Долгая дорога домой

Наше общество довольно сложно, если так подумать. Всегда непросто сделать первый шаг, сказать первым важные слова или совершить первым действие. Так и начинать жизнь с чистого листа — тоже непросто. Понимать, что в один день ты проснулся, а те люди, поступки, жизнь — это всё в прошлом. Сложно понимать, что ты на пороге чего-то нового, неизведанного и при этом ужасно боишься, что это новое не принесёт тебе ничего хорошего. Тебе проще просто вернуться ко всему прежнему, такому больному, но привычному — к прежним людям, которые причиняли каждодневную боль, к прежним событиям, травмировавшие твою психику и к прежним ошибкам, совершавшимся, возможно, по глупости. Человеку так проще, но совсем не легче. Поэтому начинать жизнь, открывая белый лист, переворачивая страницы чёрного, сложно. Но попытаться, когда предоставляется особенный шанс, стоит. Я никогда не верила в чудеса. Санта Клаус, зубная фея и сова, которая принесет тебе письмо из Хогвартса — глупые сказки, на которые покупаются дети, живущие в розовых очках. В детском доме за веру в такие бредни жестоко наказывали, обуславливаясь тем, что таким образом, нас приучают к суровому «реальному миру», находящемуся по ту сторону окон. И мы верили в этот мир. Верили, что детский дом, наполненный постоянными избиениями, оскорблениями и издевательствами — лишь маленькая и сладостная крупица безжалостной вселенной, которую никогда не хотелось покидать. В пятнадцать мир действительно казался свирепым и ужасным, но терпение, итак находившееся на исходе, взорвалось вместе с перекосившим мировоззрение событием — и я сбежала. В старых рваных джинсах и футболке, с рюкзаком на спине и крохотной бутылкой воды пустилась в неизвестный маленький городок под названием «Вайтвилль», который слышала лишь один раз из уст медсестры. Который встретил меня со знойным дождем, прохладным ветром и обезвоживанием. И который помог мне найти Элис и её «беспризорников». Неизвестность пугала до дрожи в коленях, перспектива начала новой, абсолютно другой, жизни заставляла усомниться буквально во всём, что я до этого знала и представляла. Но оно определенно того стоило. Спускаюсь по лестнице на первый этаж, одной рукой придерживаясь за перила, а второй держа рюкзак. Настенные часы в коридоре показывают почти восемь, но я не спешу — медленно иду, пытаясь не наступать на пятку правой ноги. Боль в пятке и небольшая хромота стали мне уроком того, что нельзя выходить на ночную прогулку, если не уверена, что в фонарике не сядет батарея и пугаться воя собак, отчего пуститься в бег по разбросанным веткам. Но это не самая страшное — из кухни доносится голоса завтракающих Роуэн и Элис, от которых невозможно скрыть физические несовершенства, поэтому если они заметят мою хромоту, лишних вопросов не избежать. Наконец спускаюсь, осматриваюсь по сторонам в надежде не наткнуться на других, и делаю небольшой шаг в сторону кухни, наступая на пятку. Щурюсь. Больно, но терпеть можно. Главное, быстро налить себе чай и сесть за стол. Делаю вдох и, опять наступая на пятку, направляюсь в сторону кухни. Запах жареного бекона, приготовленного для Рóмана, вперемешку с запахом чёрного кофе, который любит пить Элис по утрам настигает меня на полпути вместе с Мартином, который вылетает из кухни, и, смотря себе под ноги, сбивает меня, отчего я отшатываюсь и резко наступаю на больную ногу. Шиплю. Чёрт. Подняв голову и увидев меня, Мартин лишь бросает «Извини» и уносится по коридору, поднимаясь на второй этаж. Смотрю ему вслед. Нога начинает ныть, но меня волнует больше странное поведение друга. Даже не поздоровался и не спросил, всё ли в порядке. Что с ним? Бросаю последний взгляд на лестницу, слыша хлопок двери на втором этаже. Разберусь позже. Захожу на кухню, пытаясь идти медленным, но нормальным шагом и вижу Элис, готовящую завтрак для Романа, Роуэн, которая что-то пытается найти в шкафчике и Дэна, пьющего чашку чая и что-то читающего. Подхожу к кофеварке, завариваю себе чашку черного кофе. Опираюсь о столешницу, переложив вес, чтобы избавить свою ногу от мучений. — Доброе утро, — позади себя слышу бодрый голос Дэна. Роуэн и Элис поворачиваются, замечая меня. Киваю им и Дэну, продолжая заварить кофе. Не особо люблю пить кофе, особенно по утрам, но и идти в школу полусонной тоже нет желания. Четверг знаменует те предметы, по которым у меня больше всего провалов и поэтому мне нельзя быть «полуживой» на уроках. Ещё два «неута» — и угроза директрисы позвонить и сообщить об этом Элис исполнится. Мне этого точно не надо. — Джо, — строгий женский голос справа. Поворачиваю голову, глядя на Элис. Женщина складывает руки на груди, сохраняя строгий взгляд и кивая головой в сторону настенных часов. Поворачиваюсь и смотрю: 8:10. В такое время я должна уже быть на полпути в школу. — Ты опять проспала, — и обычно в такое время Элис уже бывает на работе, но, скорее