Тони Старк в судьбу не верит

Конечно, все случается намного раньше, чем Питеру исполняется восемнадцать. Не то чтобы кого-то это сильно поражает, но Тони все же упрямо полагал, что его терпения хватит на дольше, чем три месяца и два дня. Наивный. Видимо, ему давно пора привыкнуть, что отныне в его жизни не все идет так, как он планирует и считает нужным. Не сказать, что он в восторге от этого вывода. С этим им придется еще работать и работать. Ведь Паркер со всей его юношеской горячностью твердо знает, что нужно сделать, чтобы облагодетельствовать весь мир в целом и отдельных его представителей в частности. Мнение как мира, так и представителей при этом не играет никакой роли. Кого-то это Тони слишком сильно напоминает… А еще Тони надо сжиться с мыслью, что Питер неведомым образом добивается всего, чего хочет. Самого Тони — на блюдечке? Конечно, мистер Паркер, вам какое блюдечко? Из опалового стекла или богемского фарфора? Прокатиться в Марке? И без Тони?! Нууу… Пятница, ты же точно за ним проследишь? Посиделки всем составом Мстителей в ознаменование их воссоединения? Только не надевай на это сборище футболку с принтом Кэпа, Пит! Заняться наконец-то любовью? Ээээ… В свое оправдание Тони может лишь сказать, что он долго упирался, так долго, что готов сам себе поставить памятник с надписью «Энтони Старк — ревнитель благочестия и целомудрия». И пусть через много лет у исследователей его биографии мозги взорвутся от разрыва шаблона! Он терпел, когда Питер долго и старательно облизывал мороженку прямо перед ним и так стонал, якобы наслаждаясь вкусом, что Тони еле удерживался, чтобы не заткнуть уши. Он терпел, когда тот заявил, что в мастерской жарко, нагло содрал футболку и целый день щеголял перед ним обнаженным торсом и безупречным прессом. Он терпел, когда тот то и дело нагибался к полу, выставляя на всеобщее обозрение идеальной формы задницу, якобы для того, чтобы подобрать упавшие инструменты. Но потом Питер после нервной ссоры психанул и злобно бросил ему в лицо, что раз он так неинтересен своему партнеру, то он сейчас же пойдет к Джону и пусть тот его трахнет как следует. Вот тут терпение Тони, и без того находящееся на последнем издыхании, взорвалось и растаяло без следа, как мыльный пузырь. Было бы просто замечательно, если бы можно было громко рассмеяться и заявить, что никакого Джона нет, а выдумывать его — просто глупо и очень по-детски. Но, увы, Джон Боунс есть, и Тони знает об этом лучше, чем кто бы то ни было. Каждый день, скрипя зубами, он смотрит на специальном, спрятанном от всех мониторе, как этот кривоногий, перекачанный, пучеглазый однокурсник пытается с тупой ухмылкой подкатить к Питеру и никак не может понять, что вежливые ответы про нехватку времени вот именно сегодня — это отказ. И конечно же, нет, Тони ни разу не верит, что Питер согласился бы встречаться с этим потомком Кинг-Конга, но при одной мысли о том, что его мальчика — его, блять, мальчика!!! — мог бы вжимать в постель этот урод, Тони чувствует, что срываются последние замки. Да к черту все, в конце концов! Кажется, не будет у Тони такого шикарного памятника, и его биографы счастливо доживут до глубокой старости. Он видит, что Питер разозлен не на шутку. Мальчишка злится настолько сильно, что сейчас, уже почти выбежав из комнаты, наверняка глотает горькие в своей невозможности слезы. Но разве Тони не обещал, что никогда не причинит боли этому ребенку?! Приказ: «Пятница, двери!» звучит за секунду до того, как Питер хватается за ручку двери. — Открой! — он шипит так раздраженно, что по взвинченным нервам Тони этот яростный всплеск проходится россыпью выстрелов. — Открой, Пятница!!! Как будто бы он не знает, что та никогда этого не сделает! Но это ничуть не мешает дергать металлическую ручку так ожесточенно, что, того гляди, отдерет ее ко всем чертям. — Куда торопишься? — Тони замирает позади, еле сдерживая дрожь желания, которое стальными иглами прошивает все тело. — К Джону?! — Именно! — выплевывает Питер, все так же не оборачиваясь и остервенело дергая ручку, прекрасно понимая всю бесполезность этого занятия. Хорошо хоть дверь пинать не начал. — Думаю, мы с ним отлично проведем время! В эту секунду Тони окончательно убеждается в одной непреложной истине. Питер умеет добиваться своей цели. На этом мысли Тони заканчиваются как явление. Он всем телом наваливается на Питера и задыхается от огня, которым вдруг полыхнули стальные иглы. Мыслей нет, остались первобытные инстинкты, жгучие, жестокие и непобедимые. Неподвижное тело под ним напоминает каменную статую. Настолько напряжена и готова к бою каждая мышца. Питер сейчас может голыми руками растереть любого человека в порошок. И это ни разу не метафора. Но Тони знает, что Питер никогда, ни при каком условии не обратит свою силу против него. Он вжимает его в дверь, умирая от того, какими доступными сейчас кажутся все изгибы тела Питера. Трогательная ямка между торчащими лопатками, манящая впадинка поясницы, и, господи боже, самая прекрасная в мире выпуклость ниже. Волосы на затылке, завернувшиеся в так любимые Тони кудряшки, слегка взмокли, и он лихорадочно ловит их губами. — Отвалите, мистер Старк! Без вас обойдусь, — наконец шипит Питер, сжимая кулаки. — Неа, не обойдешься, — суматошно выдыхает Тони, шаря губами по горящей щеке, как безумный маньяк. — И я не обойдусь. Мы — два сумасшедших, созданных друг для друга, Питти, забыл? — Правда?! А я уже начал сомневаться! Тони знает, что эта перепалка может длиться бесконечно. И это явно не то, чего он сейчас хочет больше всего на свете. Он отрывает его от двери и прижимает к себе за шею левой рукой. Биение бешеного пульса под пальцами отдается в каждой клетке его тела ударами барабана. Правая рука, подрагивая от ощущения долгожданного тела, лихорадочно мечется по телу, гладит, сжимает, тискает, а затем резко замирает. Да, Тони знает, что Питер его любит и хочет, но знать — это одно, а чувствовать самому, насколько сильно мальчишка возбужден… Черт, Тони даже не предполагал, что можно завестись еще сильнее!!! Не говоря ни слова, он хватает его за локоть и почти волоком тащит к дивану, поставленному тут для нередких ночевок, когда лень подниматься в спальню. Сейчас бы тоже не мешало добраться до спальни, но есть неслабый шанс, что он не выдержит и опрокинет мальчишку где-то на полпути. Вероятность, что мальчишка сам его опрокинет, больше в разы. Еще пара секунд, немного торопливой и неуклюжей возни, и обнаженный Питер падает спиной прямо на диван, испепеляя Тони глазами. В этих бездонных, прозрачных озерах столько всего! Столько отчаянной нежности, жгучего желания, скрытого страха, боязни неизвестного, что Тони готов задохнуться, не сходя с места. Под правой ключицей уже даже не жжет, там извергается вулкан и пылает огонь, который вот-вот испепелит их обоих. И Тони ныряет в этот огонь. Сколько раз он вот так вдавливал в постель чужое тело, но ему даже в голову не могло прийти, что со Своим Человеком — все настолько иначе! Каждое прикосновение к чужой коже отдается грохочущим эхом в голове и фантомным прикосновением к своей. От слияния губ все вокруг начинает ходить ходуном, и невозможно понять, где кончаются одни и начинаются другие. Выгибающееся навстречу тело подобно волне, которая подхватывает Тони и уносит в те миры, куда раньше ему не было входа. Переплетенные пальцы сжимаются так крепко, что их не разъединить ни единой силе во вселенной. А неистовая волна несет все выше, и выше, и выше… Пока не достигает огненных, расцвеченным безумным сиянием, небес.

***

— Ну и кто ты после этого? — уныло спрашивает Тони весьма довольного собой Питера, угнездившегося на его руке. — Я? — недоуменно косится тот, так сильно задирая подбородок, что задевает им плечо. — Эм… Ну, Питер… — Заноза ты, а не Питер. Самовольная, нахальная и непослушная заноза, — вздыхает Тони. — Вот что это?! Он недовольно обводит окружающее пространство рукой и сморщивается в такой выразительной гримасе, что Питер не может не рассмеяться. — У тебя точно амнезия, так что дубль-два. Итак, я — Питер, это — мастерская, и если что, ты — Тони Старк. Ну это я так, на всякий случай. Тони издает громкое и критичное (как он надеется) хмыканье, чтобы сразу стало ясно, что он обо всем думает. Но, увы, то, как нежно он скользит подушечками пальцев по влажной руке Питера, как то и дело прихватывает губами взмокшие локоны, как не может прекратить вдыхать аромат разгоряченной кожи, сводит все его старания на нет. — Ты даже не представляешь, — он все же предпринимает еще одну попытку донести свое возмущение, — как охрененно ошибаешься, малыш. Это ничерта не мастерская. Это самое неподходящее место для первого раза! А я — не Тони Старк. Ведь Тони Старк не может быть идиотом, который с позорной легкостью повелся на твои тупые уловки. Тем более, что-то подобное перестало на меня действовать лет сорок назад. Не перестающий тихонько смеяться у него под мышкой Питер вновь вскидывает голову: — Эй! Тебе всего сорок семь! — Я в курсе. Вот именно тогда и перестали. А тут вдруг снова заработали, не иначе как твое ребячество заразно. Я-то планировал, что это случится в каком-нибудь охрененно романтическом месте, Париже, Венеции или Таити, и в соответствующей обстановке. Со всеми приличествующими аксессуарами типа свечей с эфирным маслом иланг-иланга, бутылки «Дом Периньона» в ведерке со льдом, лепестков марокканских роз в ванне… — Боже, — Питер вздрагивает всем телом, — какой ужас… Да здравствует Джон Боунс, победитель иланг-иланга и … каких там роз?  — Кого ты сейчас посмел упомянуть, несчастный?! — Тони делает страшное лицо. — Да еще в одном предложении с марокканскими розами?! Ну все, мелкий, сам виноват, — и дергает хохочущего Питера на себя.

***

Иногда Тони Старк останавливается и думает, что все было не зря. Если сейчас рядом с ним, старательно соединяя микросхемы, за соседним столом что-то бурчит себе под нос этот невозможный мальчишка — точно не зря. Словно почувствовав его взгляд (хотя почему «словно»?), Питер вскидывает голову, нетерпеливым взмахом стряхивает мешающуюся челку и смотрит вопросительно. Тони глядит на его теплые, пропитанные весенним светом глаза и не может не улыбнуться. Улыбнуться такой открытой улыбкой, которую до сих пор мало кто может представить на лице язвительного Железного человека. Она не для равнодушного мира, она для того, кто стоит для Тони намного больше, чем весь мир. Того, кто в битве за свое и за его, Тони, счастье, оказался намного сильнее, чем кто-то мог ожидать от худосочного мальчишки. — Тони, ты меня пугаешь, — озвучивает свое беспокойство Питер, хотя Тони и не нужно это слышать, чтобы знать. Каждую мысль Питера он знает, чувствует, практически осязает всей кожей. Видеть человека вот так, насквозь — это нереально. Осознавать, что он тебя видит точно так же, — страшно. До тех пор, пока, словно всполох молнии, не ударит осознание, что это знание никогда, до последнего вздоха не будет обращено против тебя. — Я просто задумался, какой костюм выбрать на сегодняшний вечер у старины Беккета, — он привычно сводит все в шутку. — Как думаешь? Тот однотонный или в мелкую полоску? Второй меня стройнит, но в первом я благостен почти как Папа Римский. — Боже, Тони, — Питер закатывает глаза таким знакомым движением, что Тони немедленно хочется сделать то же самое, — при всей моей любви к тебе должен заметить, что только ты во всем мире настолько самонадеян, чтобы сравнить себя с Папой Римским. Тони мог бы много чего возразить на тему того, что он вообще-то отвесил почтенному старцу нехилый такой комплимент, но удерживает себя от ненужного трепа. Сияющая улыбка Питера, явно отметившего для себя, что Тони вышел из режима зависания, того стоит. — Хотя неважно, — деловито заявляет Тони и мысленно потирает ладони, — главное — выбрать костюм для тебя. — О нет, — ожидаемо стонет Питер, становясь очень несчастным. Нет, Тони это не радует, но он чисто по-детски не может не хихикать в глубине души от до сих пор не прошедшей бурной неприязни Питера к костюмам, галстукам, смокингам, запонкам и прочим атрибутам жизни Тони, от которых теперь ему уже никуда не деться. — Ты же знаешь, как я к этому отношусь, — продолжает жаловаться Питер. — Знаю, и это до сих пор ввергает меня в шок. Кстати, это главная причина, по которой я до сих пор сомневаюсь в правильности выбора старушки Судьбы. Как мне мог достаться в партнеры человек, дурной вкус в одежде которого родился раньше, чем он сам? — Вот так значит, да?! Ну ладно! Сейчас пойду и напялю на себя все самые дорогие шмотки, чтобы твои напыщенные толстяки, политики, журналисты и их долговязые модели охренели от моей неземной красоты и твоей щедрости. И потом не жалуйся, если меня уведет один — или одна — из них! «Главное, что они перестали охреневать от твоего существования в принципе», — думает Тони, благоразумно оставляя эту мысль при себе. Ему до сих пор забавно вспоминать ту оглушительную истерию, что началась, когда он, придя на обычное, ничего не предвещавшее интервью, вдруг пригласил к себе Питера. А затем, обольстительно улыбаясь, представил его всему миру как своего соулмейта и продемонстрировал на камеру свидетельство Комиссии по делам партнерства. Лист формата А4, щедро разукрашенный печатями, подписями и прочими формальностями, со всей неизбежностью свидетельствовал, что соулмейтом великого Энтони Эдварда Старка является никому не известный Питер Бенджамин Паркер. Не великий герой, не знаменитая модель, не гениальный ученый. Обычный мальчишка, который, впрочем, держался весьма уверенно, и пусть время от времени краснел, но при этом отвечал на вопросы еле подбирающих от шока слова журналистов вполне внятно и спокойно. Какой ценой ему это далось, знали только они с Тони и Мэй. Тони до сих пор с незнакомым ранее умилением вспоминает ту ночь после уже легендарного интервью, когда они не могли уснуть, сидели на полу в гостиной Базы, ржали, как сумасшедшие, вслух зачитывали наиболее выдающиеся комментарии в интернете из того информационного цунами, что вырвалось на волю с бешеной силой, и хлестали весь алкоголь, что был в баре, как воду. Все это уже позади. Позади ошарашенные вопросы, гадливенькое любопытство, жужжащие разговоры за спиной, жгучая зависть, мерзкая охота папарацци. Все в прошлом. Есть настоящее, в котором Питер. И есть будущее, в котором он же. И кажется, лучшего варианта будущего не смог бы придумать даже сам Тони. Тони Старк в Судьбу не верит. Но Судьба верит в Тони Старка.