слепое бельмо

      — Что скажешь, Сережа? — Он не поднимает взгляд, глаза проскакивают по неясным, расплывчатым строчкам. Есенину удается сфокусировать взгляд, однако он все еще нечеткий на фоне небрежно написанных букв. Мариенгоф выжидающе смотрит на обескураженное выражение лица Есенина и уже успевает построить десять теорий о плохом самочувствии поэта, пока последний трет глаза и обдумывает речь.       — Знаешь, это с удовольствием напечатают, — стараясь скрыть неуверенную дрожь в голосе произнес кудрявый, перенося взор на сидящего напротив. — Но этих стихотворений для сборников мало, стоит написать еще.       Тихая улыбка уголком губ казалась едва заметна в темном помещении.       — Я хотел бы поработать над ним вместе с тобой, Сереж, — брови Есенина приподнялись в удивлении после сказанного. Не сказать, что они не работали над чем-то вместе, вовсе нет, они делали по своей воле проект для литературного вечера имажинистов и справились с ним, однако все что они делали длительное время — делились творчеством и отзывами. Есенин даже и не планировал работать с кем-то над общим сборником, в его планы входило совсем иное, отличное от этого. — Как только наш сборник будет издан, его не оставят без внимания, поверь! Тем более, для нас это будет новый опыт.       Блондин потупил взгляд вниз в нерешительности. Он был не против общего сборника, но с какой стороны он не смотрел на предложение — ответ напрашивался сам. Эта мысль отдавалась эхом, все больше погружая Есенина в сомнения. Поэт не спрашивает себя самого, ибо объяснением может быть только нежелание писать. Да и на встречу с Мариенгофом Есенин показал первому стихи, написанные месяц назад, когда он даже не считал их успешными и не считает сейчас. Имажинист поднял нерешительный взгляд на товарища, который в свою очередь не понимает, что происходит с Есениным в последнее время.       — Я подумаю, — тихо выдает Сергей, не решаясь заглянуть в неясные глаза Мариенгофа.       Молчание. Руки начинают дрожать и потеть из-за волнения, Есенин смотрит в пол с нескрываемым желанием закончить встречу. Анатолий в упор смотрит на скованного, неуверенно стоящего Сережу.       — Что случилось?       «Он задает этот вопрос чтобы просто узнать причину или попытаться помочь?» — Есенин впервые думает так, и это в некотором роде раздражало. Когда это началось вообще? Почему кудрявый не воспринимал это всерьез, откладывал, а затем, когда он уже слабо фокусирует взгляд, задает такие вопросы прямо сейчас? Происходящее начинает волновать, думать о поэзии трудно настолько, что Есенин не мог бы себе представить, что будет думать о своем любимом занятии таким образом.       — Я не хочу говорить об этом. Мне нужно проветриться, прошу, уйди, я хочу побыть один, — бросает напоследок кудрявый       Мариенгоф не может допрашивать имажиниста о происходящем. Если это все, что нужно Сергею, он уйдет, чтобы первый чувствовал себя в порядке и мог рассказать сам. Анатолий молча накидывает на себя пальто и уходит, громко хлопая дверью, оставляя товарища одного.       Исход не должен был быть таким.

***

Восемь часов вечера. Двадцать шестое февраля, тысяча девятьсот двадцать первый год.

      Есенин неспешным шагом шагает по проспекту, смотря себе под ноги. Февральский мороз неприятно режет щеки, пробирается под пальто холодными струями воздуха, заставляя худое тело дрожать. Сидеть дома оказалось невыносимым, становилось еще хуже, мысли удушающе заедались в голове и не хотели убираться. Однако свежий воздух помогает в настоящее время хорошо, и Сергею от этого более-менее лучше.       Он ускоряет шаг, поднимая взгляд на вывески зданий, глазами ища какой-нибудь трактир. И он, заворачивая за угол, натыкается на знакомый ему, сразу заходя в помещение, освещенное глухим светом. На удивление, людей почти нет, кроме Есенина и одиноко сидящего поодаль человека, да и он уже, видимо, собирается уходить. Сергей проходит к одному столу, однако его останавливает голос пришедшей уборщицы, заявляющий, что трактир закрывается. И к великому сожалению для Есенина, напиться сегодня не получится.       Он выходит, тяжело вздохнув, и засматривается на спокойно идущих людей, поднимает взгляд ввысь, на усаженное бесконечными звездами небо. Однако теперь для него оно представляется в виде размазанного темного полотна, на котором смешиваются звезды.

Хотелось запить боль алкоголем, унять невыносимую тяжесть в груди, что засела, как только это начало усугубляться.