всего, задержалась из-за того, что проверяла состояние Романа. Заболевание, слава Богу, не прогрессирует, но и не улучшается, заставляя Элис буквально рвать на себе волосы и корпеть ночами на работе за различными книгами, нас волноваться за его состояние и задаваться вопросами, что будет дальше, а Романа еще больше закрываться в себе. — Сегодня убираешь первый этаж. Берет на руки поднос с только что приготовленным беконом и омлетом, тостом и чашкой чая и уходит в сторону комнаты Романа. Роуэн закрывает за ней дверь и, тяжело вздыхая, говорит: — Не волнуйся, нас она тоже запрягла. Впуская незнакомых людей к себе в дом, но при этом оставаясь доброй и отзывчивой женщиной, Элис поставила установку — она платит за коммунальные услуги в доме и еду, пока мы, не сидим ровно на одном месте, а учимся и работаем. Ну, или хотя бы помогаем ей по дому. И являясь на данный момент единственной школьницей из всех (раньше это был ещё и Мартин), я должна хорошо учиться, ведь образование, по словам женщины, является важной частью жизни каждого человека и фундаментом, на котором строится наше будущее. Да, я согласна, что образование — это неотъемлемая часть нашей жизни, но я лучше выберу заниматься самообразованием и саморазвитием, чем буду пытаться получить достойный багаж знаний в нашей школе. Возможно, они и вкладывают какие-то знания в головы учеников, но система их преподавания и само отношение как и преподавателей, так и одноклассников портит весь настрой на учебу. От людей, проживающих здесь и от их историй я учусь больше, чем в старшей школе. Беру горячую кружку кофе в руки и отхожу от столешницы, но не замечаю порог ковра и спотыкаюсь об него, наступая на больную ногу и разливая половину горячего содержимого на руку. Мат слетает с моих губ, морщусь от боли. Дэн подбегает ко мне, забирая кружку и ставя её на стол. Роуэн подаёт полотенце, чтобы вытереть руку. Но пятка так и отдаёт пульсирующей болью. Смотрю на неё, желая потереть больное место. Благодарю ребят, давая им понять, что все в порядке, но делая шаг в сторону опять получаю небольшую дозу боли. Чёрт. — Джо, — взволнованный голос подруги заставляет меня почувствовать себя неловко. Она стоит справа, и когда я поворачиваюсь к ней, её взгляд направлен не на меня, а на мою ногу. — У тебя нога болит? Что случилось? Её карие встревоженные глаза теперь смотрят на меня. Я съёживаюсь. Взгляд направлен в сторону. Не могу взглянуть ей в глаза, ведь Роуэн, как и Элис, одним только своим взглядом заставит раскаяться во всех грехах. Иногда это и бывает в лучшую сторону, а иногда заставляет проглатывать совесть и нагло врать ей. Ненавижу лгать. Ложь, какая бы она ни была, всё равно ведёт к чреватым последствиям. Но я настолько поникла в ней, что чувствую, будто соткана из паутины лжи. — Всё в порядке, — произношу на выдохе и наконец заглядываю ей в глаза. Заставляю себя поверить, что действительно всё в порядке и уверенно гляжу. И чтобы окончательно её удостоверить, говорю: — Просто споткнулась. И сажусь за стол, как ни в чем не бывало, начиная пить то, что осталось от кофе. Смотрю только вперёд на входную дверь и молчу, хоть и замечаю краем глаза, как Дэн и Роуэн переглядываются. Аптечка в тумбочке на кухне, а времени, чтобы ждать, пока они допьют свой чай, у меня нет. Денег на мазь в аптеке тоже нет, да и без рецепта его не выпишут. Значит, будем действовать по старой схеме — небольшая и недолгая конфискация из школьного медпункта. Дэн допивает чай, но не торопиться уходить. Идёт к раковине, моет за собой чашку, спрашивает у Роуэн, хочет ли она чего-то в магазине. Смотрю на них. Они — мои друзья. Как бы я не старалась избегать действительного значения этого слова и сомневаться в этом, они правда заботятся обо мне. А я их подвожу и подрываю доверие. От этого ещё более тошно. Кофе уже становится невыносимым. Беру рюкзак, надевая на плечо, и аккуратно встаю из-за стола, оставляя чашку на столе. Делаю вдох и начинаю направляться к двери, пытаясь не наступать на пятку. Прощаюсь с ними, и выхожу из кухни, закрывая за собой дверь. Знаю — сейчас они будут обсуждать меня. Роуэн начнет говорить о том, что врать я совсем не умею, не ценю их заботу, приправляя жалобой на то, что спустя столько времени все ещё плохо доверяю им, а Дэн будет её успокаивать, при этом сохраняя, так называемый, нейтралитет — дать мне время и я всё расскажу. Чего, кстати, и придерживаются Мартин с Элис. Это вполне нормально — не в первый раз я слышу их разговоры обо мне. О том, что мне, скорее всего, нужна помощь специалиста, социализация среди сверстников и одноклассников, различные тусовки вплоть до обычного девчачьего, — глупого, — лепета про мальчиков и моду. Дэн даже как-то раз предложил пойти и «пошопиться» с ним… Знаю — они действуют из добрых побуждений. Заботятся. Оберегают. А я… пока не готова открыться полностью. Даже спустя два года. Чёртова эгоистка.

