слепое бельмо

      — Меня зовут Сергей Есенин, и я имажинист.

***

      Солнце прикрыто непроглядными грязновато-серыми тучами, не дающим ярким лучам пробиться. Дождь поначалу мелкими каплями падает с затемненного небосвода, разбиваясь о землю. Совсем скоро он усиливается и переходит в ливень, заставляющий прохожих разбегаться по домам. Люди торопливо покидали площадь, пока звонкие капли дождя продолжали свой величественный танец в опустевших улицах.       Одна из престижных квартир Ленинграда, где состоялся литературный вечер, уже давно наполнена поэтами разных направлений и ценителей литературы еще до начала дождя. Какой-то начинающий поэт тихо читает стихи, критики обмениваются взглядами и следят за стихотворением. Кто-то поглядывал в окно с видимым желанием застать конца непрекращающегося ливня и с облегчением объявить, что ливень утих. Но сильный дождь шел не переставая, и всякие надежды дойти до дома сухим были разбиты о жестокую правду действительности. Вот только Маяковского ничего не интересовало, глаза со скукой метались по комнате, вглядываясь в лица и останавливаясь на мелочах. Все те же лица, те же запутанные комки мыслей, одинаковые выступления, ничто не цепляло. Наскучило. Однако группа футуристов убедила пойти, ибо придет какой-то поэт, прежде еще не ходивший на подобные мероприятия. Но главное — цепляющее, заставляющее при одном только слове вызвать усмешку, враждебные и бессмысленные стихи — имажинист. Интереса ради пришел, чтобы поглядеть.       Маяковский хмыкает. Прошел уже час с начала мероприятия, а поэт приходить видимо уже не думал, поэтому футурист понимает, что обречен на скуку до самого конца вечера. Однако через пару минут его внимание привлекает внезапно открывающаяся дверь. На пороге тяжело дыша возникает опоздавший поэт:       — Я приношу свои извинения, под дождь вышел, — он неловко усмехается и вытирает ноги о ковер.       Владимир осматривает с головы до ног пришедшего, глаза расширяются, и через мгновение его образ вызывает усмешку. Пришел в подпоясанной рубахе, чуть мешковатых штанах и лаптях. Бутафорский образ поэта русской деревни сразу вызвал неприязнь, выделяющееся одеяние не говорило, а кричало о направлении поэта. Все внимание присутствующих было обращено на пришедшего, в комнате поднимался оживленный шепот, некоторые критики хмурились и ожидающе наблюдали за гостем. Поэт проходит в переполненную комнату и выжидающе смотрит на присутствующих, вглядывается в их лица, будто желает запомнить каждое.       — Позвольте, я представлюсь, раз уж так вышло, — кудрявый явно не привык к столь большому вниманию. Тот быстро кашляет и продолжает. — Меня зовут Сергей Есенин, и я имажинист. Если вы не против, я зачитаю вам стихотворение.       Маяковский догадался изначально, в каком направлении пишет кудрявый. Владимир понимал, что имажинизм как футуристу смехотворен, однако заинтересованность этим поэтом не покидает Маяковского.       — Ну, зачитайте, — спокойно заполнил тишину голос, принадлежащий скорее какому-то критику.       Сергей вдохнул и начал зачитывать. Сначала тихо, затем усиливая интонацию, и уже более уверенно:       Гой ты, Русь, моя родная,       Хаты — в ризах образа…       Не видать конца и края –       Только синь сосет глаза.       А после Маяковский не слушал вовсе. Эти несчастные, и так быстрые две минуты теперь казались незамеченной секундой. Уже к Есенину подходят восхищенные дамы, и сам поэт оживленно беседует с публикой. Вот только Владимир не заметил момента, с которого это все произошло, с которого уже многие поэты начинают оценивать стихотворение, с которого группа футуристов начинает перешептываться, с которого Сергей постепенно привыкает к оказываемому вниманию и громко болтает о всяком. Маяковский то и дело ловит на себе долгие взгляды голубых очей, но Владимир ничего не делает с этим и казалось, уж точно не собирался, однако он приближается неторопливым шагом к Есенину. А Сергей наверняка готовился не к самому хорошему исходу событий, завидя стоящего напротив футуриста.       — Хорошая реклама. Вам бы балалайку еще, идеально впишется, — насмешливо заметил Владимир.       — Не реклама это вовсе, душа у меня такая… Вам не понять меня, Маяковский, — Сергей немедля выдает ответ. Темноволосый хмыкает. Оказывается, Есенин наслышан о Владимире.       — И это Вы смеете называть поэзией? Не смешите, это направление выставляет ее на посмешище.       Публика таращится, загорается интересом, а Есенин — накипающим гневом. Теперь неуверенности перед футуристом осталось мало, в голове проносились бессмысленные аргументы, которые ничем не помогли бы Есенину перед таким поэтом.       — Да Вы хоть что-то, кроме своего футуризма, знаете? Вы и не уважаете никого, кроме своих коллег, которые такие же, не любите никого и не можете, уж точно!       Стреляет мимо и не попадает. Владимира нисколько не задели его слова, в душе он смеется над бессмысленным всплеском бурных эмоций поэта, но снаружи остается холодным. Хватает Есенина за ворот и поднимает, встречаясь с ним взглядом. Всматривается в испуганные голубые глаза, будто ищет в них что-то. Он не слышит приближающихся шагов, не слышит просьбы коллег, чтобы тот прекращал. Окружающее пространство погружено в туман, а на главном фоне — обеспокоенное лицо Сергея. Маяковский неспешно наклоняется и говорит угрожающим шепотом:       — Поговорим об этом позже, Сергей.       Вмешательство, Сергей падает на пол, Владимир отходит от поэта.

