшины, стоявшие перед ним, как межевые камни пройденного винного пути. Она увела Мэйв отдыхать, но только после того, как брахман-переводчик раджи Марана начал нести бессмыслицу. И даже если бы среди нестройного словесного потока сам правитель земель Чола словом или жестом отважился на предложение о браке, в его затуманенном состоянии подобное намерение едва ли можно было бы счесть пристойным. Принц Лалох удалился вслед за Мараном и его свитой, прежде будто бы случайно опрокинув кубок на свой халат. Наконец за длинным столом остались двое — хозяин острова Вечности и человек моря. Филипп пил молодое вино, словно это был первый кувшин пресной воды после долгого плавания, и сохранял ясность ума. В этом был навык, приобретённый им с юности: пить — и не терять меры, чтобы в качку держать твёрдый шаг, в бурю — направление, а в безветрии — стремление. Он молча внимал тем, кто после возлияний болтал лишнее, оставаясь в защитной стойке, когда другие раскрывали и замыслы, и сердца. Сагрунн наблюдал за ним без одобрения и без осуждения. Обещание поддержать Филиппа в наместничестве Корадона прозвучало тогда, когда разговор коснулся тени, что, по словам гария, сгущалась над Хадасарой. Тёмная магия издревле тянется затушить светлую — в этом не было ничего нового. Но поиск Поющего меча, о котором в народе ходят слухи, что он дарует исполнение желания, — это поручение подобает мужчине, чья отвага испытана морем. А кто более отважен, кто знает морские пути, даже сколько капель в Аравийском море, если не корадонцы и их бесспорный наместник? — Тебе — меч, — сказал Сагрунн, глядя Филиппу прямо в глаза, — а мне — желание. — Что же может пожелать гарий, у которого есть всё? — спросил капитан шутливо. — Любимая жена, дочь — радость очей, сын — слава рода, лучший драккар «Белое древо», свой остров и гора золота? — Чтобы всё это не было отнято, — услышал Филипп серьёзный ответ. — В Корадоне ценят не мечи и магию, а крепкие и быстроходные корабли и лишь тех сыновей, кто возвращает их целыми в материнскую гавань, — наместник отпил ещё вина и сделал вид, что крепко задумался. — Какая польза корадонцу дразнить тёмного мага, способного вызвать бурю на пути его судна? — Верность моей семье, — ответил Сагрунн, — особенно та, что явлена прежде, чем о ней попросят, всегда вознаграждается. Филипп кивнул и смирился: ему даруют возможность — и привязывают словом, данным этим вечером и за этим столом. Позже, в отведённых покоях, капитан написал записку и попросил первого помощника, что часто помогал ему в делах житейских, незаметно всунуть её в руку служанке наследной арии — симпатичной, а главное — сметливой. Ахмет выслушал поручение и исчез в коридорах дворца так же бесшумно, как появлялся на палубе в туманное утро. Перебирая в памяти написанные строки, Филипп сомневался: не слишком ли увлёкся намёками? Та, что владела его мыслями, не была ни глупа, ни легковерна; лишь неопытность в любовных делах оставляла простор для его хитростей. «Завтра я покидаю остров по поручению того, кому не отказывают. Прежде чем уйти, хочу открыть вам сердце; не сделав этого, я не смог бы назвать себя вашим другом. Если решитесь на короткую прогулку перед сном — сами знаете где, — я буду ждать. Обещаю: наша встреча останется в вашей памяти. Я всё ещё ваш щит. И, если потребуется, меч. Филипп.» Мужчина усмехнулся ночному небу и вулкану, что виднелся в окне. О, да! С неё станется явиться лишь затем, чтобы с ясными глазами и твёрдым голосом пообещать больше не приходить. Вопрос лишь в том — клюнет ли золотая рыбка на брошенную им блесну?

