Дьявольский оскал

Учиха не улыбался – он скалился. Растягивал губы в жуткой гримасе, сверкая безумными глазами, и это пугало абсолютно всех, кроме Хаширамы. И дело вовсе не в том, что основатель Конохи обладал какой-то нечеловеческой храбростью или физическим превосходством. Просто он знал этого поехавшего головой взрывного мужчину от и до, и этот безумный вид приходил к нему слишком уж часто в моменты неуверенности. Стоило Сенджу шагнуть чуть ближе, увидеть чуть больше, отбить от себя особо хлесткий комментарий, и эта безумная улыбка украшала лицо Мадары. И даже сейчас, в абсолютно беспомощном унизительном положении, эта диковатая мимика не хотела отпускать лицо. Он сжимал губы, напрягал свое прекрасное тело, разминал пальцы в надежде оттянуть онемение, откидывал волосы прочь от лица резкими движениями головы, стонал и все равно срывался в этот ненормальный смех. – Ты так мило выглядишь, когда тебе неловко, – протянул Сенджу почти любовно, ведя ладонью по покрывшейся потом груди, напряженному до предела прессу и остановив руку на внутренней стороне бедра, совсем рядом с членом. – Нгх, – вскинул он голову, но стон проглотил. А вот колкость проглотить не смог. – Умолкни, Хаширама, – смешок, – я убью тебя однажды. – Ты влюблен в меня, – покачал мужчина головой, тронув пальцем вставленный в задницу деревянный предмет и наблюдая за чужими муками. Мадара был в чертовски неудобном положении сейчас: с закинутыми за голову руками и свисающими вниз ногами. Край стола, вероятно, очень болезненно врезался в ягодицы и плечи, вынуждая то и дело перераспределять собственный вес и бороться с конечностями. Тонкая леска, стягивающая запястья, натягивалась под столом, перехватывая и лодыжки, соединяя их между собой не очень-то и туго, но предоставляя тот самый уровень беспомощности и дискомфорта, за которым Учиха пришел сюда сегодня. Он говорил, что ненавидел, но приходил в кабинет первого раз за разом, приносил в него воистину идиотские претензии, ласкал уши своим сумасшедшим смехом, пока у Сенджу не сдавали нервы, а потом, совершенно не сопротивляясь, попадал в положения сродни этому. Хаширама не любил причинять боль никому, даже этому ненормальному, но морали отъезжали куда-то, когда Мадара начинал раздеваться. Один мягкий приказ, и Учиха элегантно стягивал с себя тряпки, неотрывно наблюдая за своим вечным противником. Легко ложился куда угодно, сегодня – на стол. Смеялся, пока леска стягивала его бледные запястья, стонал, когда Хаширама выгибал его этой неудобной дугой, и разводил колени, чтобы какому-нибудь попавшемуся под руку предмету было удобно проталкиваться в его зад. Посторонние предметы на самом деле совсем недавно начали принимать участие в их играх, потому что обыкновенный секс перестал эффективно его затыкать. – Видела бы это Мито, – усмехнулся Хокаге, возвращая внимание бумагам и прекрасно понимая, насколько эти две вещи покоробили сейчас гордость, – она уверена в том, что тебя стоит бояться. – Мито была бы дурой, если бы не боялась меня, – оскалился Учиха, дернув руки совсем уж резко – видимо, окончательно затекли. Черные волосы закрыли половину читаемого документа, и пришлось смахнуть их в сторону, чтобы не мешали сверять данные. – Где ты сейчас? – сощурились черные глаза. – Я сейчас на работе, – сухо бросил первый, оставляя свою подпись на листе бумаги, – работаю. Краем глаза заметил, что деревянная статуэтка, так удачно попавшаяся ему сегодня на глаза, вот-вот выпадет. Вновь протолкнул ее внутрь до упора, на что Мадара дернулся всем телом, едва не зашипев. Хаширама оставит ее на милость гравитации, чтобы вновь толкнуть ее вперед, когда вознамерится выпасть. Подобные вещи сводили Учиху с ума. Он любил трахаться жестко и грубо, до пережатой шеи и кровавых укусов. Сенджу баловал его подобным, но взамен заставлял ждать, как псина ждет, когда ее покормят. Еда готова, тебе ничего не стоит поставить ее на пол и продлить жизнь зависящего от тебя существа, но сначала оно обязано выучить, где его место. И Мадара учил. С переменным успехом. – Изменять своей ненаглядной тоже часть работы? – едко полетел комментарий, и вот он, пожалуй, задел чуть сильнее остальных. Взгляд скользнул по стакану с ручками, и Хаширама выудил из него самую тонкую. От стержня избавляться не стал, если он что-нибудь там повредит, любой ирьенин восстановит без проблем. Хах, интересно, как Учиха будет объясняться перед ними. Обхватив член одной рукой, он поднес к нему ручку. Смазки на нем было достаточно, чтобы покрыть предмет где-то до середины. Хватит, пожалуй. Мадара не видел, что происходит, и вел себя удивительно тихо. Всегда бы так. Дыхание сорвалось во что-то очень порывистое и поверхностное, стоило ручке проникнуть в уретру. Тело напряглось, задрожало, леска натянулась, проехавшись по дереву его любимого стола с омерзительным звуком. Пришлось надавить на нее носком ботинка, вытянув бледные руки до немыслимого положения. Ручка входила медленно, никуда не спеша, и Мадару трясло. Он не кричал – нет, с бледных губ не слетело и звука, но то, как до хрипа ломалось дыхание, забавляло не меньше. Хаширама не любил причинять боль никому, даже этому ненормальному, но морали отъезжали куда-то, стоило тому заговорить о Мито. Первый любил свою жену. Отдал бы за нее хоть десять жизней, занял бы место Мадары на этом столе – что угодно. Ненавидел себя за слабость перед этим ублюдком, за то, как член наливался кровью при виде этой чертовой усмешки. Это не совсем вина Учихи, он никогда не принуждал – лишь провоцировал, и последние шаги Сенджу преодолевал самостоятельно. У него был выбор, и он выбирал неправильно уже чертову кучу лет. Тяжелое дыхание. Нос тронул запах крови, но виной тому была леска, стеревшая бледную кожу. Ручка вошла почти до конца. – Посмотри на меня. Приказ полетел очень мягко, но его не посмеют не выполнить. Учиха резко откинул голову в сторону, закрыв половину лица своими непослушными черными космами. Вперился загоревшимся в глазах шаринганом, еле справляясь с дыханием. Как оказалось, самая мощная тактика доминирования, убивающая чужое самомнение напрочь, невероятно проста. И она заключается не в том, что ты делаешь, не в том, что он вынужден чувствовать, не в оскорблениях и не в том, чтобы трахать этого здорового, гордого донельзя мужика. Просто попроси его смотреть тебе в глаза. Не прятаться за отвернутой головой, или прикрытыми веками, и не делать это потому, что заставили, а добровольно смотреть в глаза человеку, обрекшего тебя на унижения. И в этот момент он поймет, что воли у него нет, как и цены. Полная принадлежность. Ручка совершает плавное движение вверх, чтобы толкнуться обратно вовнутрь. Мадара сжимает губы, дрожа всем телом. Никакого оскала, никакого смеха, лишь одинокие слезы, на которые никто не обратит внимания, и в которых никто не признается. – Я трахаю тебя не потому, что мне хочется обладать тобой, а потому, что единственный действенный способ заткнуть тебя – это вставить тебе в горло мой член, – ручка все движется. Шаринган по-прежнему пялится в мужчину. – Я. Люблю. Свою. Жену, – по слогам, закрепляя информацию чуть более резкими движениями в уретре. – Люблю только ее. Люблю больше всех. Под конец голос скатился буквально до шепота. Голову его вечного соперника неслабо потряхивало. Ее, верно, очень хотелось запрокинуть. Закричать, вырваться, ответить не менее ужасными муками. Но он послушно смотрел. И слушал. И понимал. – Ты понял, Мадара? – практически нежно. – Да, – выдохнул он мгновенно, закрыв, наконец, глаза и вынудив пару крупных слез скатиться на лежащие под мужчиной бумаги. – Осталось немного, – проводит рукой по щеке, собирая соленую влагу. Учиха прижался к его ладони так, словно кроме нее у него ничего в этой жизни не было. – Мне почти надоело. Перерезает леску, сорвав облегченный вдох. – Садись, – возвращает внимание документам, игнорируя, насколько все внутри рвет и мечет. Чего ему хочется? Убить? Взять? Обнять? Мадара без труда садится, достаточно громко простонав, когда руки, наконец, получилось опустить вниз. Пальцы не шевелятся, хоть он и пытается. Они не посинели – это плюс. Статуэтка вываливается из учиховской задницы, с тупым звуком повалившись на пол. Сенджу возвращает ее в вертикальное положение собственной ногой, пока разрезает леску на лодыжках, а потом чуть откатывается на стуле назад. – Я хочу видеть ее в тебе, – кивает в сторону деревянного предмета, наслаждаясь этой новой неуверенностью в глазах. Насколько сильно позволишь унизить? Тихий смех, его самый любимый, и вконец озверевший взгляд. – Только, чтобы заткнуть, да? – тянет Мадара, неуверенно встав на затекшие ноги. – Настолько тяжело признавать, что нравится? Карие глаза опасно щурятся. – Если ее вставлю я, ты ее потом из себя не достанешь, – очень веский аргумент, чтобы закрыть рот и делать, как сказали. Учиха медленно опускается на колени, подползает на них чуть ближе к предмету и предельно аккуратно опускается на него. Выглядит очень забавно с торчащей из члена ручкой. Подъехав к нему на стуле практически вплотную, Сенджу располагает свои ботинки на бледных бедрах, вынуждая мужчину опуститься до конца на холодный пол, чуть разведя ступни в сторону. – В глаза мне смотри, – напоминает Хаширама, высвобождая наконец-то свой член. Стягивает роскошные волосы максимально болезненно и наклоняет мужчину к себе. Тот послушно принимает член в рот, не сводя своего жалкого взгляда с Хокаге. Хаширама любил его трахать, но вот это, временами, любил больше. То, как великий Учиха Мадара берет его член до конца, позволяя тому протолкнуться в горло, перекрыв дыхание. Смотрит своими черными глазами, в которых то и дело мелькает шаринган, когда становится особенно больно. Видеть, как эти глаза наполняют слезы от асфиксии, как он начинает мелко подрагивать, как безумно хочет сделать вдох, но не двигается, пока не разрешишь. То, как покорно потом начинает двигаться под действием твоей руки, как срывает с твоих губ самые жалкие стоны, как он глотает твою сперму почти с благодарностью и прижимается к твоему бедру потом, как псина, просящая ласки. Хаширама перерезает леску на запястьях, размазав по ним кровь от стертой в ничто кожи. Мадара, наконец, позволяет громкому стону разрезать воздух, но он мгновенно становится смехом. – Убери здесь все после себя, – бросает, покидая кабинет. Идет к любимой жене, мысленно оставшись там, с ним. С горячо желанным и совершенно одиноким.