Долгая дорога домой

Вода поглощает меня полностью. Окутывает, омывает, цепкие кости маленького моря душной комнаты заставляют хотеть утонуть. Закрываю глаза. Чувствую замедление сердцебиения. Она попадает в нос, оставляя неприятное ощущение. Отпускаю воздух и ощущаю умиротворение. Спокойствие. Будто вся усталость, тяжесть, напряженность покидают меня. Отпускают на дно блаженства. Хочу отпустить. Снять с себя чертов панцирь беспокойства, обнажая девственную кожу беспечности. Равнодушия. Хочу отпуститься. Улыбаюсь. В море нет места ничему, кроме бесконечности. — Джо! Голос, произносящий мое имя, доносится будто из пузыря. Отрезвляет меня. Резко выныриваю, жадно глотая воздух. Вода плескается и попадает на пол ванной комнаты. Протираю глаза, ощущая небольшую дезориентацию. Стук повторяется. Женский голос опять повторяется, только теперь уже звучит моя фамилия. Кажется, это Брук. Хочется, конечно, её проигнорировать, ведь она та еще любительница поторчать подолгу в ванной, но судя по наручным часам, я правда задержалась здесь. Вылезаю с ванной, отпускаю воду, чувствуя под ногами небольшие лужицы. Плевать. Протираю запотевшее стекло, глядя на свое отражение в зеркале. Бледное детское лицо, пустой взгляд карих глаз, видные очертания темных мешков под глазами. Одним словом — урод. Отвращение к себе растет с каждым оскорблением, с каждой издевкой. А я не противлюсь, лишь жду, когда оно достигнет пика. И какие последствия примет. Не задерживаюсь на своем отражении, перехожу к очертаниям плеч и ключиц. Выпирающие кости вместо ключиц, худые до невозможности плечи вместо какого-либо рельефа, а чуть ниже — фиолетовый синяк, доставшийся мне от мистера Уизберри. Не знаю зачем, но подношу другую руку к нему и слегка надавливаю. Ноющая боль отдает резко. Жмурюсь. Убираю руку и понимаю, что сбилась со счета того, сколько я получила синяков от «общения» с одноклассниками еще где-то на второй неделе учебы. Слышу опять свое имя вперемешку с матом. Быстро умываюсь, одеваюсь, и открываю дверь, видя перед собой Брук, заносящую руку, чтобы опять постучаться. Губы сжаты в полоску, брови нахмурены, а взгляд раздраженный. Почти злой. — Наконец-то, — вздыхает, закатывая глаза, пытаясь обойти меня, чтобы зайти в ванную. — Двадцать минут уже жду, черт тебя побери. — Но я перегораживаю ей дорогу, оставаясь стоять на пороге. Мы её и по сорок, и целый час ждем, и ничего. Пусть хоть как-то почувствует себя на шкуре других. — На первом этаже тоже есть ванная комната, — не раздражаюсь, просто констатирую факт. Мистер Хьюго имел много детей и внуков, проживающих в этом доме, поэтому было вполне обыденно иметь две ванные комнаты — каждая на этаж. Удобство и разнообразие предоставлялись еще и в том, что на первом этаже был душ, на втором — ванна. Правда сейчас из-за нехватка средств и водопроводных и электрических проблем по всему городу, горячая вода появлялась только на одном из этажей, и не так часто — в двух. Брук лишь закатывает глаза, весело усмехается на мою фразу. Немного наклоняется ко мне и, выпучив свои золотисто карие глаза, объясняет, будто маленькому ребенку: — Сегодня праздник, малышка Джо, а по праздникам я всегда использую ванну, — Брук и её до ужаса странные ритуалы, которые вполне безобидны, но на практике всегда кто-то страдает своими временем и нервами. Она окончательно выталкивает меня из ванной комнаты, проходя туда. Кладёт косметичку и прочие вещи на столешницу, и перед тем, как закрыть дверь, добавляет: — Тем более, внизу Ро́ман. Хлопает её, запираясь. Малышка Джо. Фыркаю, раздражаясь от этого. Прозвище еще ладно, но то, каким образом она напомнила про эту информацию, — будто я ребенок, который вечно все забывает и ничего не знает, — достает меня. Может, я и не выгляжу на свой возраст, но это не значит, что мои действия, мои мысли не походят на взрослого. Захожу в свою комнату, запираю на щеколду. Бросаю вещи на кровать, от тяжести которых падают на пол тетради. Вздыхаю. Подхожу к кровати, поднимая тетради по итальянскому. Вчерашний вечер в компании Мартина и иностранного языка отдается мне болью в висках. Мы засиделись в кофейне где-то до двух ночи, штудируя информацию в различных учебниках психологии, чтобы иметь правильное научное представление о познании человека через различные способы. Мартин помогал мне с переводом, точнее, сам переводил всё, пока я тщетно пыталась сделать презентацию. Но мысли мои были совсем не о проекте, что очень сильно раздражало друга. Те парни. Три парня в чертовых костюмах, будто сбежавшие с выпускного или собственной свадьбы, бежали, как угорелые, в сторону моста. Почему они бежали? Кто они такие? Почему именно в ту ночь? Вопросов много, ответов — никаких. Даже и предположений насчет того, кто бы это мог быть. За два года практически ежедневного похода на заброшенное место никого не встречала. Дети и подростки обходили