*II*

Ночь стояла ясная, словно небесный свиток, исписанный серебряными письменами звёзд. Когда дневная стража сошла со стен и уступила место ночным дозорным, когда факелы у ворот вспыхнули один за другим, точно огненной змеёй вытянувшись вдоль стены, Мэйв накинула серый плащ — тот самый, что уже выручал её, — и, выдержав неодобрительный взгляд Варны, покинула покои. Сердце её билось чаще обычного: капитан Филипп писал, что желает открыться ей. Разве так говорят, когда речь идёт о пустяках? Она готовилась выслушать его невозмутимо. И всё же мысль о том, что молодой мужчина, повидавший бурные моря и немало прекрасных женщин, привыкший повелевать смельчаками среди ревущих ветров, может вот так склониться перед ней с просьбой о её руке, странно согревала её. В сарае пахло вином, смолой и железом. Филипп ожидал её прихода, стоя в полумраке. — Вы желали говорить со мной? — произнесла Мэйв без приветствия. — А я желаю узнать… — продолжила она, сбрасывая плащ с плеч, — как далеко вы собираетесь уплыть? — Мне поручены поиски великой важности, — ответил он сдержанно. — Это поможет укрепить берега Хадасары. Если удача будет на моей стороне, я вернусь союзником, чьё слово станет весомее золота. — О каком поиске идёт речь? — поинтересовалась она, стараясь скрыть нетерпение в голосе. Он покачал головой. — Скоро вы всё узнаете. Отсутствие некоторых вызвано причиной, которой ещё не время всплыть, — добавил Филипп. Капитан не произнёс имени сиятельного принца, и это умолчание стало невидимой преградой между ними. Мэйв уловила неладное, хотя не знала всей истины. Почему племянника королевы Нади не было за ужином? Почему мать сменила тему разговора, когда она спросила о нём? Почему отец так много пил и оставил без внимания гостей, кроме Филиппа? — Что случилось с принцем Оларом? — спросила она резко. Филипп отвёл взгляд. — Я не вправе говорить. — Олар отправился раньше вас, а потом в каком-то заранее выбранном порту вы найдётесь и вместе отправитесь по заданию отца? Или, наоборот, он уплыл так поспешно, потому что кому-то навредил, и вам надлежит вернуть его в Хадасару на суд? Или… — она задержала дыхание, — его уже нет среди живых? — Какое у вас живое воображение, ария. — Потому что меня держат в неведении, — отрезала она. — Что же произошло между моей семьёй и принцем Оларом? — Вы бы сильно опечалились, если бы я сказал, что он умер? — в голосе Филиппа зазвучала неприкрытая ревность. — Он умер? — брови Мэйв поползли вверх от удивления. — Я не вправе говорить. — Вы невозможны, наместник. Если не даёте себя права быть откровенным, зачем позвали меня? — спросила она с оттенком лёгкого раздражения. — Я не услышала ничего, ради чего стоило выходить в ночь. Он сделал шаг ближе. — Покидая эти берега, я не желал бы оставить между нами молчание. Пока меня не будет… рядом с вами может появиться иной учитель. Быть может — иной принц, которому вы откроете сердце. Мэйв рассмеялась, и смех её прозвенел, как золотые подвески на поясе танцовщицы. — Моё сердце не шкатулка с драгоценностями, — заявила девушка, всё ещё улыбаясь. — И я его не открываю и не закрываю перед каждым гостем, кто переступает порог дворца. Слова её уязвили его. Он привык быть тем, перед кем без раздумий открываются не то, что шкатулки, а кованые сундуки. И он редко задумывался — достоин ли того сокровища, которое брал, словно должное. Все, чего он хотел — оставить ей память —поцелуи, которые будут гореть на её губах, когда его корабль скроется с её глаз.Чтобы, оставшись одна в своих покоях, она возвращалась к мгновению их единения. Он верил, что этого будет достаточно, чтобы она ждала. — Мэйв… Он потянулся к ней всем телом и, прежде чем многолетняя привычка к осторожности успела его остановить, притянул её к себе. Коснулся лица и поцеловал — жадно, уверенно, так, как привык целовать женщин, отвечавших ему жарким стоном. Вино, выпитое за ужином с её отцом, оставило лёгкий туман в голове, и желание быть с ней росло быстрее, чем рассудок подсказывал держать руки при себе. Её ладони упёрлись ему в грудь. Он почувствовал, как она отстраняется. Когда их губы разъединились, её глаза горели. — Вы… — дыхание Мэйв было прерывистым не от охватившей её нежности, а от возмущения. — Вы забылись, капитан. Филипп