***

Быть подростком — трудно. Это известный факт. Правда, интерпретируется и принимается он совершенно по-разному. Взрослые воспринимают с оттенками насмешки в попытках принижения своего или чужого чада, старики с негодованием и осуждением, мол, «не выдумывайте ерунды» или «а вот в наше время было сложнее». Прошедшие этот этап — с растерянностью и, возможно, тоской. Каждый день среднестатистический подросток теряется лишь в поверхностной оболочке движущегося потока, состоящего из школы, гуляний, ненужного общения и попыток разобраться в себе и своем будущем, когда на деле он — всего лишь частица этой системы. Быть подростком — трудно. Проживать целые дни, месяцы, годы, пытаясь выбраться из психологического омута, закрученного вдобавок жестокой и несправедливой реальностью. Ощущать гири на ногах, что тащат на дно, беспрекословно подчиняясь им, но вытягивать руки в вызволении. И порой кажется, что выход всего лишь один. Избавление от мук и горести. Боли и тяжести. Но вопрос в другом — благодать ли это или грех? Весь путь от входной двери до ворот прохожу торопливо, все больше наступая на больную пятку правой ноги. Пытаюсь идти естественной походкой и быстрее выбраться из поля зрения Роуэн и Дэна, наблюдающих за мной из окон кухни. Когда здание и ворота остаются позади, выгибаю ногу, чувствуя небольшое облегчение в пятке. Выдыхаю. Закрываю глаза, вдыхая свежий воздух, и поднимаю голову наверх, давая теплому солнцу шанс одарить меня загаром и скрыть природную бледность. Но наследственная предрасположенность к вегето-сосудистой дистонии побеждает в этой бессмысленной игре, добавляя ко всему прочему еще и временные, но неожиданные пятна по телу. Поэтому Элис иногда настаивает на ношении кофт в апрельские и майские дни до тех пор, пока жара не окутает весь город. А я и не против. Надеваю наушники, неспеша спускаясь по холму и максимально стараясь обходить ветки деревьев, чтобы нарочно не наступить на пятку. Знаю, что уже через 10 минут начнется первый урок, и по идее, я могла бы на него успеть с небольшим простительным опозданием в две-три минуты, если бы сейчас пустилась в бег и уже находилась у проезжей части. И если бы, меня это действительно волновало. Но первым уроком стояла физика, преподавателю которой на нас абсолютно наплевать, (как и нам на неё), поэтому решаю по пути зайти еще и в кофейню. Доза кофеина мне сейчас не помешает, хотя прекрасно понимаю, что некоторые мои одноклассники и ученики с других классов тоже будут там. А где они — там и проблемы. Я никогда не лезла на место под солнцем, да и нужно ли оно мне — сироте, беглецу, влачащему жалкое существование. И именно поэтому по приходу в эту школу заняла второстепенную, непримечательную роль. Но лузеры всегда выбиваются в главный сюжет, ведь без них нас популярные девочки и мальчики и их подражатели — сплошное пятно в школьном альбоме. И если в фильмах и книгах лузерам удается стать главными героями истории, то в жизни мы так и остаемся «маленькими людьми». За переулком уже становится заметно двухэтажное здание со шпилем кирпичного цвета, больше напоминающее исторический памятник, чем старшую школу. Удивительно, но для такого маленького городка, как «Вайтвилль» иметь столько архитектурно-эстетичных зданий достаточно захватывающе и необычно. Возможно, он бы стал городом для многочисленного скопления туристов благодаря ним. Довольно интересно — здания, построенные двумя-тремя тысячелетиями назад, все еще «живут» и функционируют, хотя «жизнь» в них давно перестала приносить что-то позитивное и благоприятное. — Твою мать, Кайл, поставь уже это чёртово чучело на место! Сквозь душераздирающий голос Честера Беннингтона в моих наушниках проскальзывает возмущенный возглас моей одноклассницы, притом так отчетливо, что флюиды её злости ловят все, столпившиеся вокруг неё (отчего делают шаг назад), а обращенный Кайл лишь усмехается от этой реплики, но все-таки ставит двухметровое пугалище на обозначенное место. Чёрт. Столкнуться с одноклассниками в открытом пространстве, где шанс получить оскорбления и издевательства в виде ломаний моих вещей и «безобидных» толчков — это одно. Натолкнуться на Элею Клайд, ее бойфренда Кайла Уизберри и шавок, смотрящих им в рот — совершенно другое. Здесь уже в геометрической прогрессии растет возможность получить серьезные и многочисленные увечья и большее наплевательское отношение со стороны окружающих. Снимаю наушники и немного ускоряю шаг, осматриваясь. Они стоят по левую сторону от входной двери, пытаясь установить деревянное существо в обозначенное место. Две десятиклассницы-близняшки вешают лампадки, а ко входу по обе стороны дорожкой выстроены горящие свечи. Незнающий человек принял бы эти декорации за посредственное подражание Хэллоуина в апреле, (в принципе, добавить сюда пару тыкв — сошло бы за прошлогоднее празднование), но это было не что иное, как подготовка ко Дню единства, который состоится завтра. Религиозный местный праздник, призывающий людей стать единым целом во благо самих же людей, попросту истратил свою силу и превратился в очередное