его стороной: связано ли это было с городскими легендами об исчезновении и залежами костями «исчезнувших» в земле или с обычным нежеланием ходить на старую стройку, где сыро и грязно. Более старшее поколение попросту не обращает внимания, лишь изредка слышу ворчания в кофейне о пустой трате денег и человеческого труда. В каком-то роде да, но это место — мое единственное спасение. Моя единственная свобода. И такое отношение идет мне только на руку, чему я рада. Но теперь… я не понимаю. Что-то изменится с этого? А должно? Хотя, может, я просто преувеличиваю? Мало ли, они были пьяные, а людям в нетрезвом состоянии может многое взбрести в голову. Или обкуренные. Однако, насколько я знаю, наркотой в Вайтвилле не торгуют. Даже подпольно. Иначе пару людей из тех, кого я знаю, точно бы втянулись в это. Дальше по списку — одежда. В городе редко встретишь в обычный день людей, одетых в парадную одежду. Такое только на каких-либо празднествах. Даже на сегодняшний праздник, жители обычно одевают старую поношенную одежду и по приходе домой выбрасывают или сжигают её. Обычно в официальные костюмы одеты люди из администрации, но те парни выглядели моложе, чем важные шишки города. Если размышлять о других каких-либо мероприятиях, то намека на них нет. Свадьбы пышно не празднуются, но если кто-то распишется — все тотчас узнают об этом и промоют все кости. Достояние маленького города. Чье-то день рождения? Возможно. Но, думаю, это тоже было бы на чьих-нибудь жительских устах. И бег. Такой быстрый, резвый. Не похожий на обычную пробежку. И кто будет бегать по ночам? Они спорили, кто быстрее добежит до моста? Решили ощутить чертово шило в заднице, приправленное алкогольными напитками в крови? Или всё же убегали от кого-то? Гнались за кем-то? Может, странные методы полицейского учения? Чтоб тебя побрал, Джо. Чем дальше, тем бредовее. Дверь резко открывается, впуская небольшой ветер вдогонку с Роуэн. От неожиданного звука перепугиваюсь, часто моргаю, фокусируясь на подруге. Вид у неё взбалмошный, брови нахмурены, взгляд раздраженно-обеспокоенный. Многообразный спектр эмоций, присущий подруге, заставляет ёжиться и одновременно восхищаться данной способностью. Вулф может одним своим взглядом, содержащим даже самые противоречивые эмоции, заставить почувствовать себя как-то иначе. Иногда даже побудить на какие-либо действия. Именно это, я считаю, и является её особенностью. Именно поэтому никто и никогда не остается равнодушным по отношению к ней, и даже испытывая какие-то отрицательные чувства, по-настоящему не желает ей вреда и зла. Именно поэтому Дэн влюбился в неё, как последний школьник. Осматриваюсь вокруг и не понимаю, как оказалась на кровати. Мысли настолько затянули меня в свой круговорот, что реальность казалась какой-то далекой. Возвращаю взгляд на подругу, решая разбираться со своим внутренним размышлением позже. Смотрю на неё вопросительно. — Я звала тебя на завтрак, а ты не отвечала, — объясняет Роуэн. Чёрт. Если я сейчас скажу, что попросту не слышала, она не поверит. Ведь голос Роуэн услышит каждый. Не говорю, что она кричит или даже орет, просто… громко говорит? А если и поверит, то начнет расспрашивать, почему. Поймет, что я опять была в своих мыслях. И опять не в самых позитивных. А это означает больше расспросов, вопросов, но минимальных и поверхностных ответов. Тру глаза. Лечь в почти четыре часа утра и встать в девять — плохая идея. — Я… была в душе, — поправляю волосы, которые еще мокрые, как бы подтверждая свои слова. Складки меж бровей на лице девушки разглаживаются. Взгляд мечется между мной и мокрыми вещами на кровати. Возможно, ищет что-то, что могло бы выдать мою ложь. — Ладно, — равнодушно пожимает плечами, хотя я прекрасно знаю, что мысленно она ставит себе галочки, чтобы спросить об этаком моем поведении потом. — Тогда пошли завтракать. Она не уходит. Ждет, когда я встану и пойду вместе с ней. Знает, что я могу придумать что-то или закрыться в комнате, и попросту не спуститься на прием пищи. Вздыхаю. Резко подрываюсь с кровати, отчего темнеет в глазах и кружится голова. Опираюсь на правую ногу, задевая больное место. Вспоминаю, что так и не сделала ничего с больной пяткой. Кажется, Роуэн подходит ко мне ближе. Чувствую по правую руку аромат яблочного пирога. Её любимый. Значит, завтрак готовил Дэн. Когда зрение фокусируется, а головокружение отступает, смотрю на подругу. Киваю, будто говоря, что всё в порядке. Она также кивает, но в воздухе будто стоит вопрос. А точно ли в порядке? Спускаемся на первый этаж. Роуэн немного опережает меня, но это даже на руку. Могу остановиться. Передохнуть. Свободно вдохнуть. Хотя и нет, вроде, никакого давления, всё равно что-то как-то не то. Скорее, сказывается недосып. А он у меня постоянный. Толкаю дверь на кухню, открывающую мне взор на завтракающих друзей. Роуэн присаживается возле Дэна