Тихие деньки

      Исидор погладил ухо, сначала кошачье, потом своё и, натолкнувшись на привычную пальцам выемку, вздохнул. Отвёл руку, глянул, и сразу же завесился волосами, спугнув кота. В избе никого не было, а посему печку можно было занимать без зазрения совести. На её нагретом боку было хо-ро-шо, а под его собственным боком сворачивался в уютный комок кот.       Хотелось улыбаться от уха до уха и, прилипнув носом к крошечному оконцу, смотреть как метель кружит мириады снежинок. Оконце это, покрытое чудными морозными узорами, давно уже затягивали коровьим пузырём, всё равно дорогое стекло то и дело разбивали соседские дети. Увещеваниям они не внимали, не сечь же их за это. Точнее, отец бы и высек, но Исидору их было жалко. Он бы тоже лез посмотреть на диковинку и тоже бы не понимал, в чём его вина, если он чуть надавил, а оконце уже треснуло.       Одному ребёнку всё ж таки перепало, но только половина, потому что вторую на себе теперь носил сам Исидор. Глупо вышло, если уж думать. Никанор жесток не был, и если бы ребёнок бегал пошустрее, то унёс бы только страх и множество поводов похвастать перед товарищами, а так… Тонкие пальцы только активнее стали обхаживать кошачий тёплый бок, и грустно сделалось, как бывало редко. От тоски верным средством было выйти на мороз, чего делать было нельзя, потому что в избе оставить некого, или же сыграть.       По стенам развешены были все инструменты, о которых только можно было помыслить, а особенно привлекали гусли, отданные в починку. Исидор вздохнул ещё сокрушённее и глянул на ладонь: пальцы у первой фаланги пересекала красная полоса распухшей кожи. Не сыграть чего, не поработать нормально. Он и рад был бы, если б не было этого всего. Отцовского взгляда в особенности. Всё казалось перед их уходом, что отец извиняться станет, и тогда б точно доброго мало было. Кому понравиться вредить другому, даже если без умысла и немного. Исидор знал, что Никанор так же раздосадован был бы, если бы тому мальчишке всыпал-таки, но становиться легче — не становилось.       Лёжа на тёплой печи, легко было перебирать старые и новые воспоминания, взвешивать их в мыслях, будто на ладони, и откладывать, если не нравились. Исидор глянул на кота, перекатился с боку на спину на печке — между голых лопаток тут же обожгло жаром нагретой глины, и стало жалко, что разделся — он, не мудрствуя, втащил на грудь свернувшегося в клубок тёплого кота, который невесть-когда приблудился ко двору, и покрепче укрылся тулупом.       В голову лезли, как водиться, стыдные или просто глупые вещи. Исидор неожиданно отчётливо вспомнил, как плакал, когда ухо сначала обожгло острой болью, а потом оно так же болело ещё дня два. Он от этого покраснел даже, и знал, что краска заливает его с этого злополучного уха, и от этого щекам только горячее становилось. Грустно было вспоминать, как он, своими уже в отрочестве ловкими пальцами, прилаживал струны к инструменту за инструментом, а после склонялся над ними и проводил, слушая негромкие звуки. И как подмастерье предупреждал его, чтобы с тонкими струнами для гуслей осторожен был, а Исидор его не слушал. Струны тогда сорвалось сразу две, и повезло крепко, что обе чудесным образом попали по уху, только вырезав кусочек мяса, но не изуродовав и не оставив полуслепым.       Однако жгучий стыд поднимался в душе всякий раз, как об этом вспоминалось. Хотелось зарыться лицом в кошачью шерсть и переждать собственную глупость. Даже когда его маленького водили к обедне и поп спрашивал, верует ли он и любит ли Бога и Светлого князя, а он врал, не было так стыдно. Оттого ли, что Исидор знать не знал ни князя, ни бога, хоть и враньё почитал за худший проступок, который человеческому существу только доступен? Или оттого что, натыкаясь пальцами на шрам, он каждый раз будто получал напоминание о своей неосмотрительности, которая больше ему не была свойственна? Отвечать на этот вопрос было сложно, да и не хотелось вовсе. Много приятнее было перебирать в пальцах щербатое кошачье ухо, слушать утробное мурчание и улыбаться.