***

      — Не взяли с собой зонт, глыба?       Владимир потушил папироску в блюдце и нехотя поднимает взгляд на виновника прерванных раздумий, а если точнее — пришедшего на кухню Есенина.       — Вам какое дело? — хмуро интересуется брюнет.       — Большое, — огрызается поэт и, после недолгой паузы, продолжает, — У меня есть зонт, и мне придется с Вами под ним идти. Я не хочу, но это все потому, что организатор попросил.       «Идти под одним зонтом? Мы будем делать это, учитывая, что произошло сорок минут назад?» — Владимир тихо усмехается про себя.       — Когда мы пойдем? — спрашивает Маяковский.       —М-м, не сейчас. Я хочу еще поразвлечься, — лукаво улыбается Сергей. Владимир хмурится мгновенно, увидев ехидную улыбку на лице кудрявого.       — Я Вас тащить до дома не собираюсь, Есенин, — удлиненное лицо напряглось, брови футуриста сместились на переносицу.       — Вам придется, — снова на лице появляется тень той отвратительной для Маяковского улыбки. — Но я не буду сильно напиваться.

***

      Есенин выпил почти три бокала вина, и действие алкоголя начало работать с первого. Голова кружилась, не давая сфокусироваться болью. Окружающее пространство размывалось, мысли путались и комкались, однако даже при этом он успел поспорить с каким-то футуристом и уже хотел было громогласно зачитывать стихи о родине, однако пьяного Сергея удерживает Маяковский и тянет на выход.       — Зачем? Я еще не начал! — вялым голосом пытается выкрикнуть Есенин в попытках вырвать свою руку из-под крепкой чужой.       — Тебе же лучше, — Маяковский удерживает за собой кудрявого и, спускаясь с лестницы, выбирается с ним на улицу. Уже заметно потемнело, да и дождь на улице прекратился, лишь образовавшиеся лужи и запах мокрого асфальта свидетельствовали о прошедшем. Зонт оказался бесполезным, однако Маяковскому все равно придется тащить на себе Есенина и довести его до дома. А по-другому никак, иначе совесть замучает Владимира, — Где ты живешь?       Отклик является неразборчивым бормотанием. Владимир трясет Есенина, надеясь получить более четкий ответ, и Сергей называет адрес. В голове у Маяковского вырисовывается схематичный план и уже имеет четкое представление, куда нужно направляться.       Неспешным шагом Маяковский идет к нужной точке, пытаясь удерживать нетрезвого Есенина. Нередко появлявшиеся прохожие, удивленно вскидывая бровь, наблюдали за пьяным недоразумением и Владимиром, внутри которого уже проносился неукротимый ураган нецензурной лексики.       Через четверть часа брюнет останавливается у многоэтажки и спрашивает, тряся поэта за плечо:       — Эта?       — Угу, — кратко бормочет кудрявый.       Дверь подъезда медленно распахивается и на пороге вырисовывается пожилое лицо какой-то старухи, которая одаривает двоих грозным взглядом. Есенин сам прошмыгнул в открытую дверь и, удерживаясь за перила лестницы, шатаясь, пытается дойти до нужного этажа. Попытка увенчалась успехом, однако стоит учитывать, что пару раз Сергей чуть ли не упал.       Наконец, Есенин остановился у нужной квартиры.       — Ключи сам найдешь? — с ноткой насмешки произносит Маяковский.       — Без тебя справлюсь, — Есенин дрожащими руками достает ключи из кармана и засовывает нужный в дверной замок. Однако ключ застрял и все попытки повернуть его были тщетны. Сергей собирает последние силы и ногой бьет по двери, и эта попытка тоже не увенчалась успехом.       «Что, Есенин, трудно повернуть ключ?» — хотел было сказать Маяковский и толкнуть блондина, чтобы впустить того в квартиру, однако он останавливается.       Глаза Маяковского округляются, когда за дверью раздается грозный мужской голос, спрашивающий, кто находится возле его квартиры. В Сергее ненадолго сохраняется здравый рассудок, и Есенин, сразу поняв ситуацию, отходит в сторону, тем самым заставляя Маяковского сделать для его же блага также.       — Есенин, твою мать, ты свою квартиру с чужой перепутал? — с накипающим гневом, но все-таки тихим шепотом спрашивает у светловолосого Маяковский.       — Хуже, Володь, — Есенин вяло тянет за собой Владимира и спускается с этажа, через пять минут вместе с Маяковским появляясь перед дверью подъезда. Сергей уже хотел было сам открыть ее и высунуться на улицу, однако его останавливает Владимир, взгляд которого не предвещал ничего хорошего.       — Ты специально этот цирк устроил?! — процедил сквозь зубы брюнет, крепкой рукой хватая Сергея за волосы на затылке. Сергей прошипел, пытаясь сдержать тяжелый стон, вялыми руками пытаясь схватиться за ворот Владимира.       — Мне это зачем? — громко заявляет Есенин, и уже через несколько секунд протяжно продолжает. — Я забыл, что!..       Маяковский не дает договорить и замахивается на Есенина кулаком. Тот же, не удерживаясь на ватных ногах, падает, пытается найти силы встать, ответить ударом, но ноги подкашиваются, а головокружение не дает сконцентрироваться. Владимир хватается за воротник рубахи и поднимает Есенина, встречаясь с ним взглядом. Брюнет крепкими руками сжимает ему горло и с безумной яростью в голосе потребовал:       — Называй мне точный адрес, Есенин! Еще одна такая проделка, будешь ночевать в канаве. Или уже привык?       Сергей сглатывает и выдает верный адрес. Маяковский, услышав название улицы, гневается еще больше. Идти до нужного адреса пешком, таская на себе Есенина, ровно полчаса, да и возвращаться к себе домой еще дольше. А всему виной — балалаечник, всего от присутствия которого Владимиру становилось все противнее сейчас.       — Тебе лучше остаться на ночь у меня, — отпуская Есенина выдает Владимир.       Сергей удивленно вскидывает бровь, и после недолгой паузы с пьяной улыбкой на лице говорит:       — Володь, а это не слишком? — голубоглазый хохочет, — Ну… Ты же меня не знаешь, а сейчас предлагаешь переночевать у тебя. Разве это разумно?       И это сказал Есенин в нетрезвом уме. Маяковский даже удивлен. Не то, чтобы он обесценивал Есенина, но выкинуть умную мысль и хоть как-то мыслить в нетрезвом рассудке даже невообразимо.       — А у тебя есть какие-то варианты? Сам дойдешь? — едко вопросил Маяковский, хмурясь при этом.       Имажинист тупо уставился в сторону в неспособности обдумать ситуацию.       — Ну ладно, — слабым голосом выдает Есенин и прижимается к Маяковскому, удерживая свое бессильное тело на нем.       Гнев постепенно сменился легкой задумчивостью и подступающей усталостью. Холод пробирался под одежду, неприятно резал кожу, из-за чего Есенин, в одной рубахе и штанах, прижимается ближе к Володе, дабы согреться, на что Володя только цокает, закатив глаза. Маяковский поднял взгляд: горделивая луна замерла на небосводе, иногда пропуская через себя дымчатые облака. Через них не проявлялись бесчисленные звезды, небо укутано в грязную пелену дыма.

Последние дни августа.

***

      В абсолютной тишине раздается шумный поворот ключа в дверном замке. Владимир открывает дверь и устало вздыхает. Наконец-то пришли. Есенин вваливается в помещение и, шатаясь, идет следом за Маяковским в спальню. Покопавшись в шкафу, Маяковский нашел комплект постельного белья и постелил на диване. Сергей, наконец представ перед долгожданным моментом, кое-как снял рубаху, чуть не порвав ее при этом, и беспомощно упал на диван. Футурист постелил другое белье себе на кровать, однако, даже несмотря на усталость, уснуть не мог. В голове прокручивались воспоминания за сегодняшний день, неожиданное появление Есенина, который в первый день их знакомства уже лежит у Маяковского на диване, полностью погруженный в сон. Брюнет не имеет понятия, что Есенин за человек, однако мнение сложилось о нем далеко не хорошее, и с некоторым преувеличением, которое Маяковскому и свойственно.

Последние дни августа летели незаметно