лицемерное торжество, сопровождающееся обрядом сжигания чучела (как избавления от единого греха) и зажиганием многочисленных свечей (на каждую свечу по одной людской душе для создания благополучного коллективизма). На деле же это — один из немногих способов отвлечься от рутинной жизни, прибавляя к этому какой-то «высокий» смысл, чтобы на день после с успехом забыть и забить до следующего года. Впервые услышав о нем и увидев воочию, я считала это хорошим признаком для развития города и прогресса во взаимоотношениях между людьми в этом городе, которые по необъяснимым причинам были охвачены злобой, но ощутив эту фальшь, поняла, что лучше буду держаться подальше от этого цирка. Но суть трагедии была в другом — жители верили в это. Добровольно зажигали свечи, проводили специальные обряды, собираясь у школы или администрации, вдалбливая эту истину младшим поколениям. Возможно, таким способом они слепо надеялись на искупление. А причина, по которой после этого праздника любой другой натыкался на их грубость — нереализованные надежды. — А вот и настоящее чучело! В меня летит корешок от дерева, заставляя рефлекторно уклониться, отчего они начинают смеяться. Точнее, планку задают им Кайл с Элеей, а остальные лишь повторяют. Напоминает какой-то дешевый цирк, если честно: покажи хоть палец перед кем-то из «верхушки» и если тот посмеется или, наоборот, разозлится, толпа подхватит это настроение и воспроизведет в квадрате. Вот он — истинный коллективизм. — Эй, беспризорница, не хочешь поучаствовать в благотворительности? — ухмылка будто приросла к лицу Уизберри, взгляд — враждебный. Стоит, опираясь на это чертово чучело, обнимает Элею. Окидываю взглядом других: все моментально приняли злое выражение лица вперемешку с глубоким отвращением. — Стать хоть чем-то полезным для общества? Стою на месте. Молчу. Молчание в таких ситуациях — моя благодать. Они воспринимают его за согласие продолжать издевательства. Скованность наполняет мое тело. Не могу ничего сделать, только стоять и смотреть на них. Ждать. Нападения или возможности сбежать — не знаю. Он ждет моей реакции. С каждой проходящей секундой моего молчания его брови больше хмурятся, злость растет в кривых губах. Но все, что я могу сделать — приподнять брови в недоумении. Ему и этого хватает, чтобы продолжить: — Как насчет того, чтобы сжечь себя вместо этого уродца? Вот оно. То, что может убить сильнее любых увечий и синяков. Слова. Режущие, как швейцарский нож. Ломающие ребра. Выпотрошившие внутренние органы. Молчу. В горле вмиг пересохло. Чувствую, как колени подрагивают, но спасибо широким джинсам, не видать этого. Руки начинают предательски дрожать. Всё, что вижу перед собой — мерзкое лицо парня, который наслаждается моей реакцией. Не могу вздохнуть. Не могу отвести взгляд. Не могу и слова вымолвить. Вообще н и ч е г о не могу. Чёрт. Дыши, Джо. — Скорее, вместе с ним, — произносит Элея. Осматривает меня с ног до головы отвращающим взглядом. Затем резко откидывает голову назад, глаза загораются веселяще-злыми искорками, а улыбка тянется до ушей. — О, или вообще со всей вашей шайкой беспризорников. Сородичи должны держаться вместе, — начинает смеяться от своей же фразы. Другие немедленно подхватывают. Сучка. Желание ударить её разрастается огнём внутри. Как и злость. Но она недостаточно сильная, чтобы что-то предпринять. Держись, Джо. Она целует своего парня в щеку, возвращаясь к дальнейшей распланировке мероприятия. В этой школе они не проходят без участия Элеи и её «золотой руки». Организовывать мероприятия получается у неё шикарно, признаю, но это лишь один её плюс. И это одна из причин моего постоянного отсутствия на подобных празднованиях. Элее уже плевать на меня, но Кайл отступать не собирается. Делает два шага вперед, оказываясь напротив. Он выше меня на две головы, поэтому мой взгляд направлен на его грудную клетку, которая тяжело вздымается. Чувствую его взгляд на себе. Теперь я полностью пропитана его злостью. — Так даже еще лучше будет. Больше грехов искупятся, — процеживает. — Не так ли? Хочу сделать шаг назад, но он, будто читая мои мысли, резко хватает меня за правое плечо одной рукой, с силой сжимая пальцами. Трясет. Морщусь, не выдерживая боль, пищу. — Чего молчишь? — в вопросе слышится насмешка. Он давит сильнее, отчего я сжимаю губы, чтобы не застонать от боли. Слышу сзади смех. Я трясусь. Пытаюсь сделать глубокий вдох, но болевая пульсация расходится по всему телу, не позволяя мне как-то успокоить учащенное сердцебиение. Начинает кружиться голова. Кайл исследует меня взглядом, смеясь над моим напуганным лицом. Крутит живот. У меня низкий болевой порог, и учитывая то, что нормальный прием пищи был больше десяти часов назад, скоро меня укутает темная пелена. Раз. Два. — От-отпусти, — шепчу. Даже не уверена, что он услышал. Да если и услышал, не отпустит. Такие, как Кайл, любят ломать не только физически, но и морально. — Что ты сказала? — немного наклоняет голову к моему лицу. Теперь его глаза на уровне моих. Но я уклоняюсь от его взгляда, гляжу на свои потрепанные кроссовки. Ощущаю