с кружкой макиато, терпкий запах которого заполнил кухню. Вперемешку с яблочным пирогом. Дэн, тем временем, наливает себе еще чай и кривит нос, поймав запах любимого кофе своей девушки. Та лишь смеется, отпивая содержимое из кружки. Вижу, что на столе стоят еще две пустые чашки. Одна, разумеется, для меня. Вторая — неизвестно. — Доброе утро, — улыбается Дэн. В ответ на его фразу киваю и тут же зеваю. Парень хмыкает, понимая, что для меня оно далеко не такое доброе. — Ну как, побила рекорд мисс Росс по проведению непонятно напрасного времяпровождения в ванной? Он ухмыляется. Делает ударение на слове «напрасного» и смотрит на меня, поднимая брови. Роуэн смотрит на него вопросительно. Я, хоть и знаю, о чем идет речь, искренне не понимаю, откуда Дэн осведомлен о моем времяпровождении в душе. Поэтому такая же эмоция появляется и у меня на лице. Парень переводит взгляд с меня на свою девушку и обратно, немного посмеиваясь с нашей реакции. — Она буквально залетела на кухню, чуть не снесла вазу, злясь от того, что, видите ли, «второй этаж ванной заняла эта малолетка, а первый Фрост со своим итальянским дружком, так еще и моются оба по три часа». Цитирует Брук, при этом подделывая её ворчливый голос. Насчет Ро́мана — понятно, это нормально, и к этому все отнеслись с пониманием и помогают парню во всех сферах бытовой жизни. Роуэн носит ему еду, убирает, стирает и иногда чинит его вещи, Мартин на правах соседа делает чуть больше, как, например, сейчас в ванной комнате, а когда он на работе, его заменяет Дэн. Я также иногда заменяю Роуэн, нося ему еду и убираясь. Даже Брук как-то раз, я видела, разговаривала с ним о чем-то. В общем, нет нужды жаловаться на него. Но на меня… И называть малолеткой, когда она всего лишь на два года старше? Необоснованно и весьма обидно. Подразумевать под этим словом маленьких, глупых девочек тоже как-то неправильно, хотя бы из-за упоминаемых девочек, но и задевать человека лишь из-за детского лица неверно. Это иной раз доказывает, что внешность играет большую роль, даже во взаимоотношениях людей, живущих с тобой по соседству. Интеллект стоит где-то на низких местах системы. Роуэн смотрит возмущенно, но на её лице нет и грамма удивления. Она хочет что-то съязвить, судя по закатывающимся глазам и сжатым губам, но Дэн быстро спохватывается и останавливает девушку, кладя руку ей на плечо. Хотя сам прекрасно знает, что потом та выскажет Росс. Сажусь напротив них, и Дэн любезно наливает мне чай. Благодарю его, переводя взгляд на окно. Судя по палящему солнцу, лучи которого пробираются через окно, еле шевелящиеся ветки деревьев, сегодня будет намного теплее, чем вчера. Вспоминаю, как хорошо было в марте, по крайней мере, для меня — постоянные дожди и тучи, сопровождавшиеся внезапными вспышками молний, что украшали серые школьные будни, грозы, особенно прекрасно-ужасные с вида с моста, прохладные ветра, во время которых можно было кутаться в теплые вещи или вообще просиживать в своей комнате, ссылаясь на слабый организм. Такая погода успокаивала душу. И сейчас — апрель с его солнечными лучами, повышенной влажностью, и хоть и прохладными ветрами по вечерам, но дневным штилем. Такой резонанс. Так еще и вызывает странные чувства. Будто апрель со своей теплотой, нежностью противостоит дождливому и серому марту, давая надежды на не менее приветливый и ласковый май. Будто показывая, что он, хоть и являясь первым месяцем весны, месяцем цветения и пробуждения, не сможет бороться с двумя мягкими и опьяняющими апрелем и маем. Будто показывая, что грядет что-то новое, изменчивое. И это новое, возможно, будет лучше, чем прошлое. — Джо! Не шепот, не рычание, не обычный отклик. Буквально крик. Подпрыгиваю от неожиданности, переводя взгляд на Дэна с Роуэн. Они оба смотрят на меня с недопониманием. Осматриваюсь вокруг себя, не понимая причины такого резкого поведения с их стороны. Вроде всё нормально. Роуэн хмурится еще больше. Потом до меня доходит. Я опять «ушла» в свои мысли. — Ты опять не слушаешь и будто не с нами, — взволнованный голос подруги с искорками привычного раздражения. — Что с тобой? О чём ты снова задумалась? Снова. Она делает на этом слове акцент отвращения и злости, будто о чем-то задумываться — что-то запрещенное. И я знаю об этом, это моя атараксия, но сейчас даже не хочу задумываться о понимании её эмоций на мое поведение, если она не видит простой истины — уход в мысли равен побегу от реальности. Но и нагрубить ей или уйти от ответа тоже не смогу — во-первых, мне нужен завтрак, к которому я нормально так и не прикоснулась и покинуть просто так кухню, забрав с собой необходимую пищу в комнату, не могу; во-вторых, в связи с праздником был объявлен выходной и в школу я сбежать тоже не смогу. Есть, конечно, вариант просто запереться в своей комнате и не выходить определенное время, умерив свой пыл, но он отпадает. Роуэн