A Fragile Ascent // Хрупкое восхождение

Гермиона моргнула. И почувствовала, что Драко целует ее. Еще секунду назад она мыла тарелки в кухне. Теперь они сидели на диване. Ладонь Драко придерживала ее шею, а длинные пальцы нежно скользили по волосам. Его губы были прохладными, сладковатыми на вкус и такими чертовски знакомыми. Гермиона тут же притянула его к себе, со всей возможной силой отвечая на поцелуй, сминая его губы и не позволяя себе плакать. Запустила руку в его волосы, прижалась ближе, ощущая, как его ладонь скользит по талии. А потом пришла в себя. Она отстранилась и чуть ли не отпрыгнула назад. — Прости, — еле слышно прошептала она и смущенно отвернулась. Ее руки были сухими, но кончики пальцев морщились так, словно долгое время были погружены в воду. Гермиона огляделась и заметила, что небо окрасилось в алый под последними лучами закатного солнца. Прошли часы. — Прости, — повторила она и сжала губы, стараясь удержать слезы разочарования. Драко молчал. Только смотрел на нее с печальным, задумчивым выражением лица. — Я тут подумала... — поспешила она заполнить тишину слегка хрипловатым голосом, — комната в Косом Переулке — лучший вариант. Не знаю, почему мы здесь, вряд ли этот коттедж можно назвать для тебя комфортным. В Косом Переулке ты легко сможешь перемещаться, куда захочешь, и перестанешь беспокоиться... Да и вообще я не буду, ну... Сразу нужно было попросить Гарри, просто я не ожидала, что получится... Голос подвел ее, и Гермиона всхлипнула. Затем вскочила. — Гарри подобрал для тебя парочку вариантов. — Она порылась в бумагах на своем столе и собрала стопку буклетов с предложениями аренды в Косом Переулке: — Вот. Просмотри их, выбери что-нибудь. Аппарируешь с моей помощью. Гринготтс уже закрыт, но я подкину денег на пару дней. Захочешь вернуть — можешь послать совой или банковским переводом, просто напомни потом, чтобы я дала тебе номер своего счета. Она бросила стопку рекламок на кофейный столик, развернулась и ринулась вон из комнаты. Схватила с крючка в прихожей тяжелый шерстяной свитер, распахнула дверь и зашагала прочь от коттеджа, на пляж. Чуть не обмочив ноги волной, Гермиона остановилась и принялась бесцельно разглядывать мусор, выброшенный на берег океаном. Сломанные ракушки, коряги, сухие пучки водорослей тут и там. Она повернулась волнам, разбивающимся о берег, и прижала пальцы ко рту, чтобы не закричать. По щекам текли слезы. Губы Драко на ее губах приволокли все тщательно похороненные чувства назад и обрушили на нее, словно волна на берег. Разбили вдребезги всю ложь, которую она повторяла себе. Ложь о том, что ей нужно увидеть его один раз, убедиться, что он в порядке, и все. Но ее приступы не были спровоцированы одним лишь беспокойством — Гермиона скучала по нему, отчаянно скучала. И не понимала, как остро жаждет его, пока не почувствовала его прикосновение. А затем, поцеловав, в полной мере ощутила болезненную привязанность к нему, которой она нескончаемо горела. А она думала, что сможет запереть эти чувства на замок и забыть о них. Гермиона вспомнила, как ощущались ласка его ладоней, мягкость губ. Теплые объятия. И в тот момент — в тот восхитительный момент — она почувствовала, что снова жива. Она забыла уже, каково это: чувствовать, что ты жива. Всего на секунду — а затем жестокая реальность обрушилась на нее. Он целовал ее только потому, что Гермиона снова застыла, чтобы привести в чувство. Что-то оборвалось внутри, когда она вывернулась из его объятий. Он не сделал попытки удержать ее, и в тот миг Гермиону настигло понимание, что дыра, раздираемая в ней когтями, была болью его отсутствия. Словно много месяцев назад их сердца слились воедино. И когда Драко покинул ее, его словно вырвали из ее груди. И с тех пор она истекала