флюиды раздражения. Гнева. Желчи. Глубоко вздыхаю. Прикрываю глаза. Тошнота подступает к горлу. Боже. Прекрати. — Отпусти, — произношу громче. С толикой твердости. С однопроцентной уверенностью. Быстро гляжу в его зеленые глаза и сразу опускаю взгляд. Те же эмоции, только с каплей замешательства. Моя краткая решимость его позабавила. — Слышали? Малышка просит отпустить её, — и снова этот мерзкий смех. Со всех сторон. Он заполняет ушные перепонки, проскальзывая в голову, в желании сбежать отсюда и вытряхнуть эту злость, эту ненависть вместе с внутренними органами. Вместе с жалкой беспомощностью. Вместе с изнеможенным сердцем. — Отпустим только в костер! — крик из толпы. Кайл убирает руку с моего плеча, подходя к какой-то девчонке, чтобы отбить пятерню. Чувствую облегчение вперемешку с болью, пульсирующей в руке. Синяк на шее, больная пятка, теперь и это. А ведь неделя только началась. Пока они смеются еще с какой-то опущенной шутки в мою сторону, которую я не услышала то ли из-за звона в ушах, то ли из-за сказанного «в кулак», но понимаю, что эта небольшая заминка — мой единственный шанс сбежать. Вдох. Выдох. Поворачиваю взгляд на входную дверь в школу. Не самый лучший вариант, но я знаю определенные места, о которых они, надеюсь, не догадываются. Можно переждать бурю. Вдох. Выдох. И я срываюсь на бег. Резкий, непрерывный. Заставляющий чуть не упасть под овации одноклассников на асфальт и удариться об косяк двери. Налететь на кого-то из учительского состава, разбросать какие-то бумаги и услышать в спину многообещающие угрозы о походе к директору. Завернуть за угол, пробежать мимо кабинетов, в которые сейчас проводятся уроки, в том числе и у меня, мимо восьмиклассников, вешающих плакаты и украшения в честь праздника. Один поворот — и я вваливаюсь в уборную, хлопая дверью. Врезаюсь в швабры и ведра, равнодушно оставленные уборщицами. Подбегаю к раковине, рывком включаю кран и умываюсь ледяной водой. Рвано дышу, с раздражением плеща себе в лицо еще воды. Тело предательски дрожит. Сердце отбивает бешеный ритм, будто внутри не четырехкамерный орган, а рок-н-рольщик-барабанщик. Шмыгаю носом, чувствуя, как глаза наполняются влагой. Стучит в висках. Нет. Возьми себя в руки. Давлю пальцами на глазные яблоки в попытке предотвратить слезы. Потом резко широко распахиваю глаза, ловя свое отражение в зеркале. Нездоровая бледность. Потерянные глаза. Вдох полной грудью. Глубокий выдох. И дыхание, наконец, выравнивается. Спокойно дышу, чувствуя как тошнота пропадает. Голова болит, но терпимо. Нахожу опять свое отражение в зеркале. Слабачка.

***

В класс я возвратилась только через полтора урока. Все-таки сходив в кофейню, я уплела с кофе еще и маффин, по пути в школу который вышел из меня обратно. Домой рано возвращаться не хотелось, — хотя по причине плохо самочувствия я могла бы уйти, — поэтому пришлось идти на литературу и отсиживать сорок минут, слушая, как учительница монотонно читает абзац из «Гамлета». Последним оставался итальянский язык, один из сносных предметов в этом учебном году, хотя бы потому, что мисс Лотти не докапывалась до меня без повода, и относилась ко всем равноправно. Звенит звонок, и все рассаживаются по своим местам, но не прекращая разговаривать. Мисс Лотти может зайти в любую минуту, поэтому убираю наушники в рюкзак, достаю конспекты Мартина и пытаюсь повторить некоторые слова в её отсутствие. Мельком окидываю взглядом класс: кто-то также повторяет материал, кто-то о чем-то переговаривается, но никто не нарушает чужие границы. Ещё одним плюсом этого предмета был в том, что та кучка ребят, которая любят поиздеваться над всеми и вся (включая Кайла с Элеей) выбрали изучать французский язык, а, так скажем, «средняя» и «низшая» слои школьной иерархии — итальянский. Класс у нас довольно большой, поэтому произошло такое языковое разделение, чему не особо была рада наша директриса, но, как говорится, есть спрос — есть предложение. Проходит больше пятнадцати минут, но мисс так и не появляется, что заметили уже все, судя по недоумению на их лицах. Тереблю край кофты, поглядывая на время. Кто-то предлагает позвонить и узнать, что случилось. Другие что-то бормочут в ответ, высказывая несогласие. Но какая-либо необходимость отпадает, когда в класс заходит женщина, фигурой и цветом волос отдаленно похожую на учительницу, но подойдя ближе к преподавательскому столу, я понимаю, что это не она. — Мисс Лотти заболела и её не будет определенное время, — её голос хрипит. Чувство, будто незнакомка прямо перед тем, как открыть дверь в кабинет, выкурила пачку сигарет. — Вот список заданий, которые следует выполнить до конца следующей недели. Бросает стопку листов на стол и уходит, хлопая дверью. Ученики бросаются к столу, загораживая его полностью, поэтому я торопливо жду, когда они разойдутся. Около пяти минут у них уходит на возгласы по типу «это несправедливо» и «у нас еще вообще-то есть и другие предметы, и личная жизнь» и наконец, забирая свои листы и вещи, они выходят из кабинета. Остаюсь одна. Прохожу вдоль парт, касаясь их деревянного