будет идти до конца. Поэтому выбираю самый безопасный на данный момент выход — ложь. Ложь — моя благодать и моя же преисподняя. — Мне задали проект по итальянскому и мы всю ночь с Мартином провозились с ним, но так и не сдвинулись с мертвой точки, — спокойное беспокойство в моих глазах испепеляет раздраженный подруги. Смотрю ей прямо в глаза, убеждая в своей правоте не только её с Дэном, но и себя. — Тема сложная. Боюсь, получу «неут». Мои оценки колеблются между тройками и четверками, и четверки лишь благодаря письменным ответам Мартина. Поэтому я правда волнуюсь за оценку, ведь от неё зависит допуск к итоговому тесту, но в связи с вчерашним «событием» мне стало как-то плевать на проект. Они оба знают о моих проблемах с учебой, и если Дэн, слыша это, лишь понимающе кивает и не задает вопросы, то Роуэн смотрит с толикой недоверия. Переваривает информацию. Не знает, что сказать. Думает, что позже уточнит у Мартина. Я лишь сижу и молча смотрю на них, чувствуя, как яма внутри меня накапливается еще больше песками лжи и предательства. — Чайник уже остыл? Ситуацию спасает только что вошедший на кухню Мартин. Хватает из тарелки печенье и кидает в рот, плюхается на стул возле меня и берет чайник, проверяя предмет на степень горячности. Наливает себе чай и сразу же отпивает, не морщась. Друг любит пить напитки горячими, чему старательно его пытаются отучить почти все жители дома — угрожающие, но взволнованные слова Элис о возможности рака пищевода всё ещё тревожным звоночком отдаются в памяти. Что и делает Роуэн: резко встает со стула, обращая на неё наше внимание, наливает в стакан холодной воды и выливает в чашку Хоука. Тот хочет возмутиться и вылить содержимое чашки, но под укоризненным взглядом девушки, лишь буркает «большое спасибо, мамочка» и поедает кусок яблочного пирога. — Как Ро́ман? — спрашивает Дэн, чтобы как-то разогнать нагнетающую тишину. — Нормально, — отвечает Мартин с набитым ртом, отчего крошки от пирога немного попадают на Дэна, сидящего напротив. Сжимает губы и делает брови домиком, но в его глазах — усмешка. Я прыскаю. — Он сейчас в комнате. Поем и отнесу ему завтрак. Ро́ман ввиду своей болезни не особо любит появляться «на людях». Даже среди нас. Сколько бы раз мы не звали его поесть с нами на кухне, прогуляться по городу, он всегда отказывается. Единственное, что он не покидает — их с Мартином комнату. Иногда, он остается в гостиной, ведь именно там стоит магнитофон, с помощью которого слушает музыку, но это происходит лишь раз в неделю. С какой-то стороны, я понимаю, почему он предпочитает общество четырех стен, чем наше. Стены ведь тонкие в этом доме — он слышит, как в таких обстановках они (мы) непринужденно общаются, делая все, что хотят, имея то, что хотят, поднимая разговоры, шутки, размышления на любые темы. Это чувствуется, что в присутствии его меняется всё — разговоры, тон, атмосфера. И это ужасно печально. — Я отнесу, не волнуйся, — говорит Роуэн и встает из стола. Достает поднос, кладет на него приборы, чашку с чаем и тарелку с различными сладостями. Перед тем, как выйти, кивает своему парню в сторону двери. Тот встает, но вместо того, чтобы просто открыть ей дверь, идет за Вулф, скрываясь в коридоре. Остаемся с Мартином одни. Он также поедает яблочный пирог, чуть ли не давясь от вкуса и блаженства. Дэну стоило бы пойти работать шеф-поваром в какой-нибудь кафешке вместо того, чтобы крутиться в парке аттракционов возле лавки тира и колеса обозрения. Несмотря на то, что людей в городе мало, по каким-то причинам это прибыльно. Да, бывают недоплаты или задержки, но в последнее время они минимальные. Люди здесь работают как могут, в попытке получить хоть какой-то заработок. Но не всегда этот труд оплачивается деньгами — иногда едой, лекарствами или необходимой одеждой. Скудно, но люди живут. Жалуются, но все равно каждый день встают и трудятся. Это одна из причин уважения к жителям прискорбного городка «Вайтвилль» — как бы жизнь не была несправедлива и жестока, каждый находит в себе силы идти дальше. Каждый вкладывает что-то, чтобы город процветал. Чтобы хоть как-то старался выжить. Хоть как-то старался покинуть зону отчуждения. — У тебя опять этот взгляд. Голос Мартина по правую сторону вырывает меня из мыслей. Поворачиваюсь к нему, не глядя в глаза, но чувствую эту перемену в его голосе, подаче. Всё то же беспокойство. Но, в случае с Роуэн, нет раздражения или злости. Пока что. — Какой взгляд? — переспрашиваю. — Отрешенный. Будто ты далеко не здесь. Ну вот, опять. Цирк уехал, клоуны остались. — Я просто задумалась о проекте, — всё та же ложь. Но в его вере в мои слова я больше уверена, чем у Вулф. — Этот взгляд у тебя был вчера, когда мы его делали, — качает головой. Слышу, как хлопается входная дверь. — Я рассказывал тебе про один из способов, а ты меня полностью игнорировала. — Не было такого, — нападающий из