кровью. Гермиона смахнула непрошеные слезы и двинулась вдоль линии берега. Что же такое существовало между ними? "Лютая хрень", как он выразился. Так бесповоротно привязавшая их друг к другу. Любовного зелья больше не существовало, Гермиона была уверена. Она ощутила, как противоядие разрушило ту наркотическую преданность — бесконечное, непреодолимое принуждение сделать все, что угодно, чтобы защитить Драко. Прошла отчаянная одержимость, которая заставляла ее предавать и убивать друзей, пока разум разрывался на куски от ужаса вины. Противоядие справилось. Но когда ее сознание наконец обрело контроль, ее отношение к Драко Малфою не изменилось. Любовное зелье не ослепляло, не внушало ей, что Драко идеален. А просто вынуждало любить его в точности такого, каким он и был. Вынуждало даже умереть за него — костьми лечь ради его благополучия. В дни, когда Драко ехидничал или злорадствовал. В дни, когда постепенно его охватывали вина и беспокойство. В дни, когда он медленно открывался ей, становился уязвимым и глубоко привязанным. И в последние дни — когда его переполняло любование ею. Она была свидетелем этой перемены: сначала тотальное игнорирование, а в конце зеркальное отображение ее заботы о нем. И когда любовное зелье исчезло, а Гермиона смогла проанализировать произошедшее, она обнаружила, что по-настоящему полюбила его. Не с безумной собачьей преданностью, а с радостью от самого факта его существования. Это откровение никому не пришлось по душе. Стокгольмский синдром — следствие любовного зелья. Еще один факт в ее коллекцию признаков психического расстройства. Не реальное чувство. Определенно, не реальное. Они продолжили поить ее противоядием. Бесполезно, Гермиона была неуклонна. Почти год она провела в больнице, напичканная разнообразыми зельями, и все думали, что она придет в ярость, когда излечится. Гермиона выпила антидот, и в ту же минуту авроры арестовали Драко, опасаясь, что она уничтожит его, как только ее розовые очки разобьются. Но вопреки всему она продолжала любить его. Казалось, это дурная шутка судьбы. Рон не сдержал слез, узнав об этом. Единственным, кто не выглядел удивленным, был Гарри Поттер. Практически любой другой мужчина во всем мире был бы ей достойным партнером. Любой, но не Драко Малфой. Искренне полюбить кого-то, кого раньше тебя вынуждали любить, — что за извращение. Полюбить своего надзирателя — это уму непостижимо. Человека, ради которого она убивала и мучила своих друзей. Так просто не могло случиться. Но Гермионе было плевать. Плевать, звучало ли это безумно. Плевать, что ее чувства были обречены. Драко был нужен ей. Она мечтала, что он посмотрит на нее без вины во взгляде. Поцелует исключительно потому, что так захотел, а вовсе не чтобы вернуть в реальность. И не потому что извинялся. Но ее мечты ничего не значили. Все было чушью. Если бы Драко и остался с ней, то только мучимый чувством вины и личной ответственности. Гермиона могла допустить, что он любил ее. Но не любовь была бы причиной тому, что он остался бы рядом. Он заслуживал жить собственной жизнью. В отличие от нее, Драко не погряз во всем этом. Он не был сломлен, он мог жить дальше, испытывать счастье. Время стирало все. Он влюбился бы в девушку, которая сделала бы его счастливым. В девушку, которая могла что-то дать ему. Ведь Драко не отвечал за нее, и ее состояние не являлось его провалом. Он сделал все, что было в его силах, чтобы сохранить ее разум неповрежденным, поделился с ней каждой частичкой счастья, которой мог — даже после войны. Он не воспользовался шансом сбежать, а остался заботиться о ней. Провел в больнице бок о бок с ней почти год, помогая выздороветь. И дал ей противоядие, будучи уверенным, что она возненавидит его и попытается убить. В раздробленности