покрытия. Чувствую прохладный ветер из открытых окон, глядя на то, как серые тучи медленно выталкивают солнечные лучи. Возможно, будет дождь. Значит, можно и на мост сходить. Подхожу к преподавательскому столу, где одиноко лежит лист с моим именем. Почерк у женщины размашистый, фамилия с красильщика перешла на голландское животное*. Беру в руки, читаю задания. Они вполне обычные: перевести текст, составить диалог, выучить слова. Всё, что я бы смогла сделать и сама, и с помощью Мартина. Переворачиваю, читая последнее задание, которое помечено звездочкой, что означает, что за него дадут больше баллов и шанс автоматом сдать финальный тест. Мисс Лотти делала так еще в прошлом полугодии, что, по моему мнению, является занимательным и мотивирующим, — хоть я и не набрала даже половину, — и, видимо, сделает и в этом. В голове проскальзывает мысль о поиске работы, чтобы приплачивать другу. «Come conoscere una persona»* Усмехаюсь от прочитанного. Мне бы саму себя познать, мисс Лотти. *** Не успеваю я дойти до своей комнаты, как на лестнице мне всучают швабру, ведро и тряпки для различных видов мытья. Хочу возразить, но Роуэн сразу останавливает меня, предупреждая о раннем приходе Элис с работы. Даже не могу пожаловаться на пустой желудок, чтобы потянуть время, и смирившись, бросаю рюкзак на диване в гостиной и принимаюсь в первую очередь за эту комнату. Пыльные полки серванта, журнального столика, ТВ тумбы оставляют ощущение, что не убирались здесь месяцами и я понимаю, что Роуэн правильно сделала, что заставила убраться сейчас — представляю, как недовольна была бы Элис. Спустя полчаса тщательного выдраивания гостиной, я могу наконец спокойно выдохнуть, убрать на место злосчастные предметы для уборки и уйти в свою комнату, ведь моя часть уборки выполнена. Из кухни слышу голоса Брук и Роуэн, которые о чем-то спорят, и хочу уже пойти туда, чтобы узнать, что случилось, как из кухни вылетает недовольная Росс с ведром в руках и поднимается на второй этаж, громко топая по ступенькам. — Беспомощная заноза в заднице, — раздраженно говорит подруга, провожая блондинку взглядом. Роуэн и Брук всегда сохраняли нейтралитет в отношениях, лишь изредка перекидываясь колкостями или бытовыми спорами, например, чья очередь убирать комнаты или готовить есть. Со стороны это выглядело даже как-то по-детски, но они никогда не переходили какую-то личную черту и после очередного недопонимания, возвращались к обычным взаимоотношениям. Иногда даже помогали друг другу. — А когда плойка с феном ломаются, то сразу бежит ко мне. В её голосе даже не было злости, так, обычное недовольство, которое пройдет через пару минут. Выдыхает, складки хмурых бровей разглаживаются, а на лице появляется легкая улыбка. Улыбаюсь в ответ. — Я всё, — киваю в сторону гостиной, и Роуэн смотрит за меня, окидывая комнату взглядом. Переводит взгляд на часы, сверяясь с временем прихода женщины. Хмурится. — Нет, на тебе еще лестница и книжный шкаф. Теперь хмурюсь я. Я точно помню, что она сама говорила мне только о гостиной. Кухню и коридор убирают Роуэн и Брук, второй этаж — парни. — В смысле? Их же убирают… — Нет, Джо, в прошлый раз за тебя убирал Дэн, когда тебе было нехорошо, — перебивает девушка. На память приходит исключительно случай такого вранья, лишь после очередных школьных издёвок с выбрасыванием моего домашнего задания в бассейн. Это были итоговые работы, что грозило возможным исключением из школы, поэтому пришлось немного «сымпровизировать». — В этот раз убираешь ты. — Но ведь… — И никаких отговорок, — и, недослушивая меня, с невозмутимым видом уходит на второй этаж. Класс. А ведь, как сказала Роуэн, «отговорка» была действительно серьезной — попросить Мартина помочь с проектом по итальянскому языку и сделать хотя бы какую-то часть сейчас, чтобы вечером уйти на мост. Как раз таки бóльшая часть жителей будет около администрации помогать с подготовкой на завтра, и туда уж точно никто не сунется. Но, как и в большинстве случаев, мои планы рушатся. Поэтому я беру швабру и начинаю протирать ступени лестницы, напоминающей средневековые замки. И тот факт, что почти сразу же чистая вода с небольшим мыльным средством становится грязной от пыли, говорит о том, что и мыли её с доисторических времён. Слышу, как хлопает входная дверь и кто-то заходит в дом, топчась. В надежде, что это не Элис, поворачиваюсь и гляжу на двух парней, которые видя начищенные полы, думают, снимать ли грязную обувь или нет. Не подаю никаких звуков, пока они сами не замечают меня. — Привет… Джо, — с небольшой паузой произносит мое имя парень с кудряшками, которые выбиваются из-под кепки, проходя в дом. Машет мне рукой и также, как и вчера, приветливо улыбается. — Как дела? Молчу. Смотрю на него, держа в руках швабру. Скованность окутывает полностью. Я не привыкла к тому, что незнакомые люди интересуются моими делами или вообще милы. Даже если это и проявление чистой вежливости. И Арон, будто чувствуя это, пожимает лишь плечами и неловко улыбается, оборачиваясь ко второму парню. Тот не спешит проходить внутрь, но по-видимому, Арон