Я видел звёзды

Боже, смилуйся надо мной, пошли мне что-нибудь, что я бы мог обожать.

Стук глухих басов по ушам, двойной виски в крови и запах секса в разгоряченном воздухе. Мешанина из сотни извивающихся тел будто змеиный клубок под ломаный грубый ритм. Он и сам не понимает, что же пытается найти тут каждый раз. Чёрный взгляд с оттенком заскучавшего интереса скользит по незнакомым лицам. Чонгук откидывает голову назад, осушая очередной шот одним глотком. Это место, безобразно испорченное и дрянное проникает под кожу, пронизывая её лёгким трепетом с примесью тяжёлого алкоголя. На ухо знакомый голос с ещё сильнее опьяняющим ароматом такого же шота. — Она смотрит на тебя, Чонгук, — Хосок, ещё больше испорченный и дрянной, чем этот клуб, хрипло смеётся и взглядом. На неё. Она точь-в-точь ядовитая змея. Тонкая, гибкая, в чёрном облигающем платье будто в тонкой коже, которую она тут же скинет, стоит оказаться с ней наедине. Красные губы складываются в змеиный оскал, и Чонгук чувствует, как очередной раз готов поддаться первобытному искушению. — Ну же, что ты сидишь как идиот? Потанцуй с ней, — и кто же тут настоящий змей-искуситель? Она или всё же Хосок, который то и дело подначивает его на эту испорченность, дрянь. Чонгук бросает уставший, почти обречённый взгляд на брата и в ход идёт очередной шот. Перед глазами всё плывёт и неожиданно прямо в зрачок луч света посреди бескрайней черноты антрацитовых, извивающихся и голодных до удовольствия тел. Чонгук и представить не мог, что кто-то может искушать лучше, чем это испорченная, дрянная и безумно прекрасная в уголках алых губ. Чем сам Дьявол в воплощении десятков, сотен подобных ей. Широкая грудь заходится куда более частым, горячим дыханием. Сильнее Дьявола может искушать только Ангел. Черная помутневшая нефть из-под таких же чёрных ресниц медленно, тягуче обволакивает каждый миллиметр белой рубашки на такой же белой коже. Он затмевает, кажется, всех. Увидеть его прямо сейчас — протрезвление, грубая, сильная пощечина. А следом — ещё более сильное и безобразное опьянение. — Ммм? — Хосок хрипло мычит и тут же заходится надтреснутым смехом. Он всегда чувствует, когда Чонгук падает в глубокую яму. Этой ночью, кажется, в бездонную. — Я знаю его, кстати, — в знакомом голосе проскальзывают грязные нотки. Испорченные и дрянные. Хосок настоящий Дьявол со свитой из чёрных змей. И одного Ангела, — Был свидетелем по одному делу, — горячее дыхание обжигает сейчас особенно сильно, — его зовут, кажется, Чимин, — выверенная, почти театральная пауза, — Хороший парень, не ожидал его тут увидеть. Вроде на пару лет старше тебя. «Хороший» — антипод ко всему испорченному, дрянному в этих закопчённых от темной похоти стенах. — Пошли, познакомишь нас, — в ответ Хосок молча встаёт с кожаного дивана, направляясь к танцполу. Чон в этом молчании каждой клеткой чувствует извращённый, на грани психопатического триумф. Два сапога пара. У Чимина выбеленные волосы, белая рубашка на голое тело и голубые линзы поверх родного карего. Ангел. Надломленный взгляд из-под светлой челки, полные губы, искусанные почти до крови, тонкие запястья и явное желание быть разрушенным если не собой, так кем-нибудь другим. Он отдаётся этому резкому и грубому ритму, грациозно пропуская его через контрастно плавные движения. — Чимин! — Хосок надевает дружелюбие будто очередную сорочку, скрывая свою истинную, змеиную кожу, и весело машет рукой. Под искусственным голубым искрящийся мёд ангельских глаз вспыхивает трагичной наивностью при виде фальшивого дружелюбия. Чимин искренне рад видеть Хосока. — Привет! — высоким для парня, перекрикивая громкую музыку и протискиваясь к ним меж гибких тел, — Не ожидал тебя тут увидеть, Хосок-хён! — Чонгук чувствует раздражение — «Хосок-хён» не заслужил. Хосок в дружелюбной «сорочке» мягко смеётся и тонкими, костлявыми пальцами за белоснежное плечо, будто хищная птица, чтобы совсем близко на чужое ухо,  — Не всё же по судам мотаться, отдыхать тоже надо! — Чонгук, безусловно, единственный, кому Хосок не оказывает такого же тошнотворного в своей «правдивости» расположения. — Кстати! Это мой брат! — Хосок всё так же на самое ухо Чимина сквозь глухие басы начинает делать то, что Чонгук попросил. — Чон Чонгук! Чонгук, это Чимин! — Чонгук, куда почтительнее, чем положено младшему, кланяется с подобием того дружелюбия, в которое так мастерски одет его брат. Музыка бьёт по перепонкам, они в самой толпе и он выглядит по меньшей мере глупо, оказывая ритуальные почести в таком неподходящем месте. Чуть больше, чем ритуальные. — О! Привет! — Чимин звонко смеётся, сразу понимая, что Чонгук младше, и сквозь глухие удары по перепонкам звонкий, певучий голос, — Приятно познакомиться! — на что Чон одними губами,  — И мне. — Вы как?! Потанцевать хотите или лучше пойдём ко мне за столик?! — Чимин обращается к ним обоим, но почему-то взгляд на Хосока.  — Что?! — Хосок придвигается ещё ближе к чужому уху, и Чонгук ненавидит пьяного Хосока чуть меньше, чем любит трезвого. То есть чуть меньше безмерного.  — Я говорю потанцевать хотите или ко мне за столик?! — Чимин широко улыбается, так же придвигаясь к Хосоку в ответ. — Пошли за столик, хён! — Чонгук грубо, без приглашения нарушает естественную в шумном клубе близость с Хосоком со стороны Чимина и дрянную, испорченную попытку выбесить Чонгука со стороны Хосока. — За столиком мой друг! Пошли, познакомлю! — Он почти растворяется в густоте тёмных тел, увлекая их через весь танцпол. Хосок тут же обвивает запястье Чонгука цепкими пальцами и тянет на себя, чтобы так же придвинуться, как секунду раньше к Чимину.  — Подозревал, что тебе мальчики нравятся, Гукки. А ведь Чимин тоже по парням, — Хосок низко хмыкает, и Чонгук готов поклясться, издевается, — Правда намного осознанней, чем ты. — Хосок! — Чонгук огрызается, одёргивая руку и смело движется за белоснежной фигурой. Хосок растягивается в наглой улыбке. Два сапога пара. Одна песня сменяется другой, которая ещё сильнее сотрясает простанство. Мимо мелькают длинные ноги танцовщиц, возвышающихся на пьедесталах и вульгарных шпильках. Чонгук оставляет вязкий змеиный клубок позади, приближаясь к нужному столику и не выпуская из виду Чимина как неожиданно он поворачивается. Полные губы складываются в неловкую улыбку и совсем неслышно,  — Упс, — будто маленький мальчик, увидевший постельную сцену в кино. Чонгук непонимающе смотрит сквозь искусственно голубой, пытаясь понять, что происходит. — Ого, а твой друг времени зря не теряет! — притворное дружелюбие от подоспевшего Хосока заставляет нехотя отвлечься от неловкого взгляда и повернуть голову в сторону столика. Прямо за ним — тот же змеиный клубок. Оба тонкие, гибкие и голодные. У неё чёрные гладкие волосы, у него — ещё чернее. Такого похабного, вульгарного поцелуя Чонгук не видел даже в порнухе. На плечо ложится костлявая рука, Хосок между Чонгуком и Чимином обнимает обоих, заходясь смехом так дебильно, что проблеваться охота. Чимин что-то говорит ему на ухо, на что Хосок понимающе кивает головой, как ту же змеиный клубок за столиком неторопливо распутывается. Чонгук отрывает взгляд от ангельского профиля и видит ещё более нахальную улыбку, чем у Хосока. — Чимини! Садитесь сюда! — незнакомец всё ещё прижимает к себе незнакомку и мельком — жадный язык по губам. Чонгук понимает, что не только у него есть личный Дьявол. Чонгук крепко берёт Хосока за запястье, давая понять, что по другую сторону от незнакомца с Чимином будет сидеть именно он. Имена незнакомца и незнакомки ту же исчезают, растворяясь в мощных битах. Чонгуку безумно хочется остаться с Чимином наедине. Хосок в компании чудесен в своём искусстве дружелюбия и «хорошести». Вот только хорошие по таким местам вряд ли ходят. Как Чимина сюда занесло Чонгук даже думать не хочет. — Я бы ни за что не подумал, что ты младше меня, — Чимин широко улыбается, весело глядя на Чонгука, — Я не к тому, что выглядишь плохо. Скорее наоборот, — на что Чонгук искренне смеётся впервые за долгое время.  — Какие-то жалкие пару лет, хён, — Они сидят рядом и Чонгук чувствует, как расстояние между ними сокращается с каждой секундой.  — Так может будешь звать меня по имени? На фоне Чимина всё меркнет: смех Хосока и незнакомцев отходит на второй план, танцующие тела больше не интересны совсем, а громкая музыка — лишь повод для того, чтобы придвинуться ближе. Чимин при всей своей грации на танцполе улыбается как-то по-простецки и периодически задевает Чонгука плечом, но даже это выглядит гармонично. Чон-младший улыбается и поддерживает беседу, стараясь не смотреть на чужие губы и не тонуть в скрытой темноте за голубыми линзами. — Зачем ты носишь линзы, Чимин? — вопрос возникает сам собой, вызывая лёгкое недоумение и секундную задумчивость. — Потому что хочу быть немного другим? — Чимин отвечает честно. Слишком честно для разговора с тем, кого он видит впервые. Даже небольшое количество алкоголя мерзко развязывает язык. Он всегда это в себе ненавидел, но зачем-то выпил горькую дрянь вместе с Чонгуком. — Мне тоже порой сложно быть собой, — Чонгук хмыкает, глядя как-то надломленно и поднимает руку с шотом, приглашая Чимина выпить с ним ещё раз. Чимин вежливо отказывается и ещё раз толкает Чона плечом. — Так, хватит тут сидеть как на похоронах! Пойдёмте все на танцпол, — Хосок широко улыбается, начиная извиваться под музыку как сотня таких же змей позади него. В уши дубасит звонкий смех незнакомки в крепких объятиях незнакомца. Чимин по-простецки улыбается Хосоку и встаёт, чтобы вновь смешаться с этой испорченностью, дрянью. Конечно же, Чонгук встаёт следом. Контрастно высокий по сравнению с грубыми битами женский голос поёт что-то про дверь Дьявола, кромешную темноту то и дело разрезают кислотные люминесцентные огни. Чимин совершенно другой, когда танцует. Взгляд из добродушного окрашивается чем-то туманным, манящим, дружеская улыбка уступает место приоткрытым нежным губам. И где тот добряк, что толкал его плечом какие-то жалкие пять минут назад? У Чонгука от таких контрастов крыша едет моментально. Бесспорно, Чимин — Ангел. Только вот падший. Чонгук не выдерживает. Вытягивает руку и невесомо пальцами вдоль ряда пуговиц на белоснежной рубашке. Чимин тут же стягивает невозможные губы в тонкую нить и глядит затравленно будто дикий зверёныш. Этот жест был определённо лишним сейчас, ведь Ангел отворачивается от Чонгука к одной и сотни тонких змей, чтобы продолжить свой танец уже без него. Неужели с ними безопаснее, чем с Чонгуком? Он, кажется, один из всей толпы танцующих тел поднимает голову, всматриваясь в прожектора, пускающие яркие стрелы. Падшее небо для падшего Ангела, не иначе. Холод. Холод такой силы, что мурашки по коже сквозь плотную ткань рубашки. Холодные, чужие, «незнакомые» пальцы сжимают его плечо и уверенно разворачивают к себе. Незнакомец с подозрительно знакомым лицом всё ещё держит и до мерзости плотоядно ухмыляется, скребя чернотой из-под густых ресниц такую же черноту внутри Чонгука. В его взгляде нет ни намёка на первобытный интерес, коим пронизано это место. Нет любопытства и уж тем более радости новому знакомому. Есть только чистая в своей черноте грязь. Чонгуку тошно — он одёргивает ледяную руку и торопится раствориться в толпе. Лишь бы подальше от всего этого. — Ты никогда не думал, что всю нашу жизнь определяет случай? — Хосок глубоко затягивается и выдыхает клубы дыма через ноздри. Чонгук до сих пор думает, что внутри него не кровь, скелет и органы, а чистое пламя. — Некоторые вот верят, что всё предопределено. Судьба и прочая хрень, — он презрительно морщится и грубо сплёвывает на пол общественной курилки. Чонгук молча вздыхает — и почему Хосока пробирает на философские речи в именно таких местах, как эта вонючая курилка в центре Сеула? — А некоторые, что человек — сам хозяин своей жизни, да и всего в целом. Хозяин, ха, — он поддевает большим пальцем сигарету у основания фильтра, стряхивая пепел. «Ему чертовски идёт» — вот первая мысль, когда Чонгук впервые увидел как курит Хосок. — Типа жизнь твоя собака, что ты ей хозяин? Или твоя тёлка, которая сама же этого хочет? — Хосок, полегче — во-первых, после этих слов на них оборачивается парень, стоящий у Хосока за спиной. А во-вторых, Чонгуку глубоко неприятна эта похабщина, которой сочится его брат, когда выпьет. — Да подожди ты, не перебивай, — Хосок затягивается ещё раз, вновь выдыхая через ноздри, — Лично я думаю, что вся наша жизнь всего лишь совокупность случаев. Типа твоей жизнью вообще никто не управляет — ни ты, ни какая-то там судьба или добрый боженька, — Хосок смотрит прямо в глаза Чонгуку слишком ясно для того, кто пьян как свинья. — А это значит то, что правил в ней нет, ясно? — а в глазах вызов и опасность. У Чонгука от такого Хосока мороз по коже. — Ты перебрал, я вызову такси до дома, — у него, чёрт возьми, нюх на чужой страх, за какими ширмами он бы не прятался.  — А если правил нет, то что? — Хосок больно хватает Чонгука за запястье, на что парень позади него оборачивается ещё раз.  — То мы можем делать всё, что захотим, — Чонгук цедит сквозь зубы желаемый Хосоком ответ, борясь с порывом одёрнуть руку от обжигающих пальцев. — Видимо, ты позабыл об этом, когда только что позволил Чимину так просто уехать домой, — Хосок всегда был умнее и старше него. — Пошли пожрём сперва, тут CU недалеко. А то у меня на завтрак будет свой же желудок, — Хосок ещё раз сплёвывает и выкидывает окурок в урну. Но Чонгук всё ещё уверен, что внутри него нет желудка. Лишь чистое пламя.