ее сознания не было ни капли его вины. Так что если Драко положит свою жизнь на алтарь ее душевной стабильности, это ничего не изменит. Только добавит еще одну бессмысленную жертву безнадежному существованию Гермионы Грейнджер. Таких жертв скопился уже целый список. Драко заслуживал жить своей жизнью. Она обязана была отпустить его. Убедить, что все в порядке, чтобы он смог двигаться дальше и забыть ее. Но Гермиона не понимала как. Не в силах была притвориться достаточно убедительно, что с ней все хорошо. Она толком и не знала уже, как это, когда у тебя все в порядке. Она пыталась, честно пыталась, но каждый раз... Гермиона резко остановилась и разрыдалась. Шли минуты. Когда, наконец, слезы закончились, она вытерла лицо и увидела, что солнце уже опустилось за горизонт. Она постояла чуть-чуть, успокаивая дыхание. Собралась было вернуться в коттедж, обернулась и увидела, что в нескольких футах позади нее стоит Драко. Ее сердце рухнуло в пятки. Как долго он стоял там? — Что ты здесь делаешь? — первой нарушила молчание Гермиона. — Я беспокоился, — ответил Драко и сделал к ней пару шагов. — Не нужно, — Гермиона добавила жесткости в голос. — Я в состоянии позаботиться о себе. Я никогда не захожу в воду, на случай, если я... — ее голос дрогнул. Она всегда старалась избегать слова "диссоциирую". — На случай, если я немного потеряюсь. Она смахнула последние слезы с глаз и выпрямилась. — Ты подобрал подходящее жилье? Гермиона смотрела на него в надежде, что выглядит менее отчаянно, чем чувствует себя. Вероятно, она видела его в последний раз. Так глупо и безответственно с ее стороны было устраивать им встречу, надеясь, что это решит все проблемы. Гермиона только усложнила им обоим жизнь. Разрушила иллюзию. Если бы она держалась в стороне, он спокойно отпустил бы ее. Думая, что она в порядке. Зная, что ее состояние больше не его забота. А она уничтожила для него эту возможность. — Грейнджер, у меня и в мыслях не было оставлять тебя здесь в одиночестве, — ответил он. В горле встал ком. Судя по всему, запасы слез, которые рвались из нее наружу, были поистине безграничны. Она моргнула, пытаясь убрать их. — Ты не ответственен за меня. И я не одинока — Гарри и Рон постоянно приходят в гости. Ты мне не нужен, — ровным голосом возразила Гермиона, переведя взгляд на темнеющий океан. — Почему ты вызвалась стать моим попечителем? — неожиданно спросил он. Его глаза внимательно изучали ее. Она пожала плечами, чувствуя тупую ноющую боль. — Я подумала, может... увижу тебя и что ты в порядке, и станет легче. Нам ведь так и не удалось поговорить. Я попросила тебя остаться и... затем тебя арестовали, вот я и подумала... Помогу тебе — и навсегда закрою этот вопрос. — То есть это было прощание. — Да. Именно так. — Она рассматривала свои ладони. — Грейнджер, я не оставлю тебя здесь одну, — повторил он. — А стоило бы! Правда, стоило. Не хочу, чтобы ты оставался, потому что считаешь, что несешь ответственность за меня! — полувскрикнула она, и ее лицо исказилось от боли. Драко молча смотрел на нее несколько минут. — Грейнджер, когда ты приняла противоядие, почему попросила меня остаться? Внутри нее что-то оборвалось. И она ухватилась за ответ, который содержал достаточно правды, чтобы он поверил. — Я...