посылает ему какой-то знак, из-за чего тот фыркает и показывается. То же черное худи с капюшоном, скрывающим пол лица, что очень разнится с легкой одеждой на его друге и температурой воздуха на улице. В голову прокрадывается мысль, что, возможно, у него тоже какое-то заболевание и поэтому приходит он не только к Мартину. Тьфу. Нельзя так думать про других людей. Дилан равняется с Ароном, но в отличие от него, не смотрит на меня. Тем же лучше, думаю. Вчерашнее знакомство с ним было еще свежо в моей памяти. Но, если подумать с другой стороны, могло быть и хуже. — Мы опять к вашему газону, — переминаясь с ноги на ногу и продолжая неловко улыбаться, говорит Арон. Для такого симпатичного и с виду уверенного в себе парня, сейчас он ведет себя уж слишком смущенно. — Мартин дома? — Он наверху, — не понимаю почему, но мой голос выдает это очень хрипло. Немного откашливаюсь с желанием повторить, но парни, кажется, слышат это и начинают подниматься по лестнице. Арон поворачивается ко мне, желая озвучить вопрос, но я не даю ему такой возможности, говоря: — Первая дверь справа. Он кивает, уходя. Хочу вернуться и дальше к уборке, но второй останавливается на ступени выше меня. Оборачивается через плечо, оглядывая меня и швабру в моей руке. Опять этот изучающий взгляд, хоть и никакого интереса в этом нет. Равнодушный, но несущий в себе какой-то скрытый негатив. Мне становится ещё больше некомфортно. Такое вообще возможно, что человек одним взглядом может заставить хотеть содрать с себя кожу или иметь на спине панцирь, чтобы залезть туда и не высовываться? Опускаю голову вниз, глядя на свои поношенные кроссовки. Но все равно ощущаю это немое давление. Чего ты тут стоишь? Уйди. — В Золушки метишь, коротышка? — хмыкнул Дилан. — Похвально. Его голос такой же хриплый, пробирающий сигаретный запах окутывает меня. Хмурюсь. Коротышка, так еще и Золушка? Вскидываю голову, чтобы посмотреть ему в глаза и хоть что-то ответить, но парень отворачивается и поднимается на второй этаж. Желание ответить что-то едкое и колкое увеличивается с каждым его шагом, но чувствую, что любое мое слово в его спину будет воспринято с ещё большей насмешкой. Слышу, как дверь в комнату Мартина хлопает. Придурок. Если он так разговаривает с незнакомыми людьми, то мне жаль всех тех, кто состоит в его окружении. Или состоял. Возможно, они с Ароном имеют родственные связи или лучшие друзья с детства. Иначе, как он его терпит? Открываю глаза, понимая, что всё это время сжимала швабру в кулаке. Выдыхаю. Главное, думаю я, успеть домыть всё до того, как парни выйдут из комнаты друга, чтобы снова не пересечься и до прихода Элис. Поэтому со всей силой выжимаю тряпку и продолжаю мыть.

***

Наконец, после всей уборки, проверки Элис, ужина и успешного не пересечения с парнями, я выхожу из дома и вдыхаю свежий вечерний воздух. Путь до кофейни, в которой работает друг, занимает чуть больше времени, чем до школы, (именно поэтому Дэн предлагал составить мне компанию), но мне наоборот нравится — больше времени на природе с музыкой и мыслями. Надеваю наушники, медленно спускаюсь по холму, думая о завтрашнем дне. Элис как всегда будет на работе и ей совсем не до праздника, но она настоятельно просила взять с собой Романа в парк аттракционов, на что парень твердо отказался. Роуэн и Дэн, скорее всего, отправятся туда, пытаясь увязать еще с собой и меня с Мартином, но больше из вежливости. На самом деле, они хотят больше провести времени друг с другом. Хотя, для них проблемой не является проводить это время и дома. Мартин, скорее всего, останется дома и будет пытаться как-то развлечь Романа, Брук же уйдет в местный бар, с которого вернется на следующее утро с дома неизвестного парня. А я проведу его за чтением книг и наблюдением фейерверков и сожжением чучел с вида с моста. Все будет так же, как и в прошлом году. Выйдя на дорогу, замечаю прохожих людей, идущих в сторону администрации со свечами и различными декорациями и древками для чучел. Некоторые дома уже обставлены этими лампадками, в некоторых уже стоят эти чучела, ждущие своего предназначения. Честно, жители даже к Рождеству или Хеллоуину так не готовились, как к этому празднику. Встречаю на своем пути еще шесть школьников, которые младше меня на пару классов, но роста почти одинакового и на вид выглядящих намного старше. Они провожают меня высокомерным взглядом, отчего я прибавляю шаг. Возможно, называть меня коротышкой весьма оправданно. Вслушиваясь в слова песен неизвестной мне рок-группы, поющих о неправильных моральных ценностях, не замечаю, как дохожу до кофейни, вывеска которой нуждается в скорой смене. Иначе так и норовит упасть какому-нибудь бедолаге на голову. По словам Мартина, он и его коллеги много раз говорили об этом своему начальнику, но чрезмерная скупость его берет верх, не разрешающая даже работникам как-то исправить ситуацию. Открываю дверь и меня встречает запах черного молотого кофе и разогретых булочек. Замечаю друга за прилавком, принимающего заказ у старика. Снимаю наушники, убирая в карман джинсов, и направляюсь