Тони Старк в судьбу не верит

Испокон веков известно, что в мире есть вопросы, на которые нет ответа, и вряд ли он когда-то будет найден. Быть или не быть? В чем смысл жизни? Одни ли мы во Вселенной? Почему у одного человека есть метка соулмейта, а другому этого не дано? Столетиями люди горячо спорили над тем, почему лишь половине человечества дарованы родственные души. И что это на самом деле: дар или проклятие? Как к этому относиться, каждый решал для себя. Те, кто носил на теле выведенное до поры до времени незнакомым почерком имя, уверяли, что только им ведомо счастье. Ведь лишь рядом с тем, кто предназначен тебе неведомыми силами ещё до твоего рождения, ты отчетливо понимаешь ответ на все эти вопросы. Да, быть. Да, вот он — смысл жизни. Нет, не одни. Ведь само понятие «одиночество» теряет смысл, если отныне и до конца дней — половинка тебя рядом с тобой. Те же, чье тело было девственно чистым, твердили, что все это — отговорки для бедных. Что это — психология рабов, лишенных воли. Ведь те, кто знал, что где-то в мире существует предначертанный им человек, но еще не встретил его, больше не могли быть счастливы по определению. Они были обречены на поиски, долгие, мучительные и порой так и остававшиеся бесплодными. Конечно, они могли попробовать утолить свою тоску в объятиях другого человека, но ведь суррогат никогда не будет лучше оригинала. И именно поэтому никто из чистых не желал связывать свою жизнь с помеченными. Зачем, если однажды он встретит того единственного, долгожданного, виновато улыбнется тебе и тут же уйдет, больше ни разу не оглянувшись? Свободные люди же жили так, как им того хотелось. Встречались с тем, с кем хотели. Покидали того, кого хотели. И кто сказал, что они не могли испытать того же чувства любви и единения?! Тони Старк точно такого не сказал бы никогда. Ведь Тони Старк в судьбу не верит. Тони Старк определенно счастлив, что его тело к тридцати годам все так же чисто, как при рождении. И даже если изредка скручивает где-то слева болезненным спазмом при виде не замечающей никого вокруг пары соулмейтов, это все полная фигня. Ведь Тони Старк был, есть и будет хозяином своей судьбы. Вплоть до того самого проклятого дня, когда, аккуратно завязывая щегольской галстук перед зеркалом, вдруг невольно загибается от пронзительной боли, обжегшей всю грудь. Невероятная, бредовая мысль бьет наотмашь по затылку сразу же. Но он не верит, непослушными пальцами откидывая галстук, лихорадочно расстегивая рубашку, все еще упрямо не верит. Пока не читает прямо под правой ключицей выведенное коряво и угловато «Питер Бенджамин Паркер». И вновь загибается пополам, на сей раз от надрывного, злобного хохота. Хотя ему совсем, совсем не смешно. Он всегда знал, что с чувством юмора у него все в порядке. Оказывается, не только у него. Но Тони Старк не верит в судьбу, какой бы шутницей она ни была. И если нужно громко и с апломбом триумфатора послать ее к черту, он сделает это. Разыскать Питера Бенджамина Паркера, рожденного сегодня, оказывается для старательного Джарвиса задачей одной минуты. Уже через три дня Тони решительно стучится в дверь квартиры на третьем этаже дома в тихом пригороде Нью-Йорка и старается не думать, что он будет делать, если его пошлют к черту. Но по первому же враждебному, но ни капли не удивленному взгляду открывшей дверь женщины («Мэри Паркер», — щелкает в мозгу надпись над фотографией) понимает: не пошлют. Потому что точно знают, зачем он здесь. Мэри не кричит и не бьется в бесполезной истерике, как он подспудно ожидал. Полностью заслоняя собой кроватку, она стоит у окна, напряженная, как волчица в засаде, и одну за другой курит тонкие дамские сигареты. Мэри молчит, за нее все высказывает такой же мрачный, но решительный Ричард. Впрочем, он не говорит ничего, что Тони и сам бы не сказал бы на его месте. Что Тони Старк — это тот вариант, которого не пожелают своим детям ни одни здравомыслящие родители. Что они никогда не отдадут своего долгожданного ребенка известному всей стране развратнику, алкоголику и торговцу смертью. Что даже если бы Тони не был тем, кем он является, разница в возрасте у них критическая. Что судьба чертовски ошиблась, и им всем надо