меня никакой, может хоть защитник отменный получится. Даже шикаю на него и смотрю, мол, ты выдумываешь. Хотя я правда не помню, чтобы игнорировала его «полностью». — А потом ты переспросила меня, — делает паузу, откашливается. — И еще два раза позже. Тушуюсь. Встревоженный взгляд друга пожирает меня. Мечусь между тарелками, не имея желания смотреть на него сейчас. Ведь его поистине искренний и беспокоящийся за меня взгляд заставит сдать себя с потрохами, так еще и выложить про наблюдение за странными парнями. Роуэн и остальные тоже волнуются за меня, да, как и я за них, но если у Роуэн за этим еще и скрывается мания защиты и некоторого контроля моих действий, что может привести к перебранке не только с ней, но и с Элис, то у Мартина — чистый интерес. Возможно, даже поддержка. — Джо, если у тебя какие-то проблемы… — начинает он неуверенно, но я перебиваю его, слыша, как открывается дверь в кухню и прерываю его уверенным: — Basta! * Мой итальянский срабатывает безотказно, и Мартин отступает. Признаю, это было грубо, но мне хватает нравоучений от Роуэн. И поэтому все вокруг называют меня малышкой? Поворачиваюсь, чтобы посмотреть кто зашел на кухню и вижу двух парней, смотрящих на нас с Мартином с некой неловкостью. Молюсь, чтобы они не слышали наш разговор. Арон и Дилан. Я должна удивиться, но почему-то никак не получается. — Привет, мы не помешали? — спрашивает Арон. Мечется взглядами между мной и другом. — Порядок, — отвечает Мартин, в голосе сквозит непринужденность и улыбка. — Завтракать будете? Арон мнется. Сомневается, соглашаться или нет. Смотрит на меня, будто я должна предоставить какое-то разрешение. Плевать как-то. — Мы уже поели, в принципе… — Я буду. Хриплый, но твердый голос исходит от Дилана. Перевожу на него взгляд. В той же толстовке и опять с капюшоном, спадающим на глаза. Он не смотрит на нас с Мартином, изучая интерьер кухни, но, услышав о приглашении позавтракать, проходит внутрь кухни и занимает место за столом напротив меня. Опускаю голову вниз, глядя в свою чашку. В нос резко бьет терпкий запах никотина, и я невольно вдыхаю его, откашливаясь. Я не смотрю на него, но буквально слышу, как он ухмыльнулся от этого. Мартин встает со своего места, видимо, чтобы подать парням чашки, пока Арон присаживается на место Дэна. Подает им чашки, наливает чай, и садится обратно возле меня. Молчим. Парни завтракают — и это является единственным звуком на кухне. Я так и сижу, упершись взглядом в чашку, и не могу заставить себя продолжить утреннюю трапезу. Не люблю есть в присутствии незнакомых мне людей. В детском доме столовая была одна, мест для всех не хватало, а уж для груш для избиения (кем являлась я) тем более. В комнатах есть не разрешалось, поэтому оптимальным вариантом был чердак. Что хорошо, он был огромен, и многие изгои ели и даже спали там, и у каждого был свой уголочек, пока в какой-то момент нас не поймали. Первое время здесь меня откармливали, практически заставляя есть, потому что не верила своим глазам — столько вкусной еды и вся она была приготовлена для меня. Когда я начала привыкать к наличию еды, пришлось и начать привыкать есть её в присутствии людей, ведь Элис, хоть и дала в первое время карт-бланш на поедание в комнате, впредь этого не допускала, уж очень она любит порядок и чистоту. Так и сейчас. Организм требует еды, но нежелание сильнее. Тишина тянется тягучей нитью неловкости. Ребята даже не спрашивают друг у друга дежурные «как дела?» или «как работа?», молча поедая и переглядываясь друг с другом. Но больше всего они останавливают взгляд на мне, и если у Арона и Мартина они мимолетные, то изучающий взгляд Дилана я чувствую на себе покрывающимися мурашками по всему телу. И он не просто изучает; он рассматривает, анализирует, выпатрашивает. Смущает. Принуждает. — Привет, мальчики. Тишину нарушает Брук. В одном легком платьице на бретельках она вальяжно входит на кухню, заставляя нас всех обратить на неё внимание. Её платиновые волосы уже спадают с плеч небрежными локонами, хотя девушка только из душа. Подходит к кухонному гарнитуру, открывает высокий шкаф, и хоть и имея рост примерно в сто семьдесят сантиметров, тянется к чашке, прекрасно понимая, что наши взгляды направлены на неё. Отворачиваюсь, не желая глядеть на это представление. — Арон, — тянет протяжно девушка, вставая возле нас. Он отзывается, вопросительно глядя на неё. — Не мог бы ты пересесть? Кивает в сторону стула возле Мартина, но Арон озадаченно смотрит на нее, глазами пробегая по длинному столу, на котором полно и других свободных мест. Она стреляет в него глазами, настойчивым взглядом убеждая, и парень капитулирует. Берет тарелку с чашкой и пересаживается через стул, тяжело вздыхая. Брук с победной улыбкой походкой от бедра садится на его место, по правую сторону от Дилана. Смотрит на его реакцию, но парню безразлично данное