Тихие деньки

Как известно, люди, загнанные в угол, делятся на два типа. Кто-то превращается в аморфный сгусток страха и жалости к себе, а кто-то убеждает себя в том, что, раз терять больше нечего, можно попытаться нанести тому, кто в угол тебя загнал, максимально возможный ущерб. Юра не знал, к какому типу его можно было причислить. Большую часть времени его вообще подобные философские вопросы и не интересовали. Большую часть времени он просто не помнил. Парадокс. Голова была пустой, когда он оставался один, чтобы выполнить какие-то задания. Стоило оказаться в старой компании и привалиться головой к острому плечу, черепушка заполнялась роем непонятно-чего разной степени содержательности и похабности. Только раза с пятидесятого Юра понял, в чём проблема. Он представлял собой помесь идиота со сломанным ксероксом: всё, что оказывалось в его голове теперь – кусочки чужих фраз и идей из прошлого. Может, даже не все из них были чужими, но старого Юры в оболочке не осталось. Не к чему было прикладывать для сравнения. Но был же ещё и третий вид Юриного досуга. На парах он точно думал, больше было просто нечего делать. Но вспомнить, стоило сухофруктам, оживлённым по чьем-то явно злому умыслу, пробурчать «все свободны», становилось нечего. Как можно узнать, злишься ты или не чувствуешь ничего, если ты не помнишь? Всё сводилось к базовой аргументации. Разбудите в три ночи – Юра скажет, даже интонации сохранятся. «Хорошее образование в хорошем вузе – это хорошие шансы получить стажировку, а своих стажёров крупные компании после выпуска берут охотнее. В крайнем случае, будет опыт, это тоже важно. А потом в магистратуру уже можно будет пойти куда угодно. При хорошем доходе можно хоть второй раз на бакалавриат, или вообще куда угодно». Исидор, конечно же, не слышал. Слышал бы – беспокойства точно было бы больше. Что-что, а чуйку Юра не потерял. Было в этих словах что-то неправильное. То, что счастье не в деньгах – это отдельный разговор и не с Яковом его разговаривать. Но было что-то ещё, такое же пустое и серое как в целом Юрино обучение. Как будто, на самом деле, не он один разочаровался, когда чёртов межнар оказался даже не раздражающим. Юра слышал от Никонора пассажи. Мол, главное, чтобы детям нравилось. Всякому родителю приятно видеть своего ребёнка увлечённым. Даже если увлечение странноватое, даже если не очень перспективное. Но это было очень давно, да и представить Якова, всерьёз рассуждающего о чужом счастье, Юра так и не смог. Так что кроме корыстного мотива, который через мозг уже проскакивал будто мусор в завязанном пакете, не было ничего. И это ничего оказывалось хуже, чем самая мерзкая ссора. Хуже, чем самый страшный кошмар, в котором любимые глаза наливались ненавистью. Когда эта простая правда проплыла по реке, у которой Юра слишком долго просидел, вместо трупа его врага, он и проснулся. Без колотящегося сердца, не в поту и даже не поседевшим. Просто проснулся утром за несколько минут до будильника и уставился прямо в потолок. Тяжёлая рука поперёк груди больше грела, чем давила. Волосы не лезли в рот и в целом вообще всё было хорошо. Оставался один единственный вопрос: каким образом так вообще вышло, что Юра даже документы туда, куда хотел, не подал. То есть смирился буквально сразу же, даже не минуты не думал. В какой такой момент его жизни, чудесный в своей абсурдности, аргумент, в котором фигурировало слово «доход», оказался настолько определяющим. И какого чёрта ему даже не неприятна его учёба. Какого чёрта ему на неё плевать?! Заявление было написано. После последней пары спокойно спустился по лестнице, потому что не было того, о чём можно было бы жалеть. Одногруппникам он ничего не сказал. Медкомиссия уже как три месяца сказала, что Юра не годен. Список льгот по олимпиадам обещали опубликовать где-то в начале недели. И, во всяком случае, оставалось больше полугода, чтобы выспаться.