Рассвет на закате

      Драко заплетает волосы Гермионы в плотные косы, целует её в открытую шею, прижимает к груди — плотно и крепко. Драко целует её в щёку, а Гермиона блаженно улыбается.       Он так благодарен своему дому — большому, запутанному, жившему собственной жизнью, наполненному тайнами, что в нём можно спрятать что угодно и кого угодно. Драко прячет за стенами своего дома своё счастье, почти как самый параноидальный параноик, с таким же перфекционизмом, который был присущ Гермионе до войны.       Гермиона его совсем не помнит. Не помнит и себя. Глядя в отражение большого зеркала, она удивляется ему, как котёнок, впервые увидевший себя.       Его Гермиона любит танцевать, петь песни, читать истории и думает, что живёт в сказке. Каждое утро она просыпается, открывает глаза и смотрит на потолок, переливающийся волшебными всполохами звёзд и северного сияния.       Гермиона не знает, что такое северное сияние, но она тянется ко всему живому и тёплому. Прижимается к Драко со всей силы, путается в его волосах и дышит ему в ухо, немного сопя. Драко сонно целует её в висок, щёку, кончик носа и губы. И она ему неловко, не умеючи отвечает. А когда она ему отвечает, у Драко земля уходит из-под ног, он тянется к ней с удвоенной силой и плачет беззвучно. Раскаяние и надежда — именно в этом адском котле он варится.       Когда Драко от неё уходит, а домовиха Долли помогает Гермионе во всём, кормит и следит за ней, в его мире появляются чёрные одеяния и серебряная маска на лице. За ней он скрывает всё самое дорогое, что у него есть, и становится тем самым жестоким Пожирателем, отстраивающим новый мир на руинах старого.       Правда, никто и никогда у Драко не спрашивал, хотел ли он заниматься этим, желал ли носить эти одежды и быть под знаменем Тёмного Лорда.       В этом жестоком мире, в котором счастье невозможно, у Драко всё-таки оно появилось. Счастье напополам с горем. Счастье, спрятанное в самом странном и защищённом поместье в Британии.       Волдеморт обожает Драко. Он поручает ему одну военную компанию за другой. Доверяет ему такие вещи, о которых Ближний круг только мечтает. И Драко знает, отчётливо понимает, что это благодаря только одному Нотту, так сильно радеющему за друга. Если бы не Теодор, а ведь он мог бы и не помогать ему, то Драко был бы где-то за спиной Люциуса, сидящего в самом конце длинного стола и боящегося поднять на Повелителя взгляд.       Драко рад, что Люциус ему уступил Мэнор, а сам перебрался вместе с Нарциссой в старый дом её родителей. А ещё Драко рад, что его окклюменция работает безотказно. В отличии от стихийного легилимента Волдеморта, Драко был стихийным окклюментом — равной ему противоположностью. И его разум был так хорошо запечатан, что проникнуть в него хоть и было возможно, но очень тяжело. А Волдеморт ему доверял и его не боялся. Он никогда не боялся Малфоев.       Драко пользовался порт-ключами. И пока в Британии было мирное и не почерневшее от бесконечных боёв небо, в остальной Европе падали флаги, рушились здания, сдавались правительства. Мир трещал по швам, разносился на куски и крики ужаса стояли в ушах ровно до вечера, когда Драко возвращался домой, используя порт-ключ, а там, на тайном этаже, его ждала Гермиона. Точнее она его даже не ждала, она просто жила там, в своём мире и в незнании.       Драко не верил ни во что. Ни в бога, что вряд ли такое бы допустил, существуй он на самом деле; ни в дьявола потому, что Драко знал того, кто был хуже его в бесконечное количество раз; ни в добро, ни в зло. Драко даже в себя не верил и, как параноик, самолично проверял каждый угол в своём доме, каждый шкаф, каждую щелку, прежде чем подняться на потайной этаж и стянуть с себя груз прожитых часов в самом пекле.       Ему Гермионы не хватает. Не хватает до дрожи, сиплого рваного крика и крови из глотки, до чахоточного кашля и боли в груди, как перед самой настоящей смертью от разрыва сердца.       А она — та, что медленно танцует в полумраке под пластинку с маггловскими романсами, — конечно, не та Гермиона, только оболочка. Она как ребёнок — невинный, беспечный, ласковый. И Драко смотрит на неё потерянно и всё думает о том, что нужно, конечно, изменить её внешность, сделать документы, жениться на ней, перестать её прятать, но с другой стороны ему так страшно это делать, до безумия, ведь потерявшая память, рассудок, но находящаяся в своём теле и живая всё ещё оставалась Гермионой. А отними у неё внешность, что останется?       Гермиона, кажется, замечает его и идёт в его сторону совсем неспешно, а Драко, обрадовавшись её просветлению, шагает к ней навстречу. Но потом он замечает, что смотрит она куда-то не туда, и идёт она не к нему, а только лишь в эту сторону.       И когда они равняются, Драко тянется к её запястью, останавливая возле себя. «Ты — всё, что у меня осталось», — хрипит он, но Гермиона его не слышит потому, что живёт в своём мире, где явь и сон — куда ни посмотри — одно и то же.       Драко рывком притягивает её к груди: от него пахнет пылью, кровью и гарью; от неё тёплым молоком с мёдом, свежестью шампуня из трав и мягкостью шёлковой постели. У него сердце бьётся часто-часто, будто выпрыгивает из груди, а у Гермионы сонливо, едва стучит. И жар Драко согревает заледеневшее тело Гермионы. И мир, который обращается в прах, на мгновение озаряется золотыми лучами заходящего солнца.