ожидал иного. Дрогнувших ресниц, неловкой улыбки. Может быть — робкого ответного поцелуя. Но не гнева. — Я… — он замялся. — Так я простился перед дорогой. — Так вы воспользовались моим доверием. Тем, что мы здесь одни. — Я не причинил вам вреда, — упрямо возразил он, и сам услышал в своём голосе неуверенность. — Вы похитили мой поцелуй. Мужчина прежде не смел касаться моих губ, — сказала она, подняв подбородок. — Если вам достаёт дерзости красть во тьме, отчего не достаёт смелости прийти к моему отцу при свете дня? Или вы решили, что объятия наследной арии станут воспоминанием, которое вы увезёте с собой, как редкую раковину с чужого берега? После её слов — острых, как лезвие сайфа, — между ними повисла тишина. Филипп почувствовал, как кровь приливает к лицу. В нём боролись две волны: одна — знакомая, тёплая, где он всегда плыл по ветру; другая — высокая, поднявшаяся из глубины, плыть по которой решаются лишь те, кто готов навсегда потерять берег. — Я не думал… — начал он и осёкся. — Вот именно. Вы не думали! — голос её звенел, как лезвие, вынутое из ножен. — Вы не посчитали меня достойной серьёзного намерения… Она говорила с ним холодно, не как оскорблённая девушка с оступившимся возлюбленным, а как наследная ария с подданным, забывшим своё место. — Вы писали, что желаете открыть мне сердце. Так вот как действует мужчина, искушённый в любви?! — Не притворяйтесь, будто вам это было неприятно, — сказал он резче, чем хотел. — Вы пришли сюда ночью, стоило мне позвать. Её щеки вспыхнули, но тон речи остался неизменным. — Я пришла, потому что думала, вы поступите, как подобает достойному рию, если ему дорога благородная девушка. Он усмехнулся, но усмешка вышла натянутой. — И что же подобает, по-вашему? — А разве я говорю с достойным? О, нет! Этот поцелуй показал, что вы сомневаетесь в собственном достоинстве, — фыркнула Мэйв и отвернулась. Её вздёрнутый носик задел его больнее, чем рыбацкий крюк, вонзившийся бы в палец. О, да! С достойным! Пусть ветра швырнут «Финвал» за край мира, если есть другой, кто достойнее этого мгновения! Как бы он хотел, чтобы щупальца создания Идры немедленно сорвали крышу с этого жалкого сарая и обнажили перед всем островом её гарийскую гордыню! Филипп знал, как завоёвывать женщину и когда уходить, не оглядываясь. Остаться, связать себя словом, признать, что желает не мимолётного удовлетворения, а всей жизни с кем-то, чья суть и само присутствие на корабле способны перевернуть устоявшийся порядок и лишить его сна, — такого с ним ещё не случалось. Он нахмурился. — Вы думаете обо мне хуже, чем я того заслуживаю. — Тогда скажите о своём намерении яснее. Он провёл рукой по волосам, пытаясь унять раздражение. — Будь по-вашему! Если бы я пришёл к вашему отцу при свете дня… вы бы согласились… стать судьбой морехода? — Я бы выслушала ваши предложения, — сказала она спокойно. — И если бы ваша семья мне отказала? — Тогда я бы знала, что вы сделали всё как положено. И назвала бы вас своим другом. Он расхохотался, скрывая разочарование. — О, моя ария! Вы хотите от меня того, чего я никогда не делал. И делать не собираюсь. — Разве вчера вы не учили меня смотреть врагу в лицо? — глаза Мэйв сверкнули. — А сами скрываетесь во мраке и назначаете свидания в чужом сарае. Если решитесь быть мужчиной слова, а не искателем лёгких побед, то найдёте дорогу в Золотой зал. Иначе идите-ка… к главной пристани! Она подняла плащ с бочки и накинула его на плечи. Филипп глядел, как она рывком открыла дверь и остановилась на пороге, спиной к нему, готовая исчезнуть в ночи, а перед глазами стоял плот, уносимый беспощадным ветром в открытое море, или выстраданная в мольбах о помощи земля, к которой нельзя было подойти без больших потерь. Мэйв ушла, не обернувшись, хлопнув дверью сарая с такой силой, что с потолка на голову капитана посыпалась пыль. Филипп её не остановил. Лунный свет ложился на его растерянное лицо. То, что казалось ему безопасной игрой — быстрым способом связать её ожиданием их следующей встречи — обернулось провалом предыдущих его усилий. Он медленно выдохнул. Желание отправиться с ней за Седьмое море взыграло в нём с утроенной страстью, а лёгкое головокружение подталкивало к шагу, на который трезвый рассудок, пожалуй, и не согласился бы.