я видела, как ты изменился, когда мы были вместе. Амортенция не исказила мое восприятие — просто заставила любить тебя. Ты был очень грубым, ненавидел меня. Желал, чтобы Волдеморт убил меня. Был жестоким. И я знала все это, просто продолжала любить тебя, — начала Гермиона, наблюдая, как волны ласкают берег. — Но позже ты перестал ненавидеть меня и начал ощущать вину. Я видела. Ты был добр ко мне, перестал обвинять. И становился все печальнее, когда я начала терять разум — беспокоясь не о себе, а обо мне. А потом ты начал заботиться обо мне. Сначала я думала, что выдумала все это, слишком сильно желая. Но позже поняла, что это было по-настоящему. Начался прилив. Шипящая волна вздыбилась над остальными и разбилась о скалы всего в нескольких футах от них, а затем сползла обратно в океан. — Ты мог бы накачать меня наркотиками, — продолжила Гермиона. — Существуют десятки темных зелий, которые ты мог бы давать мне, чтобы защитить себя. Уверена, ты знал о них. Ты мог бы подсадить меня на одно из них, а затем давать дозу, чтобы сохранить мне жизнь. Использовал бы мою жизненную силу, чтобы погрузить разум в стазис, сберечь от разрушения. И это могло длиться сколь угодно долго, когда бы война ни закончилась. Если бы ты когда-нибудь предложил мне наркотики, я бы не сопротивлялась. Попроси — и я бы даже изготовила их сама. Гермиона бросила на него взгляд украдкой и хотела отвести глаза, но поняла, что не может. Она знала его черты вдоль и поперек, но всегда хотела посмотреть еще. Он был единственным, что стояло перед ее глазами, когда она закрывала их. Даже в кошмарах — он всегда был рядом. Заключение наложило на него свой отпечаток. Тонкая, словно бумага, кожа, обтягивающая кости. Драко выглядел измученным, хоть и пытался скрыть. В сумерках его бледные кожа и волосы, казалось, сияли, а в глазах отражалась гермионина грусть. Так, словно за эти месяцы они стали зеркалами друг для друга. — У тебя было множество способов защитить себя, если бы тебе было на меня плевать, — сказала она. — Только когда ты дал мне противоядие, я наконец поняла, что произошло. Но это не отменило всю твою заботу. И знаешь, мои действия... Я ведь думала, что мои чувства реальны. Но ты — ты начал заботиться обо мне, хотя знал, что я такая только из-за зелья. — То есть все это жалость, — подытожил он, разглядывая океан. Ее сердце разбилось. Гермиона закрыла глаза. Она должна отпустить его. Он мог жить дальше и заслуживал этого. Она вздохнула и послала ему твердый взгляд. — Да, — солгала она. — Ты не заслуживаешь думать, что я ненавижу тебя. — И на этом все? — Драко пристально взглянул на нее. Серебро его глаз блестело и мерцало, словно лунный свет. — На этом все, — подтвердила она. — Просто хотела удостовериться, что ты в порядке, чтобы мы оба могли жить дальше. — И как именно ты планируешь жить дальше? — Я... — она запнулась. Он приблизился к ней с вызовом, опасно сузив глаза. Гермиона отступила, борясь со слезами. Снова. Она попыталась отвести глаза. — Ты не собираешься, — обвинил он. — Просто будешь прятаться здесь до конца жизни. Где "никто не увидит". Пока остальной мир приходит в себя после войны и делает вид, что все закончилось счастливо. — Люди достойны счастливой жизни! — она разозлилась на ехидство и иронию, которые читались в его тоне. — Я бы с радостью жила, как обычный человек, и пусть подавятся все те, кто против. Но я только сломаю чужие жизни — людей, которые будут пытаться мне помочь. Она тяжело дышала. — Так вот что я, по-твоему, должен сделать — забыть все это и двигаться дальше? — Драко сдерживался, но вспыхнувшие глаза выдавали эмоции. — Тебе нужно забыть все это, — рыдала Гермиона, — ты заслужил! Тебя использовали почти так же, как и меня, и я не хочу снова оказаться под твоей опекой... — Ну а я не хочу снова оказаться под твоей защитой, Грейнджер! — огрызнулся он. Она послала ему умоляющий взгляд. — Драко, — ее голос прерывался всхлипами, — просто позволь мне сделать это... Он подошел совсем близко, так, что ей пришлось задрать голову, чтобы смотреть ему в глаза. Ветер бросил волосы ему в лицо, и Гермионе пришлось перебороть желание откинуть их. Пришлось перебороть желание прижаться к нему, уткнуться в грудь и надеяться, что он обнимет ее так, как прежде. — Если