      — Почему сегодня так рано? — предаваясь мыслям, Сергей не замечает, как произносит это вслух.       — Удивлены?       Есенин испуганно оборачивается, совсем не ожидав ответа. К его сожалению, он видит перед собой высокую фигуру, принадлежащую никому иному, как Маяковскому. Есенин сразу узнает его, глаза округляются, однако неуверенность перед произошедшем стоит отбросить, чтобы не показаться слабым в глазах брюнета, а ведь они долгое время не виделись после того случая. Есенин слышал о футуристе лишь в газетах и от своих знакомых, но не знал, где находился Владимир сейчас, да и ему было это не нужно. Кудрявый удивленно смотрит на стоящего напротив, и лукаво произносит:       — А Вам какое дело, товарищ Маяковский? Не думаю, что спрашиваете ради интереса… — он тихо ухмыляется, глядя в глаза собеседнику. Через некоторой паузы Сережа продолжает, более спокойно, — Вы довольно изменились за это время.       Это было слишком заметно. Маяковский самоуверенно выдает на высказывание имажиниста:       — А вы нисколько не изменились, как погляжу, — на такой ответ Есенин лишь цыкает, устремляя взгляд в бескрайнее небо, лишь бы не смотреть на эту… Глыбу. Он хмыкает, а ведь раньше он подобрал слово, точно описывающее Маяковского, и сейчас оно до сих пор действует, даже несмотря на изменения футуриста. Которое, кажется, будет действовать всегда. — Куда теперь направляетесь?       — Ох, ну даже и не знаю, а у Вас есть какие-нибудь варианты? — он переводит помутневший взгляд на Маяковского, разглядывая его черты.       — В очередной трактир, уж точно.       — Не угадали, это будет в другой раз, — Сережа слегка ухмыляется, а затем ухмылка пропадает, оставляя на лице равнодушное выражение. — Сейчас пойду домой.       — Удивляете все больше.       — Лучше расскажите, что Вы снова делаете в Петрограде? Разве Вы не переезжали в Москву?       Сиплым голосом раздаются пьяные песни на стороне напротив. А если бы не Маяковский, то наверняка Есенин бы пел такие же в грязном трактире, за что его бы вышвырнули.       — Переехал сюда по личным обстоятельствам, — он сразу заметил интерес в глазах Сережи, но не стал продолжать.       — Тогда, надеюсь, смогу увидеть Вас еще.       Холод усиливался с наступлением темноты, поднимая за собой дрожь в теле. Есенин неспешно отходит от собеседника, направляясь на сей раз домой. Блеск пятен снега мерцал погасшим огоньком при свете фонарей, напоминая про бывшую яркую белизну. Но Сергею нет дела до этого, когда неисчезающие шаги нагоняют его.       — Похоже, нам в одну сторону? — спрашивает Есенин.       — Как видите.       Есенин желал поскорее уйти от неловкого для него разговора, и, вероятно поэтому, слегка ускоряет шаг.       — Расскажите о своем творчестве, товарищ Есенин, — неожиданно после молчания раздается спокойный голос Маяковского. — Что пишете сейчас?       Имажинист не ожидал вопроса, поэтому тот, в удивлении и не придумав достойный ответ, быстро выпалил:       — Стихи. Присоединился к имажинистам…       Слышно, как Маяковский тихо усмехается.       — Что?! — задает вопрос Есенин, дабы узнать причину усмешки.       — Мариенгоф привел Вас к этому?       — Это было общее желание основать направление, и я не считаю его посмешищем, товарищ Маяковский! — кудрявый мгновенно останавливает брюнета, заглядывая тому в глаза и пытаясь найти в них свое безликое отражение, — И я твердо уверен, что мы внесем вклад в литературу!       — Твердо уверены, значит? — а вот он ясным взглядом с ухмылкой смотрит на смелое выражение лица Есенина, которое сейчас светилось уверенностью. — Тогда посмотрим, товарищ Есенин.       — Еще увидите!       А затем Сергей с видным воодушевлением зачитывает ему стихи, написанные давно, до творческого кризиса, но сейчас он чувствует некий порыв, который был рожден его собственным убеждением в успехе. Пока он зачитывает, идя вместе с ним по дороге, Есенин не видит появляющейся легкой улыбки на лице Маяковского, следящего за выразительным чтением.       И когда внимание Есенина совсем ослабевает, тот не замечает и спотыкается о камень, мгновенно падая на асфальт. Голубоглазый совсем забыл о плохом зрении и оставался невнимательным, пока читал.       — Смотрите себе под ноги, Есенин! — внезапная строгость Маяковского бесит, однако после кряхтений поэта и попыток подняться тот помогает ему встать.

***

      Они расстались недалеко от дома Есенина. Улица была поглощена во мрак, разгоняемый только навязчивым светом фонарей. Через несколько минут Есенин, к своему же удивлению, дошел до дома в хорошем настроении. Он ожидал, что всю дорогу футурист будет задевать и всячески подкалывать имажиниста, однако такое случалось не так часто, да и Владимир внимательно его слушал, несмотря на разные взгляды на поэзию. Есенин старался отгонять от себя эти мысли, вспоминая холодного Маяковского, что открыто не уважал его на публике, однако в душе что-то твердило, несмотря на отрицания: «Маяковский не такой».

Вероятно, стоит пересмотреть свои взгляды.