Поломанные

*** Прежде она никогда не задумывалась, что чувствует человек перед своей смертью. Вернее, тщательно старалась не думать об этом, запомнив еще с институтских времен мудрые наставления Павла Аркадьевича: «Врач должен быть бесстрастным, иначе вы сгорите в очень короткий срок вместе со своими пациентами». Сейчас она не просто поняла, ощутила в полной мере… Она умирает… Страшно? Ничуть! Она лишь чувствует, как все слабее становится тело, словно кто-то медленно, но очень ловко вытягивает силы. Она все слышит, но не может пошевелить ни единым суставом, да если честно и не хочется ей подавать никаких знаков. Не хочется бороться. Устала! Как хорошо просто лежать, прислушиваться к мерному биению собственного сердца. Она чувствует тепло чьей-то ладони на своих пальцах, слышит чей-то негромкий и будто бы знакомый мужской голос, но силуэта не видит. Нет сил открыть глаза. Сладкий сон все больше манит в свои уютные объятия, все больше навевая желание, чтобы ее больше не будили, оставили в покое. Больше не хочется душевной и физической боли. Ей нужно отдохнуть. Хочется крикнуть: «Оставьте!» Словно услышав ее мысли, голоса вдруг замерли. Наступили мрак и тишина — полнейшая тишина и спокойствие. По-летнему, ослепительно яркое солнце нестерпимо режет глаза. Откуда взялись эти яркие лучи ведь уже осень. Перед глазами ходят и сплетаются между собою огненные круги, играющие всеми цветами радуги, и эти круги являются в разных размерах — большие и малые, а между ними, на темном фоне, падают, сыплются, скачут и кружатся мириады светлых точек, искорок, снежинок. Наступает какое-то тупое неподвижное оцепенение. В ушах раздается неопределенный шум. Будто тысячи колоколов звонят. Звонят все сильнее, все ближе — гул, ужасный нестерпимый звон со всех сторон. Колокола сменяются звуками плохой игры на расстроенном пианино. Будто кто-то бездумно раз за разом ударяет по клавишам. А может это невнятные крики толпы. Не ясно… Но вот стихают шум и блеск, становясь все глуше и глуше… Она словно опустилась на дно моря. Холодно. Тусклый свет едва-едва проникает своими слабыми, преломляющимися лучами сквозь холодные массы воды. Большие рыбы медленно двигаются в безднах воды, тихо раскрывая и смыкая свои страшные пасти, машут плавниками и смотрят стеклянными, неподвижными глазами. Опускается все глубже, и здесь уже нет ни холода, ни теплоты, а только одно оцепенение. Неизвестно сколько прошло долгих минут среди такого угнетающего спокойствия. До боли знакомый писк монитора вдруг врезается в уши. — Фиксируйте время смерти! — незнакомый мужской голос с до боли знакомыми интонациями боли и потери. У каждого врача ей свое собственное маленькое кладбище. И каждое новое имя — это большая внутренняя трагедия, с которой не с кем поделиться… — Ты отпусти ее! — вновь слышит тихий незнакомый голос. — Отмучилась, ей там теперь лучше будет. До боли знакомый и родной голос что-то отвечает, но разобрать слов она не могла. В сознании вдруг всплыли недавно услышанные слова: «Фиксируйте время смерти» Что это они говорят? Чьей смерти, ее? Но ведь она жива. Жива! Она попыталась подать хоть какой-то знак, но собственное тело не слушалось, и окружающие продолжали относиться к ней, как к мертвой. Она ощутила, как ее всю — с головы до ног накрыли простынею, бережно переложили на каталку. Еще несколько минут она отчетливо ощущала теплоту пальцев, сжимающих ее ладонь. — Илья, отпусти ее! — еще один до боли знакомый мужской голос, чья рука почему-то была жутко холодной. Он аккуратно разжал их пальцы, вынул ее ладонь из его теплой руки. Умерла… Так вот она какая — смерть!.. Не видишь, не двигаешься, но ощущаешь, слышишь… Умерло тело, душа жива… Страшно. Порою будто туман застилает сознание и тогда наступает обморочное, мертвенное состояние, но потом опять начинают раздаваться в ушах какие-то неясные звуки, которых нельзя еще различить, однако из этих самых звуков через несколько времени начинают выделяться слова, из слов целые фразы, и смутное сознание оживает, а потом вновь наступает мрак и тишина… …Только когда о крышку тяжелого гроба глухо ударилась первая горстка земли, что по православной традиции была брошена кем-то из близких усопшей, ее сознание вдруг ожило и наполнилось подобием страха. Ей вдруг снова захотелось подать какой-то знак, крикнуть, чтобы гроб не зарывали, ведь она жива… Но никто не слышал! Лишь комья сырой земли один за другим посыпались сверху, а звуки извне становились все глуше… Она вдруг четко осознала, что жива. Совсем скоро она задохнется от недостатка кислорода, а там на земле никто, никто не услышит и никогда не узнает про это. Ну как же так?! … Илья проснулся с ощущением абсолютного ужаса. Вот уже две недели, как его мучил один и тот же сон. Этот ужасный кошмар педантично, раз за разом каждую ночь посещал его сознание… Жени не стало две недели назад. Шесть дней лучшие гематологи области боролись за ее жизнь, в ночь на седьмой ее измученное сердце прекратило борьбу, устало бороться… Он плохо помнит события той ночи и последующие за ней: все происходило словно в тумане. Он держался только потому, что нужно было организовать похороны, нужно было придумать, как сообщить эту трагическую новость Рите. Пока не сказал, не смог. Она сейчас живет у Веры с Ромой, они специально приехали из Москвы… Уже две недели он не появляется в приемном — не может заставить себя переступить его порог. Наверно, придется уволиться. Перед глазами постоянно стоит ее прощальный образ. В тот день благодаря стараниям Ольги она была особенно красива. Все происходящее казалось странной нелепой ошибкой. Казалось, Женя просто уснула… Казалось, сейчас она проснется, и непременно обрадуется такому количеству своих любимых цветов и родных людей рядом… А потом возник этот сон, и он буквально начал сходить с ума. В какой-то момент он даже хотел проводить эксгумацию, ему вполне серьезно начало казаться, что они ошиблись. Ведь не просто так он видит ту ночь ее глазами. Ведь не просто так каждую ночь она пытается докричаться до него… Только сейчас он понял, что, в сущности, все годы их отношений Женя с завидным упорством пыталась до него достучаться, и все эти годы он завидным постоянством отворачивался, затыкая уши… …Каждый день он приезжает на ее, утонувшую в букетах роз, могилу. Каждый день он приносит ей полевые цветы, помня, что розы она не любила. Каждый день он по несколько часов проводит рядом, словно пытаясь наверстать упущенные годы, пытаясь загладить собственные ошибки. Каждый день он обращается к ней, пытаясь вымолить прощение. Каждый день он просит ее приснится ему, в надежде услышать всего одно слово: «Прощаю!», чтобы хоть как-то жить дальше… А жить нужно! Он знал, что должен взять себя в руки ради дочери, должен собраться, но собственная жизнь перестала ему подчиняться, вырвалась из-под контроля, и покатилась куда-то в пропасть… …Он залпом выпил очередную стопку водки, не помня, какая она по счету за прошедшие сутки. Осознавал, что медленно себя убивает, но иначе не получалось. После смерти Ланы рядом была Женя, пусть он не принимал ее помощи, пусть делал вид, что не замечает, но она была рядом, она держала его, не давая упасть. Теперь ее нет и держать некому… Прости, Женя, что так и не научился быть сильным… …Тяжелый сон наступает совсем неожиданно, ему казалось, сегодня он больше не заснет. Кажется, подсознание уже по инерции напрягается, ожидая увидеть страшный сон, но вместе этого он вдруг впервые видит ее лицо и слышит тихий голос: «Я всегда рядом». Впервые он видит сон, который так хочется превратить в явь. Его Женька вновь рядом. Ему нужно так многое ей сказать, но слова застревают в горле. Она все понимает и улыбается своей нежной теплой улыбкой. Ласково проводит рукой по его волосам. Господи, как же хочется остановить это мгновение, остаться здесь с ней навсегда, но по законам сна они рано или поздно кончаются, порой в самый неподходящий момент. Вот и этот счастливый сон оборвался, едва начавшись, и… …Илья проснулся в окружении мирно попискивающих приборов абсолютно стерильного бокса. Несколько минут ушло на осознание происходящего. Он вдруг потерял счет минутам, часам, дням, ночам — в одну секунду все слилось для него в один долгий и бесконечный ужас. Это был сон?! Несколько секунд внимательно следил за показателями приборов. Женя жива! Да, ее состояние по-прежнему остается крайне тяжелым, но она жива… Это был всего лишь страшный сон! Он аккуратно сжал ее неестественно бледные пальцы. Холод ее кожи ощущался даже сквозь перчатки. Ему разрешили находиться рядом, но только в специальном костюме, маске, бахилах и перчатках, ведь малейшая инфекция может ее убить… — Не умирай, пожалуйста! — обессиленно прошептал и… заплакал от чудовищного бессилия, от невозможности что-либо сделать и изменить. Говорят, мужчины не плачут, но ему было уже все-равно… — Не плачь, я жива! — хриплым, словно не своим голосом произнесла, нет, скорее прошептала женщина. Она с трудом открыла глаза и еле слышно выдавила из себя это. Ей было больно не то, что говорить. Больно было даже дышать…