*III*

Свет утреннего солнца лился сквозь высокие арочные окна, окрашивая мраморные полы в дворцовом хаммаме в янтарные оттенки. В просторном зале, окутанном паром, где фонтаны из чёрного мрамора журчали между белыми мраморными чашами, Варна перебирала травяные смеси и сосуды с благовониями. По обыкновению она угадывала состояние наследной арии по одному лишь повороту головы, а в такую рань, после её возвращения с полуночной прогулки вне дворца, — по тому, как та сбросила плащ на пол, а украшения — на столик. После свидания с Филиппом, чей поцелуй оставил в душе больше разочарования, чем трепета, Мэйв стала задумчива и замкнута. Плечи её были напряжены, и время от времени девушка сжимала ладони, будто продолжала спор с невидимым собеседником. Варна не могла не распознать предвестие бури, а потому уговорила госпожу принять её помощь. Поколебавшись, служанка выбрала сухоцвет жасмина и масло суданской розы — густое, умиротворяющее, без навязчивой сладости. В мраморную чашу она влила свежезаваренный настой из белых цветов и устроила дождь из масляных капель, отчего по глади воды расползлась тонкая радужная плёнка, а хаммам наполнился дыханием садов, раскинутых в далёких землях, как если бы рождённые там ветра проникли за высокие стены дворца. Мэйв безучастно позволила распустить себе волосы. Варна взяла руку арии, которая сегодня не сопротивлялась её заботе, и начала неторопливо растирать её кожу льняной рукавицей. Терпеливое усердие верной подруги понемногу уняли внутреннюю досаду Мэйв; возвратив её телу свежесть, а душе — чувство собственного достоинства. — Варна… — произнесла Мэйв, откидывая волосы на одно плечо, чтобы той было удобнее делать массаж. Служанка замедлила движение рукавицы. — Да, моя ария? — Скажи мне… как это — полюбить мужчину? Варна плеснула тёплой водой на её голову, шею и плечи, выигрывая мгновение для ответа. В памяти возник образ ария Хадасары — сдержанного, немногословного, с проницательным взглядом, словно он высматривал опасность там, где прочие видели ясное небо и тихую воду, со строгим лицом, готового на любом перекрестке чужих судеб стать щитом для слабых, не щадя ни сил, ни времени, ни себя. Когда Варна украдкой поглядывала на него, в те мгновения, когда арий полагал себя вне чужих глаз, мужские черты смягчались, и в них проступала затаённая тревога: страх нарушить меру в наказании виновных, не оправдать доверия воинов, оказаться недостойным возложенного бремени — и знание об этом влюбленная женщина берегла как драгоценную тайну. Поэтому служанка опустила глаза, скрывая тёплый отблеск, появившийся в них, который выдал бы её сердце быстрее всякого слова. — Это… — начала она негромко. — Когда его боль тревожит тебя сильнее, чем твоя собственная. Когда ты прежде думаешь: не холодно ли ему? не устал ли он? — и лишь потом вспоминаешь о себе. Мэйв нахмурилась; на мгновение в её взгляде появилось нечто похожее на протест. — И ещё… — добавила Варна. — Любовь — это когда его честь для тебя дороже твоей гордости. Когда готова умолкнуть, уступить, отступить потому, что само его присутствие в твоей жизни дороже торжества твоей правоты. По спине арии стекали тонкие струи воды. Она отвела глаза к свету, льющемуся из высоких окон, и покачала головой. — Я… не могу так, — призналась Мэйв после долгого выдоха. — Быть может… мне хотелось бы это почувствовать, — в её глазах мелькнула тщательно скрываемая тоска. — Но уверена в одном: к тому, кого выберет мне мать, я этого не почувствую. Варна смыла с огненных волос ароматное масло, отжала тяжёлые пряди, обернула их тонким полотном и подала госпоже шёлковый халат. Не последовало утешительных слов и шутливой болтовни, без которой прежде не обходились их утренние сборы. По отрешённости Мэйв та, что была рядом с ней с юных лет, и без расспросов поняла: разговор с капитаном Филиппом сложился не так, как надеялась госпожа. Теперь ей предстояло вновь обрести себя — ту, какой она была до первого ранения сердца. — Я свободна от подобных чувств, — повторила Мэйв, и