к нему, попутно оглядывая помещение. Минутная стрелка часов перевалила за девять вечера, поэтому и посетителей было всего-ничего: белокурая девушка, полностью уткнувшая в происходящее в ноутбуке, лысый мужчина, отдаленно напоминающий школьного дворника и пожилой мужчина, который упрашивает моего друга добавить в кофе «чего-нибудь покрепче». Подхожу ближе, тихо присаживаясь за барную стойку и прислушиваясь к усталому и немного раздраженному, но не теряющему тона вежливости, голосу Мартина, повторяющему старику о том, что не в их компетенции добавлять в кофе алкогольные напитки. И мужчина, смирившись, одобряет свой заказ, состоящий из кружки американо и рогалика, пробурчав что-то о «неблагодарной молодежи». Друг стоит спиной к нам, делая кофе, но я знаю, что он это услышал, судя по тому, как небольшая горсть порошка рассыпалась на стол недалеко от кружки. Быть постоянно вежливым для людей грубых и не ценящих ни свое, ни чужое время и труд — непросто. И Мартин, который в принципе не любит как-то хамить или вредничать, и вообще будто соткан из нитей доброты и обходительности, постоянно терпит такое отношение к себе со стороны клиентов. Он не любит рассказывать об этом, но я вижу это каждый раз, когда прихожу к нему на работу. Но также он не может уйти, ведь это приносит хоть какой-то доход и является хоть каким-то отвлечением. Поэтому ему остается лишь одно — терпеть. А нам — наблюдать его постепенное выгорание. Спустя пару минут он подает заказ клиенту, бормочущего невнятное «спасибо» и наконец замечает меня: — Джо, пока присядь за какой-нибудь столик, — переводит взгляд с меня на помещение. — Я освобожусь через пару минут. Киваю в ответ, вставая со стула. Выбираю дальнее место у окна, с которого открывается вид на мост. Хоть я и не попаду туда сегодня, но мысленно буду там. Иду к столику, попутно открывая рюкзак и доставая конспекты и лист с заданиями по итальянскому, как тут же врезаюсь в кого-то. Ударяюсь плечом об чью-то руку, задевая полученный сегодня синяк, но столкновение происходит неожиданно, отчего резко вскрикиваю, но понимая, что неподалеку друг, тут же закрываю рот ладонью. Рюкзак падает на пол, откуда вываливаются тетради. Плечо начинает ныть, и я поднимаю голову наверх, сталкиваясь с уже знакомым взглядом. На этот раз на нем не был накинут капюшон, каштановые волосы были в полном беспорядке, и теперь я могла нормально рассмотреть его лицо. Тонкий вздернутый нос, россыпь родинок по всему лицу, выступающий подбородок и карие глаза. Глаза, выражающие эмоцию, которую я чувствовала на себе, но не видела воочию — раздражение. С капелькой злости. Интересно. — По сторонам смотреть не учили? — риторический вопрос слетает с губ Дилана. Смотрит на меня в ожидании реакции. А я лишь молчу. Как всегда. — Или это негласный закон всех лилипутов — видеть только то, что в поле вашего зрения? И чувствую, как его раздражение передается воздушно-капельным путем ко мне, увеличиваясь в разы и приобретая нотки озлобления. Становится уже плевать на свою скованность. На нарушающую другими людьми зону комфорта. Личные границы. — А тебя не учили не быть мудаком по отношению к незнакомым людям? Не понимаю как и откуда, но в моем голосе сквозит уверенность вперемешку с возмущением. Смотрю парню в глаза. Он хмурит брови и подозрительно смотрит на меня, но потом, будто отмахивается отчего-то, трясет головой и усмехается. Брови его разглаживаются, а плечи уже не так напряжены. В глазах читается издёвка. Весь его вид сменяется на насмехающийся. Серьезно? Мой ответ заставляет его смеяться? Теперь негодую я. — Прорезался голосок, коротышка, поздравляю. И с этими словами перешагивает через мои конспекты, лежащие на полу, и подходит к стойке, салютуя Мартину. Чёрт. С досадой присаживаюсь на колени, быстро собирая все тетради, и подхожу к столику, укладывая всё на стол. Присаживаюсь на диван, бросая взгляд на прилавку. Парни о чем-то переговариваются, наклоняясь ближе друг к другу, чтобы посторонние их не услышали. Я не вижу лицо друга за широкой спиной его приятеля, чтобы понять насколько серьезны их перешептывания, но в этом отпадает необходимость, когда слышу звучный смех Хоука. Смотрю в спину парня, думая о том, что со мной не так. Один из немногих раз, когда я решаю ответить кому-то колкостью, и этот человек смеется над моей попыткой. Что со мной не так? Но я не успеваю углубиться в свои размышления и поиска ответа на этот вопрос, как замечаю боковым зрением движение в окне. В окне, вид которого направлен на мост. Пододвигаюсь ближе к нему. Три парня, одетые в официальные костюмы, бегут по направлению к мосту со скоростью ветра. Не обращают внимания на разбросанные ветки, пни, с легкостью перепрыгивая их. Не отстают друг от друга и при этом бегут так, будто за ними кто-то гонится и от этого зависит их жизнь. Из-за того, что эта сторона не освещается, они сливаются с темнотой вечера и я не могу сфокусировать свое зрение и найти их, как бы не пыталась. Но остаюсь, как загипнотизированная, смотреть в это окно. Кто это были? Куда они бежали? А, главное, зачем?