изменение. Интересно. Нашла себе новую «жертву»? — Рассказывайте, мальчики, как у вас дела? — хитрая улыбка не спадает с лица девушки, даже когда она поедает свой йогурт. Окидывает нас всех взглядами, но никто не торопиться отвечать. — Идете сегодня на праздник? И опять смотрит на нас, но на Дилане взгляд её задерживается. А парень будто завтракает в определенном вакууме — не поздоровался с ней, когда она вошла, не удостоил взглядом. Он смотрит прямо, забыв буквально про всех сидящих за столом, погруженный в свои мысли. Но Брук это не задевает — пока Арон говорит, что еще думает над этим, и Мартин отвечает также, она толкает его в бок, отдергивая от мыслей. Движение неожиданное, и если бы я была на его месте, подскочила на месте, как ошпаренная, но Дилан лишь тяжело вздыхает и поворачивается к ней. — Что? — полное безразличие в голосе перебивает разговор Мартина с Ароном, обращая на него внимание. Пристально смотрит. Уверена, поедает её своим холодным взглядом, чтобы она отвязалась. Но у Брук выдержка ничем не хуже. — Идешь на праздник? — безразличием в голосе Брук не уступает. Но у неё он наигранный. Смотрит также ему в глаза, ухмылка играет на её губах, пока парень источает внешнее равнодушие. — Нет. И возвращается к еде. Брук лишь пожимает плечами и завязывает теперь беседу с Мартином и Ароном по поводу данного мероприятия. Понимаю, что делать мне здесь нечего, поэтому допиваю остывший чай и встаю из-за стола. Оставляю чашку в раковине, собираясь покинуть кухню, как слышу мужской кашель и тихое «Джо». Поворачиваю голову, замечая взгляд друга на себе. — А ты пойдешь? Единственный, кто спросил, хотя прекрасно знает мой ответ. Этот «праздник» и так пропитан лицемерием и бессмысленностью, и выдерживать еще день в обществе гнусных людей, когда я могу сегодня отдохнуть от них, не лучший вариант. Вопрос задает неуверенно, не позабыв о небольшой нашей стычке, и от невинного вида кучерявого парня мне уже хочется обнять его и извиниться за грубое поведение. Но я не буду делать этого в окружении чужих людей. И я от слова совсем не собираюсь выходить сегодня из дома. — Да. И выхожу из кухни быстрее, чем передумаю. Надеюсь, Мартин примет мое нежеланное согласие за примирение и своеобразное извинение. Дура. Поднимаюсь к себе в комнату, но останавливаюсь, как вкопанная, на последней ступеньке, только сейчас приходя к одному осознанию, хотя это лежало на поверхности — я здесь лишняя. Видимо, есть какой-то разговор, который должен был быть услышан только тремя парнями, и они не знали, как меня выгнать. Правда, теперь он был прерван еще и Брук. Поэтому и этот Дилан был так настроен недоброжелательно, что ли — как по отношению ко мне, так и по отношению к Брук. Хотя навряд ли. Эта грубость у него, скорее всего, врожденная. Ха. Точно дура.

***

К трём часам дня, когда чувство голода берет свое, а мозг перестает хоть как-то воспринимать психологическую информацию для подготовки проекта, я решаю выйти из своей комнаты. Чужие голоса стихли еще полчаса назад вместе с хлопком входной двери, поэтому беспрепятственно могу пойти к Мартину. В коридоре второго этажа царит тишина; прохожу мимо комнаты Роуэн и Дэна, дверь которой приоткрыта, и вижу подругу, гладящую одежду. Видимо, они тоже собираются на праздник. Она не замечает меня, но, глядя на сосредоточенное лицо и задумчивый взгляд подруги, понимаю, что она бы, возможно, даже и стука не услышала. Утрешняя ситуация всплывает в моей памяти и мне хочется зайти и извиниться, но что-то останавливает. Может, потому что я не чувствую вины как таковой. Но отчего тогда такой стыд? Отгоняю мысли прочь и спускаюсь по лестнице на первый этаж, также утопающий в тишине. Захожу в гостиную и кухню, убеждаясь, что ребята сидят в своих комнатах или куда-то ушли. Задерживаюсь на кухне, перехватив яблоко для перекуса, как слышу открывающуюся дверь чьей-то комнаты. —… И ты не видел, что произошло потом? Останавливаюсь у двери кухни, не спеша выходить из неё. Узнаю голос Дилана. Думала, они ушли еще полчаса назад, ведь до этого отдаленно слышала голоса его, Арона и Мартина, которые будто прощались. Не решаюсь выглянуть, чтобы посмотреть, с кем он говорит. Но и выйти не могу — вероятность того, что в ответ мне прилетит какая-либо насмешка чуть больше, чем я просто останусь проигнорированной. Поэтому остаюсь на месте. И абсолютно ненароком, без какого-либо умысла, немного прислоняюсь к двери. — Нет, — другой вздыхает. — Я ждал больше часа, и ничего не произошло. Одно понятно — другой голос принадлежит Арону. Теперь разобраться бы в другом — о чем они говорят. Они, скорее всего, выходили из комнаты Мартина. Если с ними друг и заговорит еще и он, может быть так я пойму. — Блять. — Дилан. Мат из его уст смешивается с тяжелым вздохом. Видимо, то что «ничего не произошло» его задевает. Только, что? — И ты понятия не имеешь, когда они