в её взгляде мелькнуло что-то острое, упрямое. — Но рада, что у тебя всё иначе. Дермотт заслуживает самого бережного обращения… Варна от изумления вздрогнула, золотой ковш выскользнул из её пальцев, ударился о край мраморной чаши и жалобно звякнул. Откуда наследная ария могла узнать, что, говоря о любви, она мысленно тянулась к её брату? — Уверена, мы скоро станем одной семьёй, — заявила Мэйв ошарашенной служанке. — О, а ваша мать знает о ваших догадках? — вымолвила девушка дрогнувшим голосом. — Не я буду той, кто ей обо всём скажет, — Мэйв подмигнула Варне, испытав странное облегчение. Смущение покинуло её, как вспорхнувшая птица. Теперь щедрой на чувства служанке предстояло краснеть из-за метких поддразниваний госпожи — по крайней мере до той поры, пока не станет супругой её брата. Оставив Варну гадать о сказанном, наследная ария направилась в свои покои. Шёлк халата шуршал по плитке, а сладкий цветочный запах сопровождал её, словно невидимый щит. Хотя мысли Мэйв были погружены в заботы предстоящего дня, услышав неподалёку знакомые голоса, она замедлила шаг и прислушалась. — Филиппа проводили до главной пристани? — спросил её брат. — Да, — ответил тот, в ком Мэйв узнала начальника стражи Эглена. — Судя по приготовлениям, думаю, корабль его отчалит до полудня. — Пусть так. Месть за Ронгара может подождать, — задумчиво согласился Дермотт. — Стало быть, вы не намерены сопровождать его? — осторожно уточнил Эглен. — Пусть Филипп несёт бремя своего пути, как и подобает наместнику Кордона. Когда вернётся, тогда мы выступим в Болханн, как договаривались. Мужчины замолчали. Мэйв подумала, что этому есть какая-то причина: быть может, один из них показал другому нечто важное, предназначенное лишь для их глаз, и, повинуясь смутному предчувствию, сделала шаг вперёд. Так случилось, что шаг этот привёл её в арку между залами, где её легко было заметить. Она угадала: брат держал в руках свиток, слишком маленький, чтобы быть картой морей, и слишком большой, чтобы оказаться запиской, написанной в порыве страсти. Мэйв уже имела представление, какого размера куски папируса мужчины выбирают для посланий подобного рода. Нет, это было что-то другое — вероятно, список гостей или перечень товаров. Дермотт усмехнулся — прочитанное его явно вдохновило. — Отдай Филиппу, — сказал он, понизив голос, словно и впрямь не желал, чтобы приказ услышали слуги, — пусть найдёт способ доставить в Багдад. Он знает в чьи руки должно попасть… Эглен кивнул, протянул руку за письмом, и в тот момент, когда его плечи чуть сместились, в образовавшемся просвете Дермотт увидел Мэйв. Если смотреть прямо перед собой, арий не мог бы её не заметить. Она стояла, где остановилась, уступив мгновенной слабости узнать больше — и колонны не скрывали её молчаливого интереса, что был куда опаснее поспешных расспросов. Дермотт наткнулся на её взгляд и замолчал; подробные разъяснения, готовые сорваться с губ, так и остались пленниками за зубами. Улыбка, первая за утро, обращённая к сестре, была приветлива, но в мужских чертах читалась внутренняя смута: арий пытался понять, как долго она наблюдала, что успела узнать и какой вывод сделала, когда пожала плечами с равнодушным видом. Эглен склонился перед наследной арией — не столько следуя правилам, иначе людям во дворце только и приходилось бы падать ниц каждый раз, встречая кого-то из гарийской семьи, а не выполнять свои обязанности, сколько из смущения: он не знал, куда девать взгляд при виде юной девушки с влажными после утреннего омовения волосами. Мэйв двинулась дальше, словно ветерок среди цветущих деревьев, касающийся лепестков, но не ломающий ветвей. Казалось, наследная ария смирилась, что разговор ей не предназначен, и ни об отплытии Филиппа, ни о загадочном свитке ей вовсе не хочется знать. И всё же Дермотт не был уверен, что видел перед собой её равнодушие. Быть может, он лишь желал в него поверить. В день, когда сестре предстояло назвать имя будущего мужа, любое лишнее знание могло обернуться неожиданным выбором.