это принять. Неподвижно сидя возле низенького стола, Тони слушает все это, смотрит на небрежно брошенную на стол газету и молчит. Ни на один упрек у него нет возражений. Все так. Все правда. От первого до последнего желчного слова. Но даже будь это ложью, он и не собирался спорить. Он не верит в судьбу. Она ему не нужна. Он прожил тридцать лет без проклятой родственной души, и не сопливому детенышу, который еще толком глаза не научился открывать, стать ею. Нет, Тони вся эта дребедень нахрен не упала. Он сам вершит свою жизнь. Он сам выбирает, с кем ему спать после разгульной вечеринки и с кем просыпаться утром по выходным. И пусть первое случается с завидной регулярностью, а частота второго стремится к нулю, это тоже только его выбор. Но почему-то, вернувшись домой, он внезапно для себя самого отменяет поход на юбилей очередной звездульки, выходит на крышу своего пентхауса, устало садится прямо на остывший камень и пьет дорогущий виски. Пьет прямо из горла. Неотрывно смотрит в манящее звездное небо и медленно глотает тягучую горечь. Горечь на языке восхитительно сочетается с горечью где-то внутри. Он не знает, какая из них притягательнее на вкус. Он сидит так почти два часа. Наверно, впервые за долгое время никуда не торопясь, ни о чем не думая и просто позволяя себе существовать в своем привычном одиночестве. А потом он встает и, ни капли не шатаясь, несмотря на количество выпитого, идет в мастерскую, которую покидает лишь через двенадцать часов, чтобы вновь поехать к Паркерам. Мэри с недоверием, струящимся сквозь прижмуренные ресницы, сверлит взглядом протянутую ей коробочку и нервно крутит ее в руках, а потом так же пристально изучает Тони. — Не бойтесь, — сухо отвечает он, испытывая мучительное желание закурить. — Никаких отрицательных последствий, я гарантирую. Вообще никаких, кроме искомого результата. Более того, разумеется, первым делом я использую прибор на себе. Из прикрытой голубым балдахином кроватки вдруг доносится тихий писк, больше похожий на мяуканье котенка, и Мэри, вмиг позабыв про гостя, кидается к сыну. Тони еле сдерживает инстинктивный, ненужный, бесполезный порыв броситься вслед за ней. Просто взять его — Его! — на руки, просто погладить по щечке, наверняка, бархатистой и розовой, бережно провести пальцем по волосикам, задержав дыхание, аккуратно обнажить ручку. Правую, ту самую, на которой возле локтя, по словам Ричарда, четко выведено: «Энтони Эдвард Старк». Тони не делает ничего из этого. Больше не колеблясь ни секунды он скидывает пиджак, несколько резче нужного дергает пуговицы на рубашке и замирает на мгновение, одно крохотное мгновение. А потом, под ставшим вдруг мучительно жестким взглядом Ричарда, уверенно прижимает коробочку к груди, под правой ключицей, и нажимает одну-единственную кнопку. Все происходит безупречно. Да и могло ли быть иначе? Он не чувствует ни боли, ни жжения, как тогда, когда в миг все встало с ног на голову. Мэри осторожно кладет успокоившегося малыша обратно и приближается неспешно, настороженно, словно все еще подозревая его в обмане. Он хочет сказать ей, что бояться больше нечего и все уже позади. Но вместо этого отнимает коробочку от груди. Совершенно чистой груди. Наверно, стоило бы самому проконтролировать процесс до конца. Но почему-то на это нет никаких сил. По-прежнему молча, отводя глаза от так же насупленно молчащих Паркеров, он отдает им прибор и останавливается на пороге лишь на один миг. Бросает взгляд искоса на пристально глядящих на него Мэри и Ричарда и заталкивает свою так и не озвученную, глупую просьбу обратно. Нет. Не надо. Ему не нужно видеть Питера. Ему не нужно видеть свое имя на тоненькой ручке. Потому что он не уверен, что позволит тогда стереть его. А стереть нужно. Ведь так будет лучше прежде всего для Питера. Для малыша, которого сука судьба почему-то наказала такой родственной душой. И ради счастья и спокойствия этого ребенка Тони сделает то главное, что обязан. Откажется от него. Он молча кивает им и выходит, так больше ни разу не оглянувшись. Сидя на заднем сиденье своей роскошной Ауди, Тони уверен, что не чувствует боли. Но кто сказал, что расползающаяся черной кляксой по душе пустота — это не боль?