вернулись? Последовало молчание. Вероятно, Арон подал какой-то невербальный знак, потому что только через минуту я услышала тяжелый вздох со стороны Дилана. Этот вздох не предвещал чего-то хорошего. Стоп. Они? Кто они? — Думаешь, это что-то значит? — в голосе Арона сквозит неуверенность. — Или… просто совпадение? С каждым их словом и с каждым моим непониманием, воздух в легких заканчивался. Перестаю дышать, направляя все силы на обострение лишь одного органа — слух. — Не знаю, — прежнее безразличие растворяется в голосе Дилана, уступая твердости и безысходности. — Но это определенно напрягает. О чем бы они не говорили — волновало это обоих. Читалось не только между строк, в разговоре, но и в его подаче, атмосфере. И это было важно. Важно настолько, что пришлось разговаривать об этом в чужом доме, не выйдя хотя бы из него, имея шансы, что его услышат. И его услышала я. И это теперь напрягает меня. — Я думал, вы уже ушли. Мартин. Вероятно, вышел из комнаты. Слышу, как Арон говорит что-то, может, оправдывается, и они, наконец, прощаются. Тяжелые шаги направляются ко входной двери, и я слышу, как она хлопается, закрываясь. Облегченно выдыхаю. Но не успеваю и шага сделать, как дверь сильно толкают и она ударяется об меня. Шиплю от боли и вижу перед собой удивленное лицо друга. — Ты что здесь делаешь? — спрашивает он, виновато глядя на мой лоб, который я потирала от прилетевшего удара. Акцентирует мое местонахождение именно за дверью. Подслушиваю странный разговор твоих друзей. — Ничего, — обхожу его и выхожу из кухни. Поднимаюсь в свою комнату, сразу падая на кровать, прокручивая в голове их разговор. Подслушивать нехорошо, я это прекрасно понимаю, но что-то в их диалоге не дает мне покоя. Эти парни в принципе не дают мне покоя.

***

За два часа, что я провела в своей комнате, так и не пришла ни к чему. Не притронулась к учебникам, не углубилась в мысли обо всем, что произошло за минувшие сутки, даже не встала с кровати, пока Мартин не сказал, что пора выходить. Пришлось заставить себя встать, ведь я уже дала согласие другу, и спуститься. Вообще, ребята не особо жаловали этот праздник (даже Элис как-то обмолвилась о пустой трате времени), но и с другой стороны понимали, что это было единственным способом поднять хоть какой-то городской дух и объединиться. Даже ради такой лицемерной цели. И праздник именно для нас был одним из немногих способов вытащить Романа из дома прогуляться, поэтому я ожидала, что мы пойдем все вместе — я, Мартин, Роман, Роуэн, Дэн и, возможно, Брук. Но была немного удивлена присутствием одного Хоука на крыльце дома, который, увидев меня, направился к воротам. И только после того, как мы спустились с холма, я спросила у него, почему нас только двое. — Роуэн с Дэном уже ушли в парк аттракционов, Брук пойдет позже, а Роман отказался. И при упоминании его соседа, меняется интонация. В его голосе я слышу грусть. Мартин больше всех нас, даже Элис, пытается вытащить куда-то Романа, как-то развеселить его, вернуть улыбку, и каждый раз терпит поражение. Хоть он и понимает, что именно с ним Фрост больше всех разговаривает, больше доверяет, все равно не останавливается на этом. Он знал его прежнего и знает нынешнего, и, иногда складывается такое впечатление, что он хочет вернуть того беззаботного парня. Как бы Мартин и остальные не пытались ему помочь, я считаю, что Роман должен сам этого захотеть. Мы идем молча. Друг идет на шаг впереди меня, позволяя мне углубиться в свои мысли, хотя единственное, что меня беспокоит — услышанный диалог. Он и не должен, знаю, ведь я не должна была подслушивать вообще, и может, он и не имел какого-то смысла, но это, как ни странно, волновало Дилана и Арона. Волновало абсолютно чужих тебе людей, Джо. Так еще и загадочные вчерашние парни. Они. Дилан спрашивал, не знает ли Арон, когда они вернулись. Мы просидели с Мартином до двух часов ночи, уж точно больше часа, как заявил Арон, и ничего не было. Эти парни так и не вернулись. Нет, они, конечно, могли вернуться через парк аттракционов или если они были вдрызг пьяными, остаться лежать на мост, но, по крайней мере, я никого не видела. Черт. Знают ли Арон и Дилан что-то о них? И если разговор действительно шел о них, почему это их напрягает? Нужно прекратить думать об этом. Почему вообще эти мысли появились? Будто заняться больше нечем. Думай о проекте. Думай о домашних заданиях. Думай о людях. О людях, которые выходят из своих домов и небольшими кучками, держа в руках свечи, лампадки и одежду, разбредаются по разным сторонам: кто идет в сторону администрации, кто в сторону школы или парка аттракционов. Надо было спросить у Мартина, куда все-таки пойдем мы, но, обратив внимание на друга и его задумчивый взгляд, думаю, что лучше промолчать и просто следовать за ним. Так и делает друг: на автомате будто поворачивает в левую сторону, и понимаю, что пойдем мы все-таки в школу. Не лучший выбор в надежде на то, что это здание я не увижу хотя бы сегодня. Преподаватели и ученики будут оборачиваться и с недоумением смотреть на нас, не имеющих свечек в руках, как делают люди сейчас, пока мы идем туда. Мы, конечно, не единственные, кто без них, но в меньшинстве. Пока мы не дошли до школы, равняюсь с другом, кладу руку ему на плечо, обращая его внимание. Он смотрит на меня в ожидании. — Ты прости меня за утро, — начинаю неуверенно, продолжаю идти, смотря себе под ноги, ведь боюсь посмотреть на друга. — Грубовато вышло. Чувствую его изучающий взгляд. Уже готова остановиться и провалиться в землю, но не из-за охватившего стыда за ситуацию, а за его отсутствие. Противоречивые ощущения. Но я должна была извиниться. Мартин останавливается. Останавливаюсь и я. Поднимаю на него взгляд, разглядывая милые ямочки на лице. Улыбается. — Не парься, Джо, — приобнимает меня за плечо, притягивая к себе. Его улыбка передается мне. Но его глаза сразу обретают серьезность и теперь он смотрит на меня. — Просто, не забывай, что рядом есть близкие люди, которым ты можешь всё рассказать и которые помогут тебе. И я просто киваю, заглатывая тугой ком в горле. Мартин продолжает идти, а я так и остаюсь на месте. Даже прирастаю. Вдох. Выдох. Мысли — настолько буйные и многочисленные, но при этом лишенные определенного значения — будто испаряются в сером дымчатом облаке, оставляя на поверхности одни эмоции. Слова также катятся в это облако. Друг поворачивается, глядит на мое минутное замешательство, головой кивая в сторону школы, к которой мы уже подходим, и ждет, когда я тронусь с места. И я иду к нему, улыбаясь искренне, когда он, как и пару минут назад, приобнимает меня и ведёт в сторону двухэтажного горящего здания.

***

Она устала. Присаживается на неудобное кресло в собственном кабинете, размером напоминающий каморку, такую уютную и свою, стягивает очки для зрения, чувствуя облегчение на ушах, откидывается на спинку кресла, закрывая тяжелые веки и вздыхая. Слух ловит признаки жизни за дверью кабинета: постоянные шаги, своей тяжестью отбивающие ритмы сердца больных пациентов, неутомимые голоса двоедуших врачей, которых с горьким привкусом на языке называешь коллегами, звуки аппарата ИВЛ — всё это складывается в единый вакуум, не способный урвать у неё лишнюю минуту отдыха. Спокойствия. Тишины. Она устала. Быть постоянно на второстепенных ролях, не дающей права быть услышанной, но при любом удобном случае иметь на спине разносторонний багаж знаний и тележку сожалений неспасенных жизней. Пытаться держать в узде сломленных несправедливой жизнью птенцов, стремящихся к полету, чей путь непостижимо ограничен. Улыбаться глазами людям с неизлечимыми болезнями, выбивая зазубренное «все будет хорошо», и с окровавленно-разбитым сердцем вторить те же самые слова родному человеку. Держать голову высоко поднятой, зная, какое влияние своей показушной силой оказываешь на близких. Прилагать усилия, чтобы изменить систему келейного города, но втайне осознавать, что ты — всего лишь крошечная жертва ради всеобщего блага. Сколько себя помнит, всегда хотела помогать людям. «Они ведь ранимые, мама, нужно их оберегать». Забота и доброта — основа человечности. Предупреждений о черствости и потери и быть не могло. С двадцатилетним опытом выдержки и стойкости разделяет мир на черное и белое, не ожидая совершения, постепенно стирающее любые границы, заставляющее смотреть на всё, абсолютно в с ё, под другим углом, сомневаясь не только в других, но и в себе. Элис устала, но она терпит. Встаёт каждый день с надеждой на улучшение физического состояния Романа и морального у остальных, раздает указания и подзатыльники, спешит на работу, выдерживает частицы ненавистно-любимой работы и персонала, устраивает мозговые штурмы на пару с медицинскими учебниками в свободные секунды, возвращается домой к дорогим сердцу глазам, нечастыми ночами запивает валерьянку слабым алкоголем и приходит к своеобразному заключению — такая жизнь немолодой хозяйки беспризорников достойна терпения. И безалаберная помощница, которая приносит не до конца заполненные истории болезни почти под конец рабочего дня, не имея должного уважения, швыряет их на стол и убегает, чтобы успеть на чёртов праздник — Элис стерпит. Проклянет про себя помощницу, отвлекающую её от заслуженной свободной минуты, натянет очки на переносицу, взяв в руки все документы, и, не справляясь с их объёмом, уронит одну из них на пол. Сматерится от усталости, наклониться, чтобы достать, быстро пробежав глазами по строчками, и совершенно онемеет. Моргнёт глазами раз-два, переворошит всю стопку в поисках ответа и намека на ошибку. Вернется лишь к этой папке, уже понимая, что заберёт её к себе домой, просидит не одну ночь за изучением и спрячет в старой книге, которую никто не тронет. «История болезни. Пациент: Джо Дайер»