это просто жалость, — внезапно сказал он, — если это было прощанием, почему ты ответила на поцелуй? Любовное зелье больше не действует. У тебя не было ни одной причины. Гермиона открыла рот, пытаясь придумать достойное объяснение. Драко не ждал ответа: — Откуда такое непреодолимое желание, чтобы я ушел? Зачем убегать на пляж и рыдать полчаса? Почему... Он внезапно замолчал, словно боясь того, что собирался сказать дальше. — Почему, — начал он дрожащим голосом, — почему ты все еще смотришь на меня так, как тогда, до противоядия? — Я... — Гермиона задохнулась и изо всех сил попыталась придумать ложь. Но не смогла. — Пожалуйста, уходи. Мне больно оттого, что ты здесь. — Почему? — Не вопрос, а требование. — Потому что... — она заревела, словно раненное животное, — я хочу, чтобы ты остался, и ненавижу себя за это! — Почему тебя так пугает, что я останусь? Скажи правду. — Потому что я люблю тебя! — воскликнула Гермиона. Лицо Драко исказилось от ужаса, и он отступил от нее на несколько шагов. — Вот именно... — ее грудь тяжело вздымалась в попытках набрать воздуха. Гермиона усилием воли заставила себя перестать плакать, перетерпеть боль, которая возникла от его отвержения, — именно поэтому я не хотела говорить это. — Но как... — Я говорила, что видела перемены в тебе. К моменту смерти Волдеморта я по-настоящему любила тебя и поэтому... Поэтому попросила остаться. — Это просто побочный эффект, — в отчаянии возразил он, — или дозировка противоядия была неверной. — Орден тоже так решил. Они вливали его в меня снова и снова, пока целители не забили тревогу, потому что зелье стало мешать работе моих внутренних органов. Драко открыл рот, собираясь предложить другую версию, но она перебила его: — Затем они предположили, что это Стокгольмский синдром. Но диагностика показала, что у меня его нет. Я была влюблена в тебя до освобождения. В итоге они заключили: или мои чувства реальны, или эта вера проникла слишком глубоко, чтобы я могла от нее отказаться. Многие придерживались второго варианта, особенно после твоего ухода, когда мои приступы вернулись. Тогда большинство орденцев решили, что я банально сошла с ума. Некоторые настаивали на том, чтобы меня отправили на постоянное лечение в палату Януса Тупия. По их мнению, это было бы гуманно по отношению ко мне. Но Гарри и Уизли не желали ничего слышать. Они помогли мне сдать психологические тесты. Было решено, что я ни для кого не представляю опасности, и поэтому, пока я не пытаюсь избавиться от следящих чар, меня не могут принудительно отправить на лечение. Нет закона, который регулирует, кого тебе позволено любить. Или который запрещал бы диссоциации. Драко выглядел так, словно был на грани нервного срыва. Многие люди смотрели на нее подобным образом. — Скажи, куда тебя переместить в Косом Переулке, и я это сделаю, — сказала она упавшим голосом. Гермиона чувствовала себя на грани приступа. И теперь она хотела этого. В бездну, в бездну... Забыться. Туда, где она перестанет думать. Перестанет чувствовать. Ей просто нужно было как-то заставить его исчезнуть. Если бы он ушел, то уже бы не вернулся. По крайней мере, в течение трех месяцев. И тогда она смогла бы просто... Идти дальше. — Грейнджер, я не брошу тебя здесь. — Его лицо снова приобрело печальное и задумчивое выражение. И это сломало что-то внутри Гермионы. — Ну а я не хочу, чтобы ты был со мной! — яростно заорала она. — Не хочу, чтобы это было из чувства вины и твоей якобы ответственности за меня. Я отказываюсь быть искуплением для тебя! И не желаю, чтобы меня целовали, только чтобы привести в чувство. И чтобы ты притворялся, будто веришь мне, хотя сам думал бы, что я просто разрушена и сошла с ума, и ненавидел себя за это! Я устала от этого. И я лучше буду одна!