*IV*

К полудню Золотой зал наполнился звоном чаш, блеском украшений и проявлениями мужского самолюбия. Знатные рии, входя под своды, сиявшие золотой филигранью, окидывали соперников вежливо-холодными взглядами, за которыми угадывалось одно — желание превзойти. Мэйв заняла место по левую руку от матери на бархатном диване, где в иных дворцах сидят визири и хранители печатей, а не девы на выданье. Однако сегодня эта дева решала не только участь своего брака: вместе с выбором супруга она определяла и равновесие сил на всём Ближнем Востоке. По правую руку от трона гария Сагрунна, за столом для знатнейших подданных Хадасары, расположился арий Дермотт. Он так и не примирился с тем, что один из этих мужчин станет будущим его сестры. Лишь дело, порученное ему, — составление известий якобы от принца Олара, которыми следовало запутать тёмного мага, — удерживало его от досадных мыслей. Ведь близился час, когда её придётся отпустить в дальние земли. И почему-то особенно неприятно было представлять, что кто-то из чужаков войдёт в их род как равный. Первым поднялся принц Лалох — высокий, сухощавый — и, срывающимся от волнения голосом, произнёс длинную речь, завершив её торжественным возванием: — О, Пламя Хадисы, дайте мне лишь знак, и я сложу к вашим ногам три города! — Три города! — негромко хмыкнул Сагрунн, когда Лалох, не подозревая, что семья невесты уже его обсуждает. — Жена, как думаешь, нашей дочери для счастья недостаёт именно трёх? — Не уверена, сколько именно, — ответила Афилепа с безупречной невозмутимостью. — Но я бы попросила тебя о большей серьёзности. Мэйв едва заметно улыбнулась: брачный союз её родителей включал всё на свете, кроме покоя. Следующим выступил раджа Маран — благоухающий сандалом, облачённый в шёлка цвета шафрана. На его широкой груди покоился сапфир величиной с голубиное яйцо, нити жемчуга спадали почти до пояса. — Караваны, — говорил он, растягивая слова, чтобы переводчику было легче донести их важность, — потянутся к пристани Хадасары, и под знаменем гарийской семьи в бой пойдут слоны, чьи бивни украшены золотом. Раджа небрежно поигрывал драгоценностями на одеянии, воображая себя рядом с наследной арией на спине слона, несущего их к землям Чола. — Слоны? — округлил глаза Сагрунн, когда брахман-переводчик закончил рассыпаться в любезностях. — Жена, как думаешь, сколько слонов поместится на драккар? Разумеется, не считая, самого раджу. Мэйв отвернулась, будто поправляя серьгу, чтобы скрыть улыбку. — Не всякой деве дарована роскошь выбирать по сердцу, — произнесла Афилепа лёгким раздражением.— Порой достаточно уважения; а любовь, если она предначертана, сама найдёт дорогу — даже через моря и годы. — А если не найдёт? — спросила Мэйв, заметив, как мать достаёт из складок платья тонкий свиток, перевязанный золотой нитью. Очень похожий на тот, каким указали дорогу из Хадасары капитану Филиппу. — Тогда супруги учатся жить в понимании нужд друг друга, — ответила мать, не отводя взгляда. — И это тоже не худшая судьба. Сагрунн повернул голову к жене. — В нашем случае было иначе. — В нашем случае, — заявила Афилепа, — тебе понравились мои чёрные колдовские глаза, а мне — необычный для моей родины огненный цвет твоих волос. Но не всякий союз вынужден повторить те же ошибки. — Я бы предпочёл, чтобы повторил, — сказал Сагрунн. — В том, что я выбрал ведьму из Багдада, я не раскаялся ни на миг. Мэйв посмотрела на улыбающихся друг другу родителей: между ними точно был не договор, а судьба. Но подошло время представиться следующему жениху. Менее титулованные, но не менее честолюбивые и разряженные, — в тюрбанах, расшитых золотой нитью и перстнями на каждом пальце, — сулили отряды конницы, крепости на далёких островах, рынки редких товаров и верность, скреплённую кровью. — Чьей же кровью? — не сдержался Сагрунн. И Мэйв неожиданно громко добавила: — Хотелось бы уточнить заранее, чтобы не вышло недоразумения. По залу прошёл сдержанный смешок. Афилепа подняла ладонь, призывая к порядку. — О досточтимые рии, — произнесла она, — в этом доме ценят не только могущество и богатство, но и рассудительность. Продолжайте. Я вас слушаю. Мужчины заговорили ещё горячее, полагая, что чем пышнее будут их речи, тем скорее склонится сердце юной госпожи. Но Мэйв больше не слушала, и лишь изредка переводила взгляд с одного говорящего на другого. Она не прерывала их, не утруждала вопросами. Её взгляд был рассеянным, словно речь шла о чьей-то дальней родственнице, а не о ней самой. Гарий Сагрунн, наблюдавший за дочерью, заметно мрачнел. За те дни, что женихи гостили в Хадасаре, ни один не вызвал у него симпатии; более того, ни один не казался тем, кому можно без колебаний доверить её защиту, однако и отвергнуть их открыто он не спешил. Два золотых трона стояли рядом, равные по высоте и блеску — сердце и разум, соединённые браком. Сагрунн знал свой предел: сердце могло возмущаться, язвить, сомневаться, но решение о браках женщин рода не принадлежит ему, а остаётся за той, что восседает на стороне разума — холодной, взвешенной, не склонной к трепету. Афилепа же, движимая материнской гордостью и тревогой, готова была породниться с любым из этих просителей — лишь бы свадьба свершилась без промедления и без ущерба для чести и благосостояния семьи. Когда доводы звучали убедительно, а обещания ложились одно к одному, как золотые солидусы на весах купца, её тонкие губы трогала одобрительная улыбка, будто нужные слова были подсказаны ею самой, и она радовалась, что их произнесли к месту. Гария Хадасары не скрывала: эти союзы казались ей разумными. — Я доверяю твоему суждению о людях. Ты видишь дальше меня, когда речь идёт о выгоде и безопасности, — зашептал Сагрунн, склоняясь к Афилепе, чтобы их разговор утонул в гуле зала.— Но это не делает этих мужчин достойнее. Он больше не прятался за шуткой. Афилепа посмотрела на него пристально. — Ты знал, что однажды этот день придёт. — Знал, — согласился он. — Но это знание не уменьшает моей вины. Афилепа погладила его руку — жест почти незаметный под складками шёлка. — Когда мой брат отдал меня тебе, как выкуп, — произнесла она мягко, — мне тоже было страшно. Но ты разделил моё бремя и мне легко жилось все эти годы. Если сегодня нашей дочери суждено возненавидеть кого-то за наш выбор — пусть это буду я. Ты останешься для неё тем, кто хотел ей иного будущего. Сагрунн метнул взгляд на дочь. Она либо не слышала их шёпота, либо сделала вид, что не слышит — и от этого ему стало ещё тяжелее. — Быть может, наследная ария желает уточнить условия нашего брака? — громко осведомился Лалох, чувствуя, как его тщательно выстроенная речь рассыпается о её молчание. — Или, о прекрасная, мы мало возложили даров к благословенным стопам? — добавил Маран; в его тягучем голосе после стольких сладостей чувствовались кислые нотки. Мэйв скользнула взглядом по лицам жаждущих её руки, как солнечный блик по воде, не задерживаясь ни на ком. Не оттого, что она не понимала, кем были те, которые требовали её решения — она успела оценить их манеру говорить, поступки на охоте и за пиршественным столом, — а потому, что, узнав их, не нашла в них ничего, что было бы нужно ей. Каждый свободный мужчина в зале втайне недоумевал: чего не достаёт его славе, его щедрости, его доблести, чтобы склонить её к согласию? Она же знала ответ: лучший из них — или тот, кого она дерзала так назвать в глубине души, — ушёл в море и ветер гнал паруса его корабля всё дальше от Хадасары. Стоило ей увидеть, как мать взяла в руки некий свиток — ей вдруг с неодолимой силой захотелось невозможного. Пусть бы тяжёлые двери зала распахнулись. Пусть бы вошёл он — в белом бархатном плаще, в тонкой рубахе с распахнутым воротом, словно действительно спешил к ней, — и крикнул её отцу: «Не отдавайте её никому, кроме меня!». Так он стал бы тем, кем, быть может, и не собирался быть нигде, кроме как на подписи под любовными записками — её щитом и мечом. И в этой выдумке ей открылось, к чему она не самом деле стремилась в этот момент — к освобождению. Если бы молодой капитан и вправду оказался здесь, даже не произнеся ничего особенно мудрого и не превзойдя никого щедростью даров, — всё стало бы проще. Можно было бы назвать его имя и тем самым оборвать длинную череду чуждых ей притязаний. В конце концов, поцелуй не был ей неприятен. Но распорядитель зала не возвестил о прибытии запоздалого гостя. Филипп не пришёл на её мысленный крик о помощи. И пытка её слуха продолжалась так, как сватовство и должно было продолжаться. Когда речи гостей наконец иссякли, Афилепа поднялась. — Уважаемые друзья Хадасары, — произнесла гария. — Мы польщены честью, что вы оказали моему дому и моей дочери. Мэйв чуть повернула голову к матери — без тревоги, лишь с ожиданием. Она была уверена, что торги только начинаются: мать умела держать покупателей в интриге, а время — в своих руках. С величавой грацией Афилепа подняла, демонстрируя всем, свиток, стянутый нитью блестящей и тонкой, как волос. Казалось, достаточно ногтем поддеть её — и она разорвётся. — На этом листе папируса,— продолжила она, — написано имя того, кого я сочла достойным стать мужем наследной арии. Сагрунн от неожиданности поперхнулся вином. — Дочь моя, — сказала Афилепа так, чтобы каждый в зале расслышал каждое слово, — если среди стоящих здесь есть тот, кто по сердцу тебе, назови его. Свиток останется нераскрытым. Мэйв ощутила, как её изящно загнали в угол. Она поняла: мать уверена, что её незанятое сердце не могло остаться глухим среди стольких громких клятв. — Я всех выслушала, — произнесла Мэйв, вскинув подбородок. — Но не услышала ничего, что тронуло бы моё сердце. Слова упали в зал, словно камни в воду, и, как круги по её поверхности, разошлось недоумение среди гостей. — Вы говорили о выгоде, — продолжила она тем же высокомерным тоном. — О землях, караванах, войсках. О том, что получите вы… и что получит Хадасара. Никто из вас не сказал ни слова о том, что получу я. Среди женихов поднялся возмущённый ропот: они сочли себя осмеянными. Несколько мужчин заговорили о напрасно проделанном пути, о том, что их заманили сюда ради забавы. — Разве быть женой раджи не самое сокровенное желание каждой? — надменно произнёс Маран. И, о магия Хадасары, он высказался по-арабски без малейшей запинки. Возмущение слетело с его уст свободно, с такой естественностью, будто всё это время он лишь снисходительно скрывал своё знание и настоящую природу. Сагрунн уставился на возможного зятя. Значит, раджа умышленно не говорил на языке хозяев, окружал себя лишними слугами, подчёркивая своё положение брахманом и свитой. В этом нарочитом превосходстве было нечто мелочное и потому особенно неприятное для гария. Афилепа же лишь прищурилась. Подобные игры не могли её удивить. Она выросла при дворе в Багдаде, где калифы во все времена изъяснялись через визирей из тщеславия, ведь величие на Востоке измерялось расстоянием между словом и устами, его произносящими. Её брат, взойдя на трон, тоже стал немногословен, берег руки для перстней и не поднимал ничего тяжелее камышового стебля для письма да курительной трубки. Но куда сильнее занимали её сейчас не уловки женихов, а безразличие дочери к сватовству. Афилепа помнила себя юной и свою тайную надежду быть услышанной мужчинами своего круга. Она воспитала дочь принимать ответственность даже в мелочах, и потому мысль, что Мэйв добровольно уступит кому-то право решать за неё, казалась ей не просто странной — невозможной. Нет, гария Хадасары была уверена: в показном равнодушии её наследницы скрывалось что-то иное — гордость, обида, страх или упрямство. Оставалось раскрыть свиток, назвать написанное имя — и, как она надеялась, услышать перед всем залом: «Нет, мама. Я выбрала другого!». Это означало утратить власть в глазах гостей — однако только так можно было заставить дочь вслух назвать того, кто ей предпочтителен. — Уверена? — вкрадчиво спросила Афилепа, пуская в ход последнюю хитрость. — Да, мама, — ответила Мэйв, отводя глаза, испытывая клинок воли матери на гибкость. — Я вынуждена положиться на ваше суждение и надеяться, что вы благоразумны в выборе зятя. И в этих её словах было больше вызова, чем в открытом отказе. Афилепа раздражённо передёрнула плечами и потянула за нить, чтобы развязать свиток…