Я видел звёзды

Это потому, что никто не «один», но «один из». Мы так одинаковы…

Во рту неприятный металлический привкус, жутко болит нос и Тэхен сам не понимает, чего же он хочет больше – есть или блевать. На слишком длинных рукавах то, что было недавно густым алым и невозможно горячим, а теперь же – очередное пятно грязи, не более. Тэхен громко шмыгает носом, отчего вкус металла стекает вниз по глотке и тут же падает на пол красным плевком. Все же блевать хочется сильнее. Он стоит напротив закрытой двери, не решаясь войти в собственный дом. Тэхену всего лишь тринадцать, но к горлу уже подкатывает ком из концентрированной тягучей ненависти. Как бы случайно не вывалить этот ком прямо на холодный бетон. Заслужил ли он это? Губы неприятно стягивает запекшаяся кровь, Тэхен надавливает языком на пошатывающийся зуб и почти улыбается. Сам не зная, почему, но очень часто его лицо озаряла улыбка. Вот только не от радости, а от чего-то совсем иного. Ему, чёрт побери, всего лишь тринадцать. Неужели он всё это заслужил? Пальцы на ногах под тонкими кедами предательски мерзнут, Тэхену очень хочется домой. Не в ту квартиру, что за проклятой дверью, а именно «домой». Жаль только, что «дома» у Тэхена нет. Мальчик поднимает плечи, пытаясь вжаться в них с головой, когда слышит приближающиеся шаги с той стороны от двери и громкие пьяные голоса. Если бы он умел плакать, то пятно запекшейся крови на губах разбавило бы теплым соленым и не пришлось бы их облизывать, еще сильнее ощущая мерзкий металл. Красный. Красные капельки из носа прямо на асфальт, когда он бредет после очередной драки в школе. Красные розы в клумбе у дома, которые Тэхен срывает и тут же – таким же красным окрашены пальцы. Красная помада на губах матери и еще более вульгарный красный халат, когда она провожает очередного клиента, открывая дверь перед замерзшим Тэхеном. — Милый? — Тэхен даже не уверен, помнит ли она его имя, – Что с твоим лицом? – пьяное подобие заботы, холодные пальцы на щеках и размазанный красный от чужих губ прямо на лоб. Тэхен благодарен тому, что таким же красным забило весь нос и помешало врезаться в ноздри едкой вонью сигарет, алкоголя и сотен других мужчин, которыми пропахли эти холодные руки настолько, что ни одни духи не спасут. Тэхен протягивает сорванные розы, думая о том, что он единственный мужчина, который хоть когда-то дарил ей цветы, а не платил за услуги. Вульгарно размазанный растягивается в пьяной улыбке, холодные пальцы беспощадно сминают хрупкие стебли, не чувствуя боли от острых шипов. А ведь когда-то, на старых фото, она была даже красива, — Ты прям как твой отец, — Тэхен ненавидит эту фразу, – Такой же внимательный, – и тут же красные уголки сползают вниз. Она настолько глупа, что до сих пор его вспоминает. Всего лишь очередной клиент для очередной шлюхи, — И я решила тебя оставить, потому что хотела его удержать, но у него уже была своя семья, — меж холодных пальцев зажата очередная сигарета. Она всегда заводит о нем разговор, когда не спит после очередной пьянки или не работает в соседней комнате, принимая клиентов. Наверное, это и есть та самая «первая любовь». Тэхен молча пытается отстирать смесь грязи и крови с рукавов в маленькой кухонной раковине. Тэхен и рад бы отстирать грязь со всей своей жизни, чтобы не слышать «шлюхин сын» вслед от одноклассников, но нет. Красные губы сжимают сигарету и в следующую же секунду из под красного халата раздирающий ее изнутри и Тэхена снаружи – хриплый болезненный кашель. Окурок валится на пол, холодные пальцы в красные складки халата и мертвой хваткой в кусок белого пластика – ингалятор. Пшик. Она снова существует. Всего лишь жалкий пузырёк, за которым Тэхён ходит в аптеку каждые пару недель. И в этом есть подобие власти, призрачного контроля, от которого воздух в лёгких спирает. К сожалению, Тэхён ничего не может поделать буквально со всем кроме выбора покупать или не покупать очередной ингалятор. «Ну здравствуй, здоровяк» — Тэхен лежит на узкой подростковой кровати и таращится в потолок, раз за разом прокручивая единственное воспоминание о том, благодаря кому он именно здесь, а не в отходах ближайшего абортария. Тэхену, кажется, три. Или два. Мужчина, кажется, одет в черный костюм. Или в коричневый. Тэхен помнит лишь до блеска начищенные ботинки, «Ну здравствуй, здоровяк» и то, как прячется под одеялом от громких криков и звуков бьющейся посуды с их маленькой кухни. Больше Тэхен его никогда не видел. Наверное, встретив его еще раз, Тэхен смог бы выдавить из себя чужеродное «папа», ну или хотя бы «отец». — У тебя его глаза, — полы красного халата раскиданы по полу, красный рот искривлен в болезненной гримасе, а по когда-то красивому лицу пара темных дорожек потекшей косметики. Некоторые клиенты бывают весьма жестоки, — Так же чернеют, когда злишься. Она говорит это каждый раз, когда Тэхен вынужден смотреть на нее в таком состоянии. Каждый раз, когда кулаки сжимаются до крови от впившихся ногтей в ладони. А ведь когда-то, на старых фото, она была даже красива, — Принеси мне сигарет, милый, — и каждый раз Тэхен приносит. Вкладывает в холодные пальцы тонкую вонь, чиркает зажигалкой у красного рта, чтобы вонь стала еще невыносимее. Каждый гребаный раз. — Знаешь, я ведь любила его, — каждый раз, — Верила его сказкам, — клубы вонючего дыма коптят пожелтевший потолок и грязные стёкла окон, — Думала, что он уйдет от жены и мы будем вместе как настоящая семья, — если бы Тэхён умел плакать, то засохшие губы обдало бы теплым соленым и не пришлось бы их облизывать, еще сильнее ощущая мерзкую вонь. Очередная затяжка. До чего же она глупа, раз позволяет этой мерзкой вони медленно себя уничтожать. И тут же, как подтверждение её глупости — размазанный красный растягивается в болезненном хрипе, холодные пальцы тянутся в складки халата, пытаясь поймать иллюзию спасения в виде белого пластика. Тэхен краем глаза видит, что ингалятор валяется в другом конце комнаты. Его власть, его абсолютный контроль, который он отдаст на волю случая. Её тонкие холодные руки тянутся к белому пластику, а Тэхён лезет в карман за монеткой и бросает её. Решка. Когда он переступает порог приюта в пригороде Сеула, на него направлены десятки таких же диких, остервенелых взглядов таких же зверёнышей. — Ну же, не бойся. тебя никто не обидит, — ласковый голос, но чуть более искренний, чем у его покойной матери, — Всё будет хорошо, здесь о тебе позаботятся, — херня. Тэхён позаботится о себе сам. — Слышь, урод! Откуда ты такой взялся, а? — их четверо. Тэхён и суток не пробыл в этом приюте, но было бы глупо не ожидать такого приёма, — Я тебя спрашиваю! Что, в ушах хуй застрял?¹ — самый крупный и, кажется, главный разминает кулаки с опасным хрустом и приближается ближе. Нет, Тэхёну совсем не страшно — ему тошно, противно от этой примитивности, с которой ему решили причинить боль. — Неужели. Нельзя было. Что-то. Поумнее. Придумать? — ясно чеканя каждое слово, будто он обращается к умственно отсталым. В ответ же, — Ах ты сука! — и сразу сильный удар. В глазах вспыхивают яркие искры, голова откидывается вбок будто у шарнирной куклы и следом — удар, удар, удар. Тэхён даже не пытается обороняться или ударить в ответ — бесполезно тратить силы, когда они заведомо неравны. Всё, что нужно сейчас — устоять на ногах, иначе они забьют до смерти. Он болтается между ними, мёртвой хваткой цепляясь за их футболки и куртки. Под сомкнутыми веками бесконечные искры и как сквозь толщу воды чей-то крик. — Что вы делаете?! Отпустите его! — Тэхён кое-как открывает уже раздутый глаз и видит, как один из зверёнышей отталкивает вцепившегося в него парнишку, подоспевшего на помощь. — Пошёл нахрен отсюда, пиздюк! — сквозь звон в ушах Тэхён слышит плебейское выражение и звуки какой-то возни. — Бей его! Бей! — Тэхён больше не интересен. Его грубо отбрасывают в сторону, чтобы как стая волков налететь на свежее мясо. Он сидит на земле, глядя бездонной чернотой на чужие спины, столпившиеся вокруг того парнишки. Удар коленом под рёбра, удар по носу, скуле, челюсти. Удар, удар, удар. Тэхён медленно ложится на спину и пытается сделать вдох, но нос с глоткой заполнены металлическим красным. На небе ни облака, всё залито девственным светом. Тэхён кое-как сглатывает, чтобы сипло, болезненно прошептать, — И как под таким небом могут ходить эти твари? — голова идёт кругом, опухшие глаза слипаются и всё, что сейчас нужно — не забыть. Не забыть отомстить каждому. Под спиной нечто гораздо мягче земли, в нос резко бьёт запах лекарств, а в приоткрывшийся глаз — режущий белый цвет. Тэхён издаёт что-то наподобие стона и силой разлепляет оба глаза полностью. — Проснулся? — тембр гораздо выше, чем у Тэхёна исходит от соседней койки в больничной палате, — Тэ пару раз моргает, чтобы разогнать туман в своих зрачках и медленно поворачивает голову в сторону источника голоса, — Ты был в отключке четыре часа, — он сидит на кровати и у него нет лица. Лишь искажённая копия. Один глаз сильно раздулся, из-за чего не глаз вовсе, а тонкая линия слипшихся ресниц, на скуле багровеет огромная гематома, а губа сбоку треснута. — Мне позвать медсестру? — на что Тэхён молчит, внимательно глядя на парня с соседней кровати и сквозь боль в челюсти задаёт тот вопрос, который волновал его с того момента, как он услышал «Что вы делаете?! Отпустите его!». — Ты что, совсем идиот? — парнишка заламывает брови и хмыкает, продумывая ответ. — Эти уроды могли забить тебя до смерти, я твою жизнь спас. Это делает меня идиотом? — Конечно, — Тэхён произносит это как само разумеющееся, — Разве не идиот тот, кто настолько рискует собой? Они ведь и тебя могли насмерть забить, — парнишка моргает одним здоровым глазом и тихо, — Я просто отвлёк внимание на себя, чтобы они тебе рёбра не переломали. На то, чтобы убить нас обоих, у них бы сил не хватило, — чужой рот искривляется в подобие улыбки и Тэхён не выдерживает. Он сквозь боль хрипло смеётся. Парнишка смеётся в ответ. — Будем держаться вместе тогда, — Тэ внезапно перестаёт смеяться, переходя на серьёзный тон. — Чтобы у уродов не было сил нас убить, — в уцелевшем медовом глазе пляшут маленькие чертята, после чего парнишка тянет руку к лежащему Тэхёну, — Пак Чимин, девяносто пятого года рождения. Тэхёну нравится такое официальное знакомство, он тянется рукой к чужой и, насколько хватает сил, её пожимает, — Ким Тэхён, мы с тобой ровесники. Когда приносят еду, в животе начинает громко урчать. Чимин берёт свой поднос и тут же начинает хлебать горячий миёккук². — Тебе нужна помощь? — молоденькая медсестра склоняется над Техёном с озабоченным видом и поднимает переднюю часть кровати, приводя Тэхёна в полусидячее положение. — Спасибо, я сам, — наверное, грубо. Но Тэхён слишком горд, чтобы его кормили с ложечки. Чимин таращится своим глазом с водорослью во рту и благодарно бубнит, — Спасибо, мисс Юн. — Поправляйтесь, мальчики, — она заботливо улыбается и выходит прочь. В животе урчит ещё громче. — Чего ты не ешь? — Не хочу. Можешь съесть мою порцию, — Тэхён хмурится и отворачивает голову, тут же мыча от боли. На скуле, кажется, огромный синяк. — У тебя живот урчит так, что на другом этаже слышно, — Чимин допивает суп и резво принимается за омлет. — Я же сказал, что ничего не хочу, — Тэхён злобно цедит сквозь зубы от своей беспомощности. — Эти отморозки могли тебя убить, а ты решил помереть с голоду? — Пак вздыхает, откладывая омлет и неуклюже встаёт, подходя к кровати Тэхёна, — Давай ешь, — миниатюрная рука со сбитыми костяшками протягивает ложку прямо к лицу. Тэхён оборачивается, чернотой глядя в медовый глаз и, спустя пару секунд начинает хлебать горячий суп из чужих рук. Чимин улыбается как деревенщина и слишком много болтает обо всём кроме себя самого. О музыке, о книгах, о комиксах, о кино и, кажется, обо всём на свете. Но за всем этим прячется чудовищный страх. Тэхён ощущает его носом по всей палате, зрачки тут же ловят напряжённые движения рук и настороженность в целом. Чимин будто группируется, ожидая, что его начнут избивать. Безусловно, он внутри такой же переломанный как и Тэхён. Других в этом приюте не могло оказаться. По вечерам Чимин достает потрёпанную книгу, садится на кровать Тэхёна и начинает читать. — Запись тридцать шестая, — он начинает новою главу, пальцем водя по пожелтевшей странице, чтобы затем размеренным тоном, — Тут странно — в голове у меня, как пустая, белая страница: как я туда шел, как ждал (знаю, что ждал) — ничего не помню, ни одного звука, ни одного лица, ни одного жеста. Как будто были перерезаны все провода между мною и миром. — Тэхён слушает, наблюдая за опущенной над книгой смоляной головой. Чимин, кажется, спокоен только когда читает. — Что это за роман? — после того, как Чимин закрывает книгу, бережно вкладывая огрызок тетрадного листа между страниц. Чтобы завтра начать с этой же. — «Мы», Евгений Замятин, — это русский писатель, — он кладёт книгу на тумбочку рядом с Техёном и усаживается на свою кровать. — Никогда о такой не слышал, в библиотеке возле моего дома был отдел русской литературы, но только классика, — Тэхён часто оставался допоздна в библиотеке, чтобы не видеть красный халат, под которым тогда ещё догорала её ничтожная жизнь. — Это, своего рода, тоже классика. Только вот двадцатого века, — Чимин ложится на спину и таращится в потолок, — Моя любимая книга. Я читал её много раз. Просто в ней много заумных слов, а мне было трудно понять с самого первого раза её смысл, но чем-то она меня притягивала, — Тэхёну до жути хочется спросить, как Чимин оказался в этом оставленном богом приюте, — И совсем недавно я понял, о чём она. То есть, наверное автор закладывал в неё что-то другое — сатира на тоталитарный режим в основном. Но вот для меня всё по-другому. — И как это? Твоё «по-другому»? — Тэхён, насколько можно, приподнимается на локтях, чтобы точнее услышать ответ. — Ты же помнишь, как главный герой восхищался устройством своего государства? Ну в самых первых главах. И только потом после встречи с той женщиной начал потихоньку сомневаться во всём, что его окружает. Так вот я думаю, что он ведь был рад всему этому. Ну когда жил при тоталитарном режиме. Там все были подчинены лишь разуму, цифрам и коллективизму, — Чимин поворачивается к койке Тэ, неожиданно серьёзно глядя прямо в глаза, — И они были счастливы, понимаешь? — Тэхён хмурится, пытаясь понять правду своего друга и внезапно открывает свою, — Получается, у нас настолько